В консультации мы обычно работаем по запросу, ориентируемся на свои экспертные знания. Это действительно ситуация, где есть определенный запрос, должен быть определенный результат, есть более или менее понятное время, которое можно оговорить с точки зрения того, сколько на это потребуется. То есть это более структурированная работа.
А психотерапия для меня отличается от психологического консультирования тем, что само поле терапевтических отношений становится некоторой лабораторией осознавания опыта. То, что относится к проблеме клиента, к его теме, к тому, что беспокоит человека, не просто обсуждается как нечто, происходящее где-то там и тогда. Человек обсуждает это здесь и теперь, и мы можем посмотреть, как прямо здесь и теперь рождаются и возникают некоторые феномены, которые заставляют этого человека чувствовать себя голодным при всех его усилиях как-то накормить себя именно в этой проблемной зоне.
Для меня психотерапия очень связана с понятием терапевтических отношений, с полем диалога между терапевтом и клиентом и с использованием этой площадки терапевтических отношений для осознавания опыта. И, конечно же, это не экспертная ситуация, а ситуация созидания, со-бытия, совместного присутствия. Это площадка, где мы пытаемся встретиться двумя своими феноменологиями в каком-то общем поле человеческой ситуации и понять, что мы можем взять от другого человека, от контакта с ним, от диалога с ним, чтобы расширить свое представление и знание о реальности, о самом себе.
Потому что пока я не встречаю другого человека, все то, что я делаю, есть я. Пока мне кто-то не скажет: вот здесь кончаешься ты, а здесь начинаюсь я, мои границы, мое понимание, моя точка зрения, — до тех пор я не могу по-настоящему обнаружить себя. И вот на этой границе мы выстраиваем какой-то диалог, и за счет того, что есть ты, я могу обнаружить себя. В этом смысле я обнаруживаю себя, натыкаясь на других людей, на их точки зрения, на их границы, и таким образом обнаруживаю контуры себя.
Если ребенка, который очень быстро бежит, постигая мир, ловят, он испытывает противоречивые чувства. С одной стороны, ему очень противно, горько, обидно и злобно, что его поймали и не дали исследовать весь этот мир, который как будто принадлежит ему. А с другой стороны, он радуется, что он не один. В этой ситуации оказывается, что есть какая-то граница, ему говорят: стой. И терапевт выступает такой границей для клиента, потому что мы, как маленькие дети, не можем использовать опыт этой бесконечной беготни для того, чтобы все время обнаруживать границы собственного я.
Как я уже писала в одной из своих статей, можно заплыть в море, пока силы не кончатся, и пойти на дно, таким образом себя обнаружив. Можно сидеть в одиночестве, пока в голову не полезет всякий бред, и таким образом понять, где границы моей переносимости. И так далее. А терапевт служит такой мягкой стенкой, которая помогает обнаружить эту границу, обнаружить себя, обнаружить реальность, обнаружить что-то еще.
Если обратиться к определению психотерапии, которое мне очень нравится, то один из моих учеников как-то долго думал, определяя, что такое психотерапия, а потом сказал: как это объяснить? Клиент, который пришел, очень сильно зафиксирован на том, что у него есть определенное видение ситуации. И психотерапия как будто говорит ему: ты знаешь, не переживай, всегда есть что-то еще. То, чего ты не видишь, не знаешь. Всегда есть что-то еще, другое мнение, другая точка зрения.
С этой точки зрения, конечно, группа очень сильно помогает, потому что мы все это поле дифференцируем по-разному в силу наших психологических различий. И благодаря этим различиям, свету этих разных прожекторов, можем увидеть очень много граней ситуации, которые никогда бы не заметили, если бы смотрели только своей парой глаз.
Поэтому диалог — это не то, что обязательно смягчает конфликт. Меня немного раздражает эта агрессивно-гуманистическая позиция: прекратите конфликты и вступите в диалог. Потому что диалог может быть вполне напряженным, вполне конфликтным, заставляющим выдерживать мнение, с которым я не очень соотношу себя, выдерживать напряжение, несогласие, но при этом оставаться в контакте, видеть другого, слышать другого, присутствовать самому, слышать, что говорят тебе, и пытаться как-то соотнести в пространстве эти точки зрения.
Я сейчас не берусь за такую большую тему, как диалог, но понимаю, что без нее мы никак не можем обойтись, потому что все психотерапевтическое пространство современного мира сейчас так или иначе вокруг этой темы крутится. Какие-то монологические, структуралистские тенденции все больше сходят на нет, а пространство диалога и пространство конкретной человеческой ситуации все больше захватывает профессиональное психотерапевтическое поле.
Немножко о себе. Я сказала, что приехала из Москвы, но в Москве я живу двадцать с небольшим лет, двадцать четыре года, а до этого жила в Питере. Хотя родилась в Москве, большая часть моей жизни прошла в Питере. Я там заканчивала университет, я клинический психолог, там писала диссертацию в психоневрологическом институте Бехтерева у Андрея Евгеньевича Личко, там же работала, начинала работать и вести группы с подростками.
