Гештальт-лекторий

Лекция из Гештальт-Лектория:

110. Калитиевская Елена. Личная философия гештальт-терапевта часть 1. Хабаровск. 2012.

О тексте

Данный текст является «сырой» транскрибированной версией данного аудио. Создан с использованием автоматизированных инструментов расшифровки, поэтому возможны неточности и ошибки. Текст предназначен исключительно для общего ознакомления с содержанием аудиозаписи и не заменяет оригинальное выступление. Обработанную с помощью ИИ лекцию вы можете прочитать по ссылке

110. Калитиевская Елена. Личная философия гештальт-терапевта часть 1. Хабаровск. 2012.

В общем, мы работаем в консультации по запросу, ориентируемся на свои знания экспертные. И действительно, в общем, это та ситуация, где есть определенный запрос, должен быть определенный результат, есть определенное возможное время, которое можно оговорить с точки зрения того, сколько времени на это потребуется, и так далее, и так далее. То есть, такая более структурированная работа. А психотерапия для меня отличается от психологического консультирования тем, что само поле терапевтических отношений становится некоторой лабораторией осознавания опыта, когда то, что относится к проблеме клиента, к теме клиента, к тому, что как-то беспокоит человека, не просто обсуждается нами, да, вот что-то там и тогда, да, вот оно беспокоит человека, но вот он обсуждает это здесь и теперь. Мы можем посмотреть, как прямо здесь и теперь рождаются, возникают некоторые феномены, которые заставляют этого человека чувствовать себя голодным при ощущении усилий по тому, чтобы как-то накормить себя именно в этой какой-то проблемной зоне ситуации. То есть, для меня все-таки психотерапия очень связана с понятием терапевтических отношений, полем диалога между терапевтом и клиентом, и использование этой площадки терапевтических отношений для осознавания опыта. И для меня, конечно же, это не экспертная ситуация, а это ситуация созидания, со-бытия, совместного присутствия. Это площадка, когда мы пытаемся встретиться двумя своими феноменологиями в каком-то общем поле человеческой ситуации и понять для себя, что мы можем взять от другого человека, от контакта с ним, от диалога с ним для того, чтобы расширить наше представление и знание о реальности, о самом себе. Потому что пока я не встречаю другого человека, все то, что я делаю, есть я. Пока мне кто-то не скажет, что вот здесь кончаешься ты, здесь начинаются я, мои границы, мое понимание, моя точка зрения, здесь твое я заканчивается, здесь начинается мое. И вот на этой границе мы выстраиваем какой-то диалог, и за счет того, что есть ты, я могу обнаружить себя. То есть в этом смысле я обнаруживаю себя, натыкаясь на других людей, на их точки зрения, на их границы, и таким образом я обнаруживаю контуры себя. Если ребенка, который очень быстро бежит, постигая мир, ловят, он испытывает противоречивые чувства. С одной стороны, ему очень противно, горько и обидно, и злобно, что его поймали и не дали ему исследовать весь этот мир, который принадлежит ему. А с другой стороны, радуется, что он не один. В этой ситуации оказывается, есть какая-то граница, к нему говорят, стой. И вот терапевт, он выступает вот такой вот границей для клиента, потому что мы, как маленькие дети, не можем использовать вот такой вот опыт вот этой беготни для того, чтобы все время обнаруживать границы собственного я. Ну, как я уже писала в одной из статей своих, можно заплыть в море, пока силы не кончатся и пойти на дно, но таким образом себя обнаружить. Сидеть в одиночестве, пока всякий бред в голову не полезет, и таким образом понять, где границы вообще моей переносимости. И так далее, и так далее. А вот терапевт служит такой мягкой стенкой, которая помогает как-то обнаружить вот эту границу, обнаружить себя, обнаружить реальность, обнаружить что-то еще. То есть вот если обратиться к определению психотерапии, которое мне очень нравится, у одного из моих учеников, он как-то долго думал, определяя, что такое психотерапия, потом он говорит, ну как, говорит, объяснить. Клиенту, который пришел, очень сильно зафиксирован. На том, что вот у него есть определенное какое-то видение ситуации, он говорит, ты знаешь, не переживай, всегда есть что-то еще. То, чего ты не видишь, не знаешь, всегда есть что-то еще другое. Мнение, другая точка зрения. С этой точки зрения, конечно, группа очень сильно помогает, потому что мы вот это поле дифференцируем все по-разному, но в силу наших психологических различий. И благодаря этим психологическим различиям, свету этих разных прожекторов, можем увидеть очень много граней ситуации, которые никогда бы не заметили, если бы смотрели только своей парой глаз. Поэтому, конечно же, диалог это не то, что обязательно смягчает конфликт. Меня немного раздражает вот эта агрессивно-гуманистическая позиция, что прекратите конфликты и вступите в диалог. Потому что диалог может быть вполне напряженным, вполне конфликтным, заставляющим выдерживать мнение, с которым я не очень как-то все соотношу, напряжение, несогласие, но при этом оставаться в контакте, видеть другого, слышать другого, присутствовать самому, слышать, что говорят тебе, и пытаться как-то соотнести в пространстве эти точки зрения. Я сейчас не берусь за то, чтобы как-то браться за такую большую тему, как диалог, но тем не менее я понимаю, что без этой темы мы как-то обойтись совершенно никак не можем, потому что, собственно, все психотерапевтическое пространство современного мира, оно сейчас как-то вокруг этой темы диалога крутится. То есть какие-то монологические, структуралистские тенденции сейчас как-то все больше и больше сходят на нет, а пространство диалога и пространство какой-то конкретной человеческой ситуации все больше и больше захватывает психотерапевтическое поле профессиональное. Ну, немножко о себе несколько слов. Вот я сказала, что я приехала из Москвы, но в Москве я живу 20 с небольшим лет, 24 года, а до этого я жила в Питере, и хотя родилась в Москве, какая-то часть жизни большая моя прошла в Питере, я там заканчивала университет, я клинический психолог, там писала диссертацию в психоневрологическом институте Бехтерева у Андрея Евгеньевича Личко, работала там же, начинала работать и вести группы с подростками. Начинала я с групповой психотерапии, а потом уже переходила к индивидуальной. И мне кажется, что это какой-то был хороший путь, потому что я была тогда еще очень-очень юной и плохо понимающей, что такой человеческий опыт, а группа, она всегда обладает некоторой большей мудростью, чем ее ведущий, поэтому у группы всегда хороший котерапевт. Если я что-то не замечу, мне всегда в группе подскажут, что я не заметила, ну иногда в грубой форме, иногда в более-менее мягкой, интеллигентной, но так или иначе, в общем, при желании всегда можно использовать группу как котерапевта. Если нет рядом котерапевта, с которым тоже можно что-то обсудить. Начинала работать я с больными шизофренией, подростками, и занималась, собственно говоря, тем, что сейчас, наверное, в большей степени относится к такому когнитивно-бихевиоральному подходу, то есть пыталась развить у них чувствительность к социальной ситуации и как-то помочь развитию социальных навыков. Но даже в тот момент я помню, что, конечно, меня интересовало не только то, чтобы как-то подростки адаптировались к этой какой-то нашей среде, которая в тот момент считалась нормальной и стабильной, сколько мне вообще было очень любопытно, кто же такие эти подростки. Потом, когда я переехала в Москву, вышла замуж, переехала в Москву, и подумала о том, что мне надо как-то продолжать работать, я столкнулась с тем, что у меня вначале не было психотерапевтической практики, а я оказалась человеком, который преподавал очень много разных предметов на факультете психологии Ленинского педагогического университета. Я таким была старым большевиком, который занимался воспоминаниями. Мне было какой-то момент ужасно стыдно, потому что я хорошо помню вот этот момент, когда один из студентов спросил, вот нам рассказываете про психотерапию, про консультирование, а у вас самой-то есть психологическая практика, чем вы сейчас занимаетесь? Было ужасно стыдно, я собрала студентов 4-5 курсов и сделала у них такую терапевтическую группу экзистенциального опыта. В тот момент совершенно не думая ничего ни про гештальт, ни про экзистенциальную традицию, мне было просто очень важно, чтобы был какой-то живой контакт, живой опыт. И я до сих пор помню этих ребят. Многие из них сейчас хорошие психотерапевты, те, которые прошли через эту лабораторию. Правда, большая часть из них работает в институте гештальта и психодрамы Ниффмта Долгополова. Но так получилось, что просто мы с Ниффмтом вместе работали в этом институте, я там преподавала. Но, в общем, самое любопытное заключалось в том, что когда Если я немножко сожму руки, то оно будет тоньше, а потом в какой-то момент мои ладони встретятся, и все будет сломано. И тогда, значит, я должна понимать, что я должна считаться с какими-то границами среды, реальности, иначе я могу