Начинала я с групповой психотерапии, а потом уже переходила к индивидуальной. И мне кажется, что это был хороший путь, потому что я тогда была еще очень юной и плохо понимала, что такое человеческий опыт. А группа всегда обладает некоторой большей мудростью, чем ее ведущий, поэтому у группы всегда хороший котерапевт. Если я что-то не замечу, мне всегда в группе подскажут, что я не заметила, иногда в грубой форме, иногда в более-менее мягкой, интеллигентной, но так или иначе при желании всегда можно использовать группу как котерапевта, если нет рядом котерапевта, с которым тоже можно что-то обсудить.
Начинала работать я с подростками, больными шизофренией, и занималась тем, что сейчас, наверное, в большей степени относится к когнитивно-бихевиоральному подходу. Я пыталась развить у них чувствительность к социальной ситуации и как-то помочь развитию социальных навыков. Но даже тогда меня интересовало не только то, чтобы подростки как-то адаптировались к нашей среде, которая в тот момент считалась нормальной и стабильной. Мне вообще было очень любопытно, кто же такие эти подростки.
Потом я переехала в Москву, вышла замуж, и подумала о том, что мне надо как-то продолжать работать. Я столкнулась с тем, что у меня поначалу не было психотерапевтической практики, а я оказалась человеком, который преподавал очень много разных предметов на факультете психологии Ленинского педагогического университета. Я была таким старым большевиком, который занимался воспоминаниями. И мне в какой-то момент стало ужасно стыдно, потому что я хорошо помню, как один из студентов спросил: вот вы нам рассказываете про психотерапию, про консультирование, а у вас самой есть психологическая практика, чем вы сейчас занимаетесь?
Мне было ужасно стыдно, и я собрала студентов четвертого-пятого курсов и сделала у них такую терапевтическую группу экзистенциального опыта. В тот момент я совершенно не думала ни про гештальт, ни про экзистенциальную традицию. Мне было просто очень важно, чтобы был какой-то живой контакт, живой опыт. И я до сих пор помню этих ребят. Многие из них сейчас хорошие психотерапевты, те, кто прошел через эту лабораторию. Правда, большая часть из них работает в институте гештальта и психодрамы Нифонта Долгополова. Так получилось, потому что мы с Нифонтом вместе работали в этом институте, я там преподавала.
Но самое любопытное заключалось в том, что когда это все происходило, очень многие вещи, которые потом стали для меня важными в гештальт-терапии, уже как будто проживались телесно и опытно, хотя еще не были названы словами. Если я немножко сожму руки, то пространство между ними будет тоньше, а потом в какой-то момент мои ладони встретятся, и все будет сломано. И тогда я должна понимать, что должна считаться с какими-то границами среды, реальности. Иначе я могу очень сильно стиснуть кого-то в своих объятиях и стать такой поглощающей фигурой, уничтожающей близость, вместо того чтобы поддерживать ее хрупкость и нежность.
Очень многие вещи тогда не находили никакого объяснения. Умные слова вроде интроекции, ретрофлексии совершенно для меня тогда не имели значения. Имело значение другое: сама группа, люди, которые были собраны тогда из практикующих психотерапевтов и делились своим опытом. Мне кажется, что я больше тогда училась у группы, чем у наших немецких коллег, которые создавали какую-то реальность, в которой можно было учиться. И до сих пор у меня много благодарности за то, что они как бы вбрасывали нас в какие-то ситуации: а что, если исследовать и это? И мы всей группой набрасывались на это и исследовали.
Конечно, у нас возникали отношения, переживания, споры, потом это находило какое-то небольшое объяснение, но объяснение я не помню. Я помню, что это был поток переживаний и очень большого интереса, любопытства. Меня тогда захватила эта волна, и, наверное, если бы это не было такой лабораторией опыта, а были бы просто толстые тома книг, ничего бы из меня не вышло в плане психотерапии. Наверное, я бы так и осталась человеком, много про это понимающим, но совершенно не умеющим ничего из этого делать.
Я правда думаю, что психотерапия — это больше люди, чем направления, потому что за каждым работающим терапевтом стоит какая-то его уникальная конкретная человеческая ситуация. И когда я разговариваю с человеком и вижу, что он очень близок мне по восприятию реальности, я иногда обнаруживаю, что это гештальтерапевт, иногда — специалист в области нейролингвистического программирования, иногда — просто психолог-эклектик, иногда это может быть психоаналитик. Совершенно не обязательно, что это человек, получивший формально то же самое образование, что и я.
Я думаю, что образование, конечно, очень важно, но важно также и то, откуда мы приходим в эту жизнь: из каких семей, из каких ситуаций, из какой среды, из какой культурной среды, от каких первых учителей, буквально от первых классов. Как нас учили видеть буквы или читать: нам показывали образ, а потом говорили, что вот это буквы, или нам показывали буквы, а мы потом пытались узнать образ? Мне кажется, что это очень сильно формирует то, что потом относится к психотерапевтическому мышлению.