очень сильно стиснуть кого-то в своих объятиях, да, и тогда, ну, стать такой поглощающей фигурой, уничтожающей близость, вместо того, чтобы поддерживать в ее какую-то хрупкость и нежность. И очень многие вещи, которые были, не находили какого-то объяснения, умные слова интерарекция, ретрофлексия, совершенно для меня тогда не имели никакого значения, а имело значение другое. Сама группа, люди, которые были собраны тогда из практикующих психотерапевтов, которые делились своим опытом, мне кажется, что я больше тогда училась у группы, чем у наших немецких коллег, которые создавали какую-то реальность, в которой можно было учиться. И до сих пор много благодарности за то, что они нам отбрасывали как бы вольту в какие-то ситуации, а что если вот исследовать и это, и вот мы группой все набрасывались на это, это исследовали. И, конечно, у нас возникали отношения, переживания, споры, потом это находило какое-то небольшое объяснение, но объяснение я не помню. Я помню, что это был какой-то поток переживаний и очень большого интереса, любопытства. Я помню, что меня тогда захватила вот эта волна, и, наверное, если это не было бы вот такой вот лабораторией опыта, а это были бы просто толстые тома книг, ничего бы из меня не вышло в плане психотерапии. Наверное, я бы так и осталась человеком, много про это понимающим, но совершенно не умеющим ничего из этого делать. Я правда думаю, что психотерапия – это правда больше люди, чем направления, потому что за каждым из работающих терапевтов стоит какая-то его уникальная конкретная человеческая ситуация. И когда я разговариваю с человеком и вижу, что он как-то очень близок мне по восприятию реальности, и иногда я обнаруживаю, что это гештальтерапевт, иногда я обнаруживаю, что это какой-то специалист в области миролингвистического программирования, иногда я понимаю, что это просто психолог-эклектик, иногда это может быть психоаналитик. Совершенно не обязательно, что это оказывается человек, получивший формально то же самое образование, что и я. Я думаю, что образование, конечно, очень важно, но важно также и откуда мы приходим в эту жизнь, из каких семей, из каких ситуаций, из какой среды, из какой культурной среды, от каких учителей первых, буквально от первых классов, как нас учили видеть буквы или читать, нам показывали образ, а потом говорили, вот это буквы, или нам показывали буквы, а мы потом пытались узнать образ. Мне кажется, что это очень сильно формирует то, что относится потом к психотерапевтическому мышлению. Нам говорили в детстве или-или, ведь, наверное, многие помнят эти слова, или-или. Или нам в детстве говорили какие-то другие слова. Ну, посмотри, что вот есть это, и это тоже есть, а вот это тоже есть. То есть нам говорили, и то есть, и другое есть, и на это тоже стоит посмотреть, и туда тоже стоит съездить, и этого человека стоит послушать. Или мама, или подруга, или папа, или никуда не пойдешь. В общем, так, чтобы можно было, например, любить папу, но не соглашаться с ним, любить маму и подругу, может быть, с равной страстной силой одновременно. Можно ли это было делать или нельзя? Как формировалось это? То, что относится к терапевтическому мышлению, то, что Фридс Перлс в эго-голодой агрессии называл дифференциальным мышлением, способностью находиться в некоторой точке предразличия, то есть такого условного нуля, с которой мы можем видеть обе стороны процесса. Уже потом, когда я немножко что-то почитала из практик дзен-буддизма и так далее, а потом уже узнала про то, что это является одним из корней диштальт-терапии, я поняла, что в каком-то смысле психотерапевт – это человек, который пропускает в себя огромное количество потоков самых разных ситуаций. И очень важно оставаться толерантным к тому, чтобы не принимать в расщеплении какую-то из сторон спора, а видеть то, что просто существует несогласие. Существует некоторая возможность посмотреть на эту ситуацию в какой-то третьей точке, когда видно и то, и другое. И важна не вина и правота, а то, что существует такое многоправтие, существует множественность возможных восприятий реальности. Ко всему этому я так очень сильно постепенно приходила, потому что я была девочкой из такого советского общества, поэтому для меня, конечно, или-или было, и много было чего нельзя, и масса было интроектов и запретов, и нужно было хорошо учиться. И с подростками я должна была быть очень удобным, и с подростками, изучая их, я вместе проходила подростковый кризис. То есть это были какие-то такие забавные ситуации, когда очень многие вещи, становясь психотерапевтом, я понимала, что невозможно не прожить, невозможно про них только прочитать. Можно прожить, а если не проживешь, то никогда и не сможешь это прожить вместе со своим клиентом. Поэтому нужна личная терапия. И в этом отношении, ну вот был вчера вопрос, как быть. Вот так и быть. Так и быть. Я немножко не о том рассказываю, о чём хотела рассказывать сейчас, но тем не менее я думаю, что всё равно какое-то начало должно было быть. Теоретическое поле гештальтерапии – вот это то, чему я хотела посвятить сегодняшнюю лекцию. И то, что я задумалась о теоретическом поле гештальтерапии, для меня, наверное, во многом связано с тем, что я очень часто в группах встречаюсь с тем, что люди, даже заканчивающие программы не только базового курса второй ступени, но и третьей ступени, то есть тогда, когда они уже вроде бы супервизоры и сами иногда начинают вести группы или вроде бы обладают какой-то подготовкой в области преподавания гештальтерапии, не могут связать между собой разные куски этой теории. А один из очень важных принципов гештальт-подхода – это холистичность, целостность, что всё со всем связано. И для меня всегда, наверное, теория гештальтерапии напоминала какой-то такой круглый зал, вокруг которого существует коридор с множеством дверей, в какую дверь не войдёшь, так и попадёшь в это ядро этой теории. Можно пойти через механизмы сопротивления, можно пойти через теорию полярности, можно через теорию парадоксальных изменений, можно через феноменологию и другие философские принципы гештальт-подхода, и обо всём об этом вроде бы надо сегодня рассказать. У меня есть три дня, я думаю, что за три дня я успею что-то рассказать. Но для меня очень любопытно то, что есть какие-то вещи, которые я обнаружила, что для многих людей абсолютно звучат разрозненно. Механизмы сопротивления, цикл опыта, терапевтические отношения в гештальт-терапии, полярности, феноменология, теория поля. Как всё это связано? Можно ли об этом рассказывать как-то неразрозненно, а понимать, как это всё связано вместе? Как соотносимо это друг с другом? Контакт, осознавание, граница контакта, селф-процесс, цикл опыта. В общем, всё, что угодно. Любые слова, которые можно было бы назвать из теории гештальт-терапии. Вот как их связать друг с другом? Это что-то про одно и то же? Или это просто какой-то набор каких-то текстов, которые надо как-то изучить, знать и использовать? Вот у меня появилась потребность как-то это всё между собой связать. В общем, задача, конечно, очень непростая, потому что такого текста, который бы это всё связывал воедино, я, в общем-то, ни разу не видела. Возможно, он где-то есть. Возможно, что кто-то уже эту работу сделал, и, возможно, уже не один раз. Но я, к сожалению, не знакома с этими людьми и этих книг не читала. Поэтому я скажу то, что я думаю. Это не значит, что это истина в последней инстанции. Это значит, что я просто призываю вас подумать и попробовать связать это самим. Может быть, у вас в головах это свяжется как-то по-другому. Если это свяжется как-то по-другому, это будет это и постигалось, как какие-то разные куски. А оказалось, что все это одно и то же, и это и есть вот эта граница. И эта граница, когда меня спрашивают, что же такое гиштальтерапия, если сказать об этом очень-очень просто и очень-очень коротко. Я говорю, ну, знаете, если очень-очень просто и очень-очень коротко, то будет так. И понятно для уха человеческого, не замутненного различными теориями. Каждый из нас живет, и у каждого из нас есть какая-то мелодия, что ли, собственного бытия в этом мире. И вот когда мы нарушаем эту мелодию, мы чувствуем, что предаем себя, что как-то выпадаем из собственной жизни. Берем какую-то фальшивую ноту, чувствуя стыд. И хорошо бы вернуться к этой мелодии. Тогда возникает ощущение присутствия собственной жизни, спокойствия, какого-то умиротворения, гармонии, целостности. Вот этим занимается гиштальтерапия, чтобы помочь человеку лучше присутствовать в собственной жизни, быть чувствительным к мелодии собственного бытия. И эта мелодия играется на разных инструментах, с разной мощностью ударных, струнных и прочих. Она у кого-то связана с определенными повторениями, для кого-то она все время должна содержать какие-то элементы новизны, с возвращением каким-то уже возвратным петлям повторений, но через очень большие периоды времени, у кого-то через маленькие. Есть такие люди более таких больших масштабов, более тревожно суетливые. Это не значит, что это хорошо или плохо, просто