Нам говорили в детстве «или-или»? Наверное, многие помнят эти слова. Или нам говорили какие-то другие слова: посмотри, есть это, и это тоже есть, и вот это тоже есть. То есть нам говорили: и то есть, и другое есть, и на это тоже стоит посмотреть, и туда тоже стоит съездить, и этого человека стоит послушать. Или же было так: или мама, или подруга, или папа, или никуда не пойдешь. Можно ли было, например, любить папу, но не соглашаться с ним, любить маму и подругу, может быть, с равной страстной силой одновременно? Можно ли это было делать или нельзя? Как это формировалось?
Все это относится к терапевтическому мышлению, к тому, что Фриц Перлс в «Эго, голод и агрессия» называл дифференциальным мышлением, способностью находиться в некоторой точке предразличия, в таком условном нуле, с которого мы можем видеть обе стороны процесса. Уже потом, когда я немножко почитала практики дзен-буддизма и узнала, что это является одним из корней гештальт-терапии, я поняла, что в каком-то смысле психотерапевт — это человек, который пропускает через себя огромное количество потоков самых разных ситуаций. И очень важно оставаться толерантным к тому, чтобы не принимать в расщеплении какую-то из сторон спора, а видеть, что просто существует несогласие.
Существует возможность посмотреть на ситуацию из какой-то третьей точки, когда видно и то, и другое. И важны не вина и правота, а то, что существует такое многоправие, существует множественность возможных восприятий реальности. Ко всему этому я приходила постепенно, потому что была девочкой из советского общества. Поэтому для меня, конечно, «или-или» было очень сильным, много было того, чего нельзя, масса интроектов и запретов, нужно было хорошо учиться, быть очень удобной. И с подростками, изучая их, я вместе проходила подростковый кризис.
Это были довольно забавные ситуации, когда очень многие вещи, становясь психотерапевтом, я понимала как нечто, что невозможно не прожить, невозможно только прочитать. Можно прожить, а если не проживешь, то никогда и не сможешь это прожить вместе со своим клиентом. Поэтому нужна личная терапия. И в этом отношении на вчерашний вопрос «как быть?» я бы ответила: вот так и быть. Так и быть.
Я немножко не о том сейчас рассказываю, о чем хотела, но тем не менее думаю, что какое-то начало должно было быть. Теоретическое поле гештальт-терапии — вот то, чему я хотела посвятить сегодняшнюю лекцию. И то, что я задумалась о теоретическом поле гештальт-терапии, для меня во многом связано с тем, что я очень часто в группах встречаюсь с тем, что люди, даже заканчивающие программы не только базового курса второй ступени, но и третьей ступени, то есть уже вроде бы супервизоры и сами иногда начинающие вести группы или обладающие какой-то подготовкой в области преподавания гештальт-терапии, не могут связать между собой разные куски этой теории.
А один из очень важных принципов гештальт-подхода — это холистичность, целостность, то, что все со всем связано. Для меня теория гештальт-терапии всегда напоминала какой-то круглый зал, вокруг которого существует коридор с множеством дверей. В какую дверь ни войдешь, все равно попадешь в ядро этой теории. Можно пойти через механизмы сопротивления, можно через теорию полярностей, можно через теорию парадоксальных изменений, можно через феноменологию и другие философские принципы гештальт-подхода. И обо всем этом вроде бы надо сегодня рассказать. У меня есть три дня, и я думаю, что за три дня я успею что-то рассказать.
Но для меня очень любопытно то, что есть вещи, которые для многих людей звучат абсолютно разрозненно: механизмы сопротивления, цикл опыта, терапевтические отношения в гештальт-терапии, полярности, феноменология, теория поля. Как все это связано? Можно ли об этом рассказывать не разрозненно, а понимать, как это все связано вместе? Как соотносимо это друг с другом? Контакт, осознавание, граница контакта, Self-процесс, цикл опыта — в общем, все что угодно, любые слова, которые можно было бы назвать из теории гештальт-терапии. Как их связать друг с другом? Это что-то про одно и то же или это просто набор текстов, которые надо изучить, знать и использовать?
У меня появилась потребность как-то это все между собой связать. Задача, конечно, очень непростая, потому что такого текста, который бы это все связывал воедино, я ни разу не видела. Возможно, он где-то есть. Возможно, кто-то уже эту работу сделал, и, возможно, не один раз. Но я, к сожалению, не знакома с этими людьми и этих книг не читала. Поэтому я скажу то, что думаю. Это не значит, что это истина в последней инстанции. Это значит только, что я призываю вас подумать и попробовать связать это самим. Может быть, у вас в головах это свяжется как-то по-другому. Если это свяжется по-другому, это будет хорошо, потому что до сих пор очень часто это и постигалось как какие-то разные куски.