есть разные люди. И вот эта кривая контакта самым интересным образом это и есть то, что потом было описано, распределенная по времени энергия селф-процесса, наша любимая кривая, которую мы называем циклом опыта, которая состоит из преконтакта, зоны контактирования, зоны полного контакта и зоны постконтакта. Скажите, пожалуйста, вот те люди, которые сидят здесь, все понимают все слова, которые я сейчас говорю? Или какие-то слова нуждаются в объяснении? Потому что я понимаю, что вы находитесь на разных стадиях обучения, и для кого-то из вас, возможно, требуются какие-то пояснения. Если пояснения будут требоваться, я буду останавливаться и рассказывать подробнее. Потому что на самом деле вот это обнаружение вот этой вот целостности вот того уже вот этих трех картинок, которые я нарисовала, для меня, например, как для практикующего терапевта имело колоссальное значение. Почему? А просто потому, что, конечно, у нас очень много интуитивно работающих терапевтов, которые чего-то такое делают, но потом объяснить, что делают, не могут. Но они чего-то делают, они что-то видят, слышат, что-то чувствуют, интуитивно оказываются в зоне напряжения клиента, что-то там обсуждают. Клиент почему-то вдруг что-то понимает и благодарит. Потом спрашивает супервизор терапевта, ну и расскажи, пожалуйста, о своей работе, ты что делал? И выясняется следующее, что работать этот человек может, а быть в сообществе нет. То есть участвовать в каком-то семинаре по разбору, например, каких-то сложных ситуаций невозможно, потому что нет обладания, владения тем языком, на котором можно обсуждать вообще-то какие-то сложные случаи. И я могу очень долго пыжиться, таращить глаза, надувать щеки и говорить, ну понимаете, это вот это так сложно. Мне будут спрашивать интеллигентно глядя на меня, это что? Я буду говорить, ну понимаете, это было так, вы должны меня понять, вы же люди, вы гуманисты в конце концов. А люди меня не понимают, они не понимают, о чем я говорю. Они говорят, на какой стадии цикла контакта, цикла опыта проходит ваша работа? Может быть ты забежала немного вперед, и поэтому столкнулась со стыдом? А я говорю, а что это такое цикл опыта? Я не знаю, что такое кривая контакта. При чем тут стыд? Ну вы понимаете, да? То есть есть моменты, когда нужно учиться просто языку, на котором надо учиться разговаривать. Это собственно наш процесс, аналитический язык. То есть тот язык, на котором мы можем не только разговаривать как-то с коллегами, но разговаривать и внутри себя тоже, объясняя себе, как-то квалифицируя ту проблематику, с которой мы сталкиваемся. Почему эта культура нужна? Когда вы будете проходить сертификацию, от вас потребуется не зона чувствительности к своим проблемам и напряженным зонам, которые относятся к супервизии. Никто не будет заниматься с вами супервизией на сертификации. На сертификации будут заниматься совершенно другими вещами. Будут проверять вашу способность к процессу анализу. Способность обсуждать с другим терапевтом свою работу. Владение языком теоретических базовых конструктов гештальтерапии. Возможность на этом языке проанализировать свою работу с коллегой. Вот что будет проверяться на сертификации. И я бы предложила сегодня после лекции как-то больше про это поговорить. Поработать и поанализировать именно в этом ключе. Потому что супервизия это немножко другое. Супервизия это то, что относится к запросу терапевта. А процесс анализ это возможность проанализировать ситуацию в целом. То есть это некоторый разбор полетов. А супервизия это то, где я осталась разрушенной, недоумевающей, растерянной, пораненной, взволнованной, заинтересованной особенно, не понимающей что-то и нуждающейся в помощи коллеги для того, чтобы в диалоге все это как-то исследовать и прояснить. А процесс анализ это возможность понять, насколько мы одинаково видим реальность. То есть возможность соотнести какие-то наши точки зрения на эту реальность вот этой конкретной работы. Она совершенно не означает вашу способность к процессу анализу, что вы должны убрать свои чувства. Но вы должны точно понимать, что эти чувства означают для вашей работы. Это чувства, которые связаны с тем, что вы чувствуете, например, какие-то переживания за клиента, которые он не может, например, выразить, а у вас единое поле человеческой ситуации, и вы как бы принуждены переживать эти чувства за клиента, он это переживает, но высказать не может. Или это чувства того ближайшего окружения, которые возникают вокруг этого клиента в жизни, но люди в силу хорошего