Для меня когда-то все это тоже постигалось как какие-то разные куски. А потом оказалось, что все это, по сути, одно и то же, и все это связано с границей. И когда меня спрашивают, что же такое гештальт-терапия, если сказать об этом очень просто и очень коротко, я отвечаю так, чтобы это было понятно человеческому уху, не замутненному различными теориями. Каждый из нас живет, и у каждого есть какая-то мелодия собственного бытия в этом мире. И когда мы нарушаем эту мелодию, мы чувствуем, что предаем себя, что как-то выпадаем из собственной жизни, берем фальшивую ноту, чувствуем стыд. И хорошо бы вернуться к этой мелодии. Тогда возникает ощущение присутствия в собственной жизни, спокойствия, умиротворения, гармонии, целостности. Вот этим и занимается гештальт-терапия: она помогает человеку лучше присутствовать в собственной жизни, быть чувствительным к мелодии собственного бытия.
Эта мелодия играется на разных инструментах, с разной мощностью ударных, струнных и прочих. У кого-то она связана с определенными повторениями, у кого-то все время должна содержать элементы новизны, но с возвращением к каким-то повторяющимся петлям — у кого-то через большие периоды времени, у кого-то через маленькие. Есть люди более больших масштабов, есть более тревожно-суетливые. Это не значит, что кто-то лучше, а кто-то хуже. Это просто значит, что люди разные. И вот эта кривая контакта самым интересным образом и есть то, что потом было описано как распределенная по времени энергия Self-процесса, наша любимая кривая, которую мы называем циклом опыта. Она состоит из преконтакта, зоны контактирования, зоны полного контакта и зоны постконтакта.
Я сейчас специально останавливаюсь на этом, потому что понимаю: вы находитесь на разных стадиях обучения, и для кого-то из вас какие-то слова могут требовать пояснения. Если пояснения нужны, на этом надо останавливаться и рассказывать подробнее. Потому что для меня, например, как для практикующего терапевта, обнаружение целостности этих картинок имело колоссальное значение. Почему? Потому что у нас очень много интуитивно работающих терапевтов, которые что-то делают, но потом объяснить, что именно они делают, не могут. Они что-то видят, слышат, чувствуют, интуитивно оказываются в зоне напряжения клиента, что-то там обсуждают, клиент вдруг что-то понимает и благодарит. А потом супервизор спрашивает терапевта: расскажи, пожалуйста, о своей работе, что ты делал? И выясняется, что работать этот человек может, а быть в профессиональном сообществе — нет.
То есть участвовать в семинаре по разбору сложных ситуаций невозможно, потому что нет владения тем языком, на котором вообще можно обсуждать сложные случаи. Я могу очень долго пыжиться, таращить глаза, надувать щеки и говорить: ну понимаете, это так сложно. А меня будут интеллигентно спрашивать: это что? И я буду отвечать: ну вы же должны меня понять, вы же люди, вы же гуманисты, в конце концов. Но люди меня не понимают, потому что они не понимают, о чем я говорю. Они спрашивают: на какой стадии цикла контакта, цикла опыта проходит ваша работа? Может быть, ты забежала немного вперед и поэтому столкнулась со стыдом? А я отвечаю: а что такое цикл опыта? Я не знаю, что такое кривая контакта. При чем тут стыд? И вот здесь становится видно, что есть моменты, когда нужно учиться просто языку, на котором надо разговаривать. Это и есть наш аналитический язык, тот язык, на котором мы можем не только разговаривать с коллегами, но и разговаривать внутри себя, объясняя себе и квалифицируя ту проблематику, с которой сталкиваемся.
Почему эта культура нужна? Потому что когда вы будете проходить сертификацию, от вас потребуется не просто чувствительность к своим проблемам и напряженным зонам, которые относятся к супервизии. Никто не будет заниматься с вами супервизией на сертификации. На сертификации будут заниматься совершенно другим. Будут проверять вашу способность к процесс-анализу, способность обсуждать с другим терапевтом свою работу, владение языком теоретических базовых конструктов гештальт-терапии, возможность на этом языке проанализировать свою работу с коллегой. Вот что будет проверяться. И мне кажется, что после лекции полезно было бы больше поговорить именно об этом, поработать и поанализировать именно в этом ключе.
Потому что супервизия — это все-таки немного другое. Супервизия относится к запросу терапевта. А процесс-анализ — это возможность проанализировать ситуацию в целом, некоторый разбор полетов. Супервизия — это то место, где я осталась разрушенной, недоумевающей, растерянной, пораненной, взволнованной, особенно заинтересованной, чего-то не понимающей и нуждающейся в помощи коллеги, чтобы в диалоге все это исследовать и прояснить. А процесс-анализ — это возможность понять, насколько мы одинаково видим реальность, возможность соотнести наши точки зрения на реальность этой конкретной работы. Это совершенно не означает, что вы должны убрать свои чувства. Но вы должны точно понимать, что эти чувства означают для вашей работы.
Например, это могут быть чувства, связанные с тем, что вы переживаете за клиента то, что он сам не может выразить. У вас единое поле человеческой ситуации, и вы как будто принуждены переживать эти чувства за клиента: он это переживает, но высказать не может. Или это могут быть чувства ближайшего окружения, которые возникают вокруг этого клиента в жизни, но люди из хорошего отношения к нему никогда ему об этом не говорят. И, может быть, вы будете первым, кто даст ему обратную связь о том, какие чувства возникают у ближайшего окружения. Но если вы испытываете какие-то чувства в работе, вы должны всегда уметь объяснить, что означает то, что вы испытываете это чувство, как вы можете и зачем можете об этом говорить с клиентом. И нужно ли вообще об этом говорить.
Потому что если, например, я страшно устала, чувствую, что уже хочу уходить из профессии, ко мне приходят люди один за другим, а я чувствую глухую ненависть и раздражение, то, скорее всего, это относится к моей жизни, а не к жизни клиента. И тогда вопрос в том, как я могу дифференцировать свою собственную ситуацию и чувствительность к тому, что меня одолели мои собственные фигуры напряжения, от тех фигур напряжения, которые принес мне клиент и к которым я могу обладать определенной чувствительностью, но которые не заряжены настолько, чтобы меня вырубать, выбивать из колеи, лишать возможности работать, потому что это уже раны моей сегодняшней жизни. Это очень интересная вещь. По сути, долгое обучение психотерапии — это обучение тому, как все это разделять, понимать и уметь об этом разговаривать.
Прежде всего, конечно, с клиентами, потому что психотерапия нужна не для того, чтобы с кем-то где-то поработать, неизвестно зачем, а потом обсудить это с коллегами. То есть не для того, чтобы не быть хорошим психотерапевтом, а слыть хорошим психотерапевтом. Конечно, лучше быть хорошим терапевтом, чем слыть, это вызывает больше уважения. Но лучше и быть, и слыть, потому что если вы хотите, чтобы у вас формировалась профессиональная идентичность, то она формируется из двух источников. Во-первых, ко мне приходят клиенты, и зачем-то они ко мне приходят, и этим они делают меня терапевтом. Терапевт — это тот, у кого есть клиенты, которые регулярно к нему приходят и подтверждают, что он терапевт. Но терапевт — это еще и тот, кто способен предъявить и обсудить свою работу с коллегами. И вот эта коллегиальность профессионального поля, этой терапевтической ситуации уже как коллегиального поля, создает безопасность, возможность действительно чувствовать себя в своей среде принятым, понятым, распознанным.
И когда терапевт теряет терапевтическую позицию, собственно говоря, не в этом проблема сертификации. Сертификация — не показательное выступление по фигурному катанию, где вы должны откатать программу на шесть баллов за технику и артистизм. Вопрос в том, можете ли вы объяснить, почему вы теряете терапевтическую позицию. Вы должны в разговоре с супервизором показать, что понимаете, что делаете, и понимаете свои ограничения. Для меня профессионализм связан именно с осознаванием своих ограничений. Раньше я думала, что он связан с осознаванием своих возможностей. Теперь я понимаю, что прежде всего — с осознаванием своих ограничений.
С другой стороны, все это очень хорошо соотносится с теорией двух страхов: все человеческие отношения находятся между двумя страхами — не отбежать слишком далеко и не приблизиться слишком близко. И вся человеческая история тоже находится между двумя кризисами — между подростковым кризисом и кризисом среднего возраста. Когда подросток ошеломлен своими возможностями, а потом человек где-то после сорока все больше сталкивается со своими ограничениями. И вся человеческая история как раз связана с тем, что мы оказываемся чувствительны и к тому, и к другому, к этой зоне человеческих отношений, к этой зоне человеческой ситуации.
И вот к чему я все это говорю. Когда я рассказываю вам, что все это одно и то же, что это и есть Self-процесс, который переходит сюда, что вот эта кривая и эта кривая — одно и то же, я имею в виду следующее. Что такое эта кривая? Это то, как мы выстраиваем контакт. Как именно мы выбираем способ быть в данный момент нашей жизни в этой конкретной ситуации. Как мы выступаем феноменом границы, создавая эту границу работой Ego-функции. Создавая этот сантиметр, участок, миллиметр границы, как мы берем ноту в мелодии нашего бытия. Это все одно и то же. Для меня эти вещи оказались связанными.
И когда мы говорим, например, про механизмы сопротивления, когда говорим, что у нас есть интроекция, конфлюэнция, проекция, ретрофлексия, то что тогда получается? Что такое, например, эготизм? Я начну с самого сложного механизма. Эготизм — это фиксация в одной точке. Когда я не чувствительна ни к биологии, ни к географии, ни к моим организмическим феноменам, ни к культурно-социально-историческим, географическим, средовым, контекстуальным условиям. Когда я зафиксирована только на том, что нужно все проконтролировать. Я как будто превращаю свою жизнь в точку.