отношения к этому человеку никогда им об этом не говорят. Может быть, вы будете первым, кто даст ему обратную связь, какие же чувства возникают у ближайшего окружения. Но если вы испытываете какие-то чувства в работе, вы должны всегда объяснить, что означает, что вы испытываете это чувство, и как вы можете и зачем об этом говорить с вашим клиентом. И нужно ли об этом говорить, потому что, например, если я страшно устала, и я чувствую, что я уже хочу уходить из профессии, ко мне приходят люди один за другим, а я чувствую глухую ненависть и раздражение, скорее всего, это относится к моей жизни, а не к жизни клиента. Как я могу дифференцировать свою собственную ситуацию и чувствительность к тому, что меня одолели мои собственные фигуры напряжения от тех фигур напряжения, которые принес мне клиент, и к которым я могу обладать определенной чувствительностью, но которые не являются заряженными настолько, что меня вырубают, выбивают из клеи, я не могу в этой зоне работать, потому что это раны моей жизни сегодня. Это очень интересная вещь. По сути дела, такое долгое обучение психотерапии это обучение тому, как все это разделять, понимать, об этом разговаривать, прежде всего с клиентами, конечно, потому что психотерапия нужна не для того, чтобы с кем-то где-то поработав, неизвестно зачем, обсудить это потом с коллегами. То есть для того, чтобы быть не хорошим психотерапевтом, а слыть хорошим психотерапевтом. Конечно же, лучше быть хорошим терапевтом, чем слыть. Это вызывает, по крайней мере, гораздо большее уважение. Но лучше и быть, и слыть, потому что если вы хотите, чтобы у вас формировалась профессиональная идентичность, то она формируется из двух источников. Первое, что ко мне приходят клиенты, и зачем-то они ко мне приходят, и поэтому они делают меня терапевтом. То есть терапевт это тот, у кого есть клиенты, которые регулярно к нему приходят и подтверждают, что он терапевт. Но терапевт это и тот, кто способен предъявить и обсудить свою работу с коллегами. И вот эта коллегиальность, вот этого профессионального поля, вот этой терапевтической ситуации, профессионального уже поля коллегиального, она создает безопасность. Возможность действительно чувствовать себя в своей среде принятым, понятым, распознанным, И когда терапевт теряет терапевтическую позицию, собственно говоря, не сертификация происходит тогда, когда вы теряете терапевтическую позицию, вопрос в том, можете ли вы объяснить, почему вы ее теряете. Потому что сертификация – это не показательное выступление по фигурному катанию, где вы должны откатать на шестерку программу, понимаете, за технику и артистизм. А вы должны в разговоре с супервизором показать, что вы понимаете, что вы делаете и понимаете свои ограничения. Для меня профессионализм связан с осознаванием своих ограничений. Раньше я думала, что с осознаванием своих возможностей. Теперь я понимаю, что с осознаванием своих ограничений. А с другой стороны, все это очень хорошо соотменяется с теорией двух страхов, что все человеческие отношения, они между двумя страхами. Не отбежать слишком далеко и не приблизиться слишком близко. И что вся человеческая история, она между двумя кризисами, между подростковым кризисом и кризисом среднего возраста. Когда подросток ошеливает от своих возможностей, а потом человек где-то после сорока начинает сталкиваться все больше и больше со своими ограничениями. И вот вся человеческая история, она как раз и связана с тем, что мы оказываемся чувствительны и к тому, и к другому. Вот к этой зоне человеческих отношений, к этой зоне человеческой ситуации. Вот к чему я все это говорю. Я говорю к тому, что когда я вот эти все вещи вам рассказываю, что вот это все одно и то же, что вот это вот и есть селф-процесс, который переходит сюда, вот это и есть селф-процесс. Вот эта кривая и эта кривая, это одно и то же. А что такое эта кривая? Это то, как мы выстраиваем контакт. Как именно мы выбираем способ быть в данный момент нашей жизни в этой конкретной ситуации. Как мы выступаем феноменом границы, создавая эту границу работы эго-функции. Создавая этот сантиметр, участок, миллиметр этой границы, как мы берем ноту в мелодии нашего бытия. Это все одно и то же. Это понятно, то, что я сейчас говорю? Вот это вещи, которые для меня оказались связанными. И когда мы говорим, например, про механизмы сопротивления, когда мы говорим про то, что вот у нас типа есть интроекция, конфлюенция, проекция, ретрофлексия, таким образом что же получается? Что, например, что такое эготизм? Я начну вот с самого такого сложного механизма. Давайте я еще раз нарисую эту границу. Эготизм – это фиксация вот этой вот точки. Когда я не чувствительна ни к биологии, ни к географии, ни к феноменам моим организмическим, ни к культурно-социально-историческим, географическим, средовым, контекстуальным. Когда я зафиксирована только на том, что нужно все проконтролировать. Я превращаю как бы свою жизнь в точку. Почему люди, которые обладают некоторыми признаками клинического нарциссизма и у которых говорят, что вот ты типа так эготичен, почему им так плохо? А потому что это плохо быть точкой, да? Точкой, изолированной полностью от всей реальности. Потому что когда жизнь человека превращается в точку, которая смотрит внутрь себя самой, то там ничего нет. Мир находится вокруг нас, а не внутри. И наш внутренний мир есть, наша психика, наш внутренний мир есть слепок этой внешней реальности. Конечно, существуют разницы между внутренней и внешней реальностью, которая как раз и называется человеческой личностью и состоит из набора механизмов саморегуляции, когда мы поддерживаем свое отличие от окружающей среды с помощью включения различных механизмов саморегуляции. Но другой вопрос, они у меня работают потому, что я принадлежу толпе или потому, что я делаю усилия. Некоторые надситуативную активность, это термин Вадима Артуровича Петровского, когда я не просто флюгер на ветру, что называется, попадаю в поле отношений, куда меня там волна несет, то и есть я, а я обладаю возможностью сформировать свою собственную этику, сделать некоторые усилия надситуативной активности и не теряя чувствительности к полевой заряженности, к заряженности ситуации, я говорю чему-то нет, поднимаюсь над ситуацией и реализую трансцендентную природу этики, потому что этика, трансцендентная природа этики, это означает мое отношение с самой собой по поводу отношения с другими людьми. Это то, что означает то, что я способна так или иначе видеть всю ситуацию своих отношений с другим человеком с точки зрения какого-то измерения, которое там Мартин Бубер вводил в божественным сущности, но в более прагматичных теориях, например, Виктора Франкла это называется совестью, это иногда называется стыдом в его позитивной функции, как стыд как регулятор аутентичности и так далее, и так далее. То есть, если вернуться к тому, что такое механизм сопротивления, то нужно посмотреть, каким образом с вот этой вот волнообразной линией соотносится такая вещь, как теория селф. Если у нас это селф-процесс, если у нас есть сам по себе вот этот селф-процесс, есть работа эго-функции, то есть у нас эго-функция, вот она и есть у нас, эго-функция, так если она не единственная, не весь селф-процесс сведен к тому, что вся энергия сопряжена с усиленной работой только эго-функции. Когда это не превращается в эготизм? Эго-функция просто строитель этой кривой, строитель каждого миллиметра этой кривой. Так вот, эго-функция у нас получает информацию от функции ИД, который у нас, вот здесь у нас организм, здесь у нас среда, здесь у нас биология, помните, да, здесь у нас география, здесь у нас там социальность, культура и так далее, история. Так вот, у нас эго-функция получает информацию не только от функции ИД, она у нас получает информацию от функции персоналити. Интересно, что в этой схеме функция персоналити находится в среде, и для меня это сейчас очевидно. Потому что когда я реализую определенные стереотипы, правила, я оказываюсь в большей степени работающей на модальности принадлежности среде, я есть часть среды. А если функция ИД в этой ситуации в большей степени работает, то я как бы в большей степени, ну как бы на модальности феноменологии моего организма нахожусь. Так вот, периодически что происходит с этой кривой? Мы то становимся более психотиками, вот эта вот штука у нас куда-то исчезает, вот кривая, например, идет в сторону организма, и мы выдаем какое-то количество аффективных реакций. ИД-функция захватывает. То есть в этом смысле мы даем возможность, как бы приглашаем социальную среду, обратите на нас, пожалуйста, особое внимание, да. Или мы вдруг по какой-то причине теряется вот эта работа эгофункции тем, что мы в сторону функции персоналити очень сильно начинаем как-то загибаться. То есть в этом отношении что у нас происходит? У нас происходит то, что эта кривая у нас идет то в психотическую сторону, то в невротическую сторону. Она не является вот такой вот миленькой кривой, которая все время более или менее сама себя воспроизводит, потому что мы очень