Почему людям, у которых есть некоторые признаки клинического нарциссизма и про которых говорят, что они эготичны, так плохо? Потому что плохо быть точкой, изолированной от всей реальности. Когда жизнь человека превращается в точку, которая смотрит внутрь самой себя, там ничего нет. Мир находится вокруг нас, а не внутри. А наш внутренний мир, наша психика — это слепок внешней реальности. Конечно, существуют различия между внутренней и внешней реальностью, и это различие как раз и называется человеческой личностью. Оно состоит из набора механизмов саморегуляции, с помощью которых мы поддерживаем свое отличие от окружающей среды, включая различные механизмы саморегуляции.
Но другой вопрос: работают ли эти механизмы потому, что я просто принадлежу толпе, или потому, что я делаю усилие? Есть понятие надситуативной активности — это термин Вадима Артуровича Петровского. Когда я не просто флюгер на ветру, не просто попадаю в поле отношений, куда меня волна несет, и это и есть я, а обладаю возможностью сформировать собственную этику, сделать усилие надситуативной активности. И, не теряя чувствительности к полевой заряженности, к заряженности ситуации, я чему-то говорю «нет», поднимаюсь над ситуацией и реализую трансцендентную природу этики. Потому что трансцендентная природа этики означает мое отношение с самой собой по поводу моего отношения с другими людьми.
Это то, что означает способность видеть всю ситуацию своих отношений с другим человеком с точки зрения некоторого измерения, которое Мартин Бубер вводил как божественную сущность, а в более прагматичных теориях, например у Виктора Франкла, это называется совестью. Иногда это называется стыдом в его позитивной функции — стыдом как регулятором аутентичности, и так далее. И если вернуться к вопросу о том, что такое механизм сопротивления, то нужно посмотреть, каким образом с этой волнообразной линией соотносится теория Self.
Если у нас есть Self-процесс, если у нас есть работа Ego-функции, то Ego-функция — это не весь Self-процесс. Она не означает, что вся энергия сведена к усиленной работе только Ego-функции. Когда это не превращается в эготизм? Тогда, когда Ego-функция — просто строитель этой кривой, строитель каждого миллиметра этой кривой. Ego-функция получает информацию от функции Id. Здесь у нас организм, здесь у нас среда, здесь у нас биология, здесь география, социальность, культура, история. Но Ego-функция получает информацию не только от функции Id, она получает информацию и от функции Personality.
Интересно, что в этой схеме функция Personality находится в среде, и для меня это сейчас очевидно. Потому что когда я реализую определенные стереотипы, правила, я в большей степени работаю в модальности принадлежности среде: я есть часть среды. А если в этой ситуации в большей степени работает функция Id, то я как бы больше нахожусь в модальности феноменологии моего организма. И вот периодически что происходит с этой кривой? Мы то становимся более психотическими: эта штука у нас как будто исчезает, кривая, например, уходит в сторону организма, и мы выдаем какое-то количество аффективных реакций. Id-функция захватывает. В этом смысле мы как будто приглашаем социальную среду: обратите на нас, пожалуйста, особое внимание.
Или по какой-то причине теряется работа Ego-функции потому, что мы очень сильно начинаем загибаться в сторону функции Personality. И тогда что происходит? Эта кривая у нас идет то в психотическую сторону, то в невротическую сторону. Она не является такой милой кривой, которая все время более или менее сама себя воспроизводит, потому что мы очень чувствительны к мелодии собственного бытия, очень аутентичны, используем стыд как регулятор аутентичности, обладаем этикой, совестью, всегда все хорошо осознаем и так далее. Ничего подобного. Мы периодически теряем контроль над собой, взрываемся, то наорем на кого-нибудь, то вдруг поступим стереотипно, а после этого как-то стыдно. Но так или иначе, когда мы нарушаем этот баланс, энергия начинает устремляться туда, пытаясь его обратно восстановить и выровнять.
Потому что если мы не пытаемся, не даем этой энергии возможность свободно циркулировать, выравнивая баланс между функцией Id, функцией Personality и функцией Ego, тогда, если эти вещи начинают нас изолировать, если они начинают изолироваться друг от друга и энергия перестает попадать на границу контакта, мы имеем либо психоз, либо тяжелый невроз. Невроз — тогда, когда мы, собственно, состоим из правил, из каких-то кусков чужого опыта и не можем использовать это для построения актуальной ткани своей живой ситуации. А психотиками мы становимся тогда, когда энергия, чувствительность этой среды, после того как мы сделали этот вираж, не восстанавливается, а замыкается.
Это в свое время действительно хорошо было описано на примере динамики человека, который все силы тратит на то, чтобы быть там, где на данный момент его тело не присутствует. Но все его импульсы устремлены на то, чтобы удовлетворять потребности среды. И тогда, если мы говорим про свободу в смысле «мне неважно ни одно, неважно ни другое», то парадоксально: фиксация на свободе приводит к крайней изоляции.
И тут мы опять начинаем вспоминать, что такое терапевтическое мышление. Терапевтическое мышление — это способность видеть полярности. Способность интегрировать полярности, видеть полярности в их дезинтегрированном, расщепленном виде. Способность выдерживать напряжение этого расщепления. То есть нет больших хамов, чем застенчивые люди. Если человек очень сильно борется за независимость, значит, он очень сильно к чему-то привязан. Если сильно кричит о правде, скорее всего, в чем-то врет. О верности кричат тогда, когда очень хочется предаться. О большой любви вывешивают плакаты, когда совсем плохо.
Попробуйте покрутить в своей голове то, что действительно соотносится с теорией полярности, с целостностью, с интегративностью терапевтического мышления. Еще одна важная вещь в гештальт-терапии — это полярность. Я оказываюсь некоторой составляющей, интегрирующей конгломерат противоположных черт. И по этим осям разных полярностей — красота и уродство, ум и глупость, доброта и злость, и так далее — я формирую какой-то образ себя, который считаю приемлемым включить в образ Я.
Вот моя свобода скольжения по этим осям. И эта свобода, конечно, очень сильно соотносится с верностью моей кривой бытия. Очень хочется поговорить о позитивной стороне одиночества, как это было вчера, но сегодня я не могу. Помните, как у Андрея Болконского в разговоре с Пьером Безуховым, когда Наташа от него сбежала с Курагиным? «Ну как же, — говорит Пьер, — ты же сам говорил, Андрей, что падшую женщину надо понять, надо простить». А он отвечает: «Да, я говорил, что надо понять, надо простить, но я не говорил, что я могу. Я не могу».
Вот есть образ Я, а есть кривая бытия. Есть терапевты, которые говорят, что они что-то делают, а есть то, что они делают на самом деле. Например, чем меня страшно удивляет Маргарита Спаньоло Лоб, я так немножко ее по-дружески покритикую: она из всех гештальтерапевтов, приезжавших к нам в Россию, больше всех борется с теорией переноса в гештальт-терапии. Она больше всех говорит о том, что это Я—Ты отношения, что это непосредственно только это и есть, и зачем теория переноса. И когда я, или Данила, или еще кто-нибудь начинает ей говорить: ну послушайте, есть же психоанализ, есть эти слова, почему же их считать такими ругательными, можно же их употреблять, — она кричит: не нужно, не нужны нам все эти слова.
При этом из всех гештальтерапевтов, которых я видела, она больше всего работает в психоаналитической парадигме. Реально работает: формируя перенос, используя его. Она очень хорошо работает, это прекрасный терапевт, но на словах она это отрицает. Это совершенно не говорит о том, что она плохо работает. Просто в этом отношении почему-то у нее существует какая-то непримиримость, связанная с тем, что почему-то надо от психоанализа откреститься. Хотя большинство людей сейчас понимают, что происходит сближение различных психотерапевтических традиций, что современный психоанализ — это уже идеологическая система, системная терапия, которая строится на теории интерсубъективности, далеко ушедшая от объектной интерпретации, далеко ушедшая от кушетки, далеко ушедшая от всех этих парадигм ортодоксального психоанализа.
Если вы помните, раньше контрперенос во времена раннего психоанализа считался ошибкой терапевта, а теперь считается одним из рычагов работы. Более того, это попало в гештальт-терапию как то, что мы используем свой контрперенос как ключ к фигурам избегания клиента. Другой вопрос, что надо посмотреть в своей личной терапии, не является ли это вашей собственной фигурой. Но если вы способны включать терапевтическое мышление, если вы способны видеть разные стороны процесса, если вы не чувствуете, что вас сносит, например, в любовном треугольнике принять чью-то сторону против кого-то, если, работая с парой, вы не можете, условно говоря, смотреть на носок своего ботинка, а упоенно, например, слушаете мужа или жену, а на другого смотрите с некоторой плохо скрываемой неприязнью, значит, у вас терапевтическое мышление не работает.
А если вы можете смотреть на носок своего ботинка, просто понимая, что вот пришли два человека, которые говорят про разную правду этой ситуации, что с пяти разных углов семья рассказывает одно и то же событие, которое в ней происходит, значит, терапевтическое мышление работает. Если вы с интересом слушаете новую версию правды, а не с раздражением: «уже все понятно, а теперь он еще чего-то говорит, а мне уже все понятно», — значит, работает. То есть если вы свободно скользите по этим полярностям, если вы определяете свою целостность как способность выдерживать собственную расщепленность и дезинтегрированность, тогда это и есть терапевтическое мышление.
Например, я люблю этого человека, но от него сейчас не очень хорошо пахнет. И то существует, и другое, но я люблю его не меньше, хотя отвратительно ужасно. И то есть, и другое есть. Терапевтическое мышление — это «и то, и другое». Я недаром это нарисовала на листе, потому что либо мы это, либо это, хотя, конечно, оно может у нас быть и там, и здесь, и где угодно. Но в любом случае все равно есть некоторое поле. А само по себе понятие поля создается заряженностью пространства, разницей потенциалов.