чувствительны к мелодии собственного бытия, очень аутентичны, используем стыд как регулятор аутентичности, обладаем этикой, совестью, всегда все хорошо осознаем и так далее. Мы периодически теряем контроль над собой, взрываемся, то нарем на кого-нибудь, то вдруг поступим стереотипно, после этого как-то стыдно. Но так или иначе, когда мы нарушаем вот этот баланс, энергия начинает устремляться туда, пытаясь его обратно восстановить и выровнять. Потому что если мы эту энергию не пытаемся, не даем ей возможность свободно циркулировать, выравнивая этот баланс между функцией ИД, функцией персоналити и функцией эго, то тогда, если вот эти вещи начинают нас изолировать, если они у нас начинают изолироваться и не попадают, эта энергия перестает попадать на границу контакта, мы имеем либо психоз, либо мы имеем такой тяжелый невроз. Тогда, когда собственно мы состаем из правил, из каких-то кусков чужого опыта и не можем использовать это для построения актуальной ткани своей живой ситуации. Или становимся психотиками тогда, когда у нас энергия, вот чувствительность этой среды, когда мы сделали вот этот вираж, она у нас как бы не восстанавливается, а замыкается. Понятно, да? То есть это, в общем, в свое время действительно хорошо было описано на примере динами Он все силы тратит на то, чтобы быть там, где на данный момент его тело не присутствует. Но все его импульсы устремлены на то, чтобы удовлетворять вот этим потребностям среды. И тогда, если мы говорим про свободу, что называется мне неважно ни одно, неважно ни другое, парадоксально фиксация на свободе приводит к крайней изоляции. Опять начинаем вспоминать, что такое терапевтическое мышление. Терапевтическое мышление – это способность видеть полярности. Способность интегрировать полярности, видеть полярности в их дезинтегрированном, расщепленном виде. Способность выдерживать напряжение этого расщепления. То есть, нет больших хамов, чем застенчивые люди. Если человек очень сильно борется за независимость, значит он очень сильно к чему-то привязан. Если сильно кричит о правде, скорее всего в чем-то врет. О верности кричат тогда, когда очень хочется предаться. О большой любви вывешивают плакаты, когда совсем плохо. То есть, попробуйте покрутить в своей голове то, что соотносится действительно с теорией полярности, с целостностью, с интегративностью терапевтического мышления. И еще с одной схемой, которую я сейчас, наверное, до перерыва еще успею нарисовать. Наверное, это же вы устали немного меня слушать. Но подождите, я еще схему очень не нарисовала. Подождите, я еще нарисую схему. Еще одна фишка гештальтерапии – полярность. Я оказываюсь некоторым, как сказать, составляющей, интегрирующей какого-то конгломерата противоположных черт. И по этим осям разных полярностей, например, там красота, я не знаю, уродство, я не знаю, ум, допустим, глупость. Добрата. Ну да, да. Добрата, допустим, я не знаю, там злость и так далее. Но неважно. Я формирую какой-то образ себя, который считаю приемлемым включить в образ я. Вот моя свобода скольжения по этим осям. Моя свобода скольжения по этим осям, конечно, очень сильно соотносится с верностью моей кривой бытия, потому что, как это мы говорили, очень хочется поговорить о позитивной стороне одиночества, как это вчера было, но сегодня я не могу. Помните, как у Андрея Балконского в разговоре с Терем Безуховым? Ну как же, говорит Тер, когда Наташа от него сбежала с Курагиным. Ты же говорил сам, Андрей, что падшую женщину надо понять, надо простить. Он говорил, да, я говорил, что надо понять, надо простить, но я не говорил, что я могу. Я не могу. Так вот, понимаете, вот есть образ я, а есть кривая бытия. Есть терапевты, которые говорят, что они что-то делают, а есть то, что они делают. Например, чем меня страшно удивляет Маргарита Впаньола Лоб, я так немножко ее по-дружески прокритикую, что она из всех гештальтерапевтов, приезжавших к нам в Россию, больше всех борется с теорией переноса в гештальтерапии. Она больше всех говорит о том, что это я-то отношения, что это непосредственно только это и есть, и зачем теория переноса. И когда я или Данила или еще кто-нибудь начинает ей говорить о том, что ну послушайте, ну есть же психоанализ, есть эти слова, ну почему же их считать такими ругательными, ну можно же их употреблять, нет, не лифи, а кричит она, не нужно, не нужны нам все эти слова. Из всех гештальтерапевтов, которых я видела, она больше всего работает в психоаналитической парадигме. Ну реально работает, то есть формируя перенос