Дальше мы можем смотреть на это как на физическую реальность, как ее рассматривал Курт Левин, или как на поле человеческой ситуации, как на заряженность ситуации энергией человеческих отношений, которые состоят в том, что люди очень по-разному относятся к одному и тому же факту. Это разные отношения, и это и есть отношения. То, что мы называем человеческими отношениями, — это все время некоторая дискретная попытка восстановить прерванное слияние в силу наших различий. Но слияние мгновенно, а различие постоянно. И поэтому, как еще писал Хайдеггер, мы обречены стремиться друг к другу, но никогда друг друга не постигнем до конца. Твое ты бесконечно. И это бесконечно печально. Но это и прекрасно, потому что иначе никого бы не было.
Коммунизм не построили, потому что думали, что у всех все будет, а иначе ни у кого бы ничего не было. Теперь пытаемся, чтобы у нас что-то было, но когда у кого-то что-то есть, тоже ничего не получается. Но это уже неважно, это уже эготические реакции. Если вернуться к теории полярности, получается такая вещь. Я в свое время взяла циркуль и провела в самой дальней точке круг. И что получилось? По большому счету, какая разница, какой из полярностей я отдаю свою энергию. Главное — выраженность энергии моего Self-процесса. Если я могу с очень большой страстью кого-то обвинять, значит, я с такой же страстью могу кого-то и оправдывать. Ровно с такой же страстью.
Потому что вся эта красная масса — это вся наша энергия, проживаемая нами жизнью, спроецированная на окружающий мир. Если человек очень совестливый и не очень агрессивно проецирует на окружающий мир, это превращается в психосоматические заболевания, потому что тогда это будет оставаться внутри тела. Он будет это проецировать на нарушение деятельности организма. Но куда-то же эта энергия должна быть затрачена. Вы посмотрите, какое огромное количество энергии Self вообще остается незадействованным в жизни человека. Она же должна куда-то пойти, на что-то должна быть потрачена. Значит, на что-то будет потрачена. Смотрите, с чем пришел к вам этот человек. Скорее всего, на то и потрачена.
Я всегда говорю, что астеники — это очень могучие люди. Надо же поддерживать себя в таком виде. Понимаете, каждый день сколько сил надо тратить вообще. И вот здесь становится понятно, как эти части соотносятся с целостностью, как это соотносится с энергией Self-процесса. И я вам еще не рассказала, как это все связано с инфлюэнцией, проекцией, интроекцией. Понятное дело, как эти вещи нарушают деятельность. Понятно, что интроекция находится здесь. Ретрофлексия, понятное дело, находится тут. Проекция находится здесь. Конфлюэнция — это вообще размывание, отсутствие границ.
То есть это одна из возможностей посмотреть на теорию Self немного с этой точки зрения. И кроме того, здесь еще одно слово — процесс — конечно, очень важно. Если говорить про теорию гештальт-терапии, то дефлексии вообще в этой логике нет. Дефлексию придумали полстеры. Дефлексия — это другая логика, это больше похоже на сублимацию. Это когда вместо потребности А я удовлетворяю потребность Б, но задействую на это ту же самую энергию Self-процесса. Но она находится в другой логике. Она может быть где угодно: в зоне конфлюэнции, в другой зоне.
Если мы, например, говорим, что выходу из преконтакта препятствует конфлюэнция, то на границе преконтакта и зоны контактирования находится интроекция. Это как раз некоторый риск выйти, быть спонтанным в окружающей среде. Вот здесь будет у нас внутренний мир, а вот будет внешний. И интроекция — это когда человек с риском выходит во внешний мир. Проекция — когда он уже во внешнем мире, деваться ему некуда, а у него масса незавершенных напряжений, и он проецирует эти напряжения на внешний мир, свои же собственные.
Соответственно, здесь у нас находится ретрофлексия — при переходе от зоны контактирования в зону полного контакта. А эготизм у нас уже находится там, где, по идее, должно пройти переживание того, что я уже что-то делаю. Например, я подошла к этому человеку и начинаю говорить. И вдруг я начинаю думать: а правильно ли я сейчас говорю по-английски с этим человеком? У меня нарушается речь. Или я начала уже читать лекцию, и вдруг начинаю думать: а правильно ли я читаю лекцию, с того ли я начала? Я начинаю сбиваться, все время вспоминать какие-то книги, какие-то выдержки из текстов, какие-то имена. И вы никак не можете понять, о чем я говорю. У меня идет чистое эготическое прерывание.
Лекция уже идет, но я контролирую, как я ее читаю. То есть это тогда, когда у меня уже, по сути дела, процесс пошел, я уже вошла в контакт с аудиторией по поводу лекции. Эготизм не во внешнем мире. Он — точка фиксации этой кривой, по сути дела. Я останавливаю жизнь. Что такое эготизм? Это остановка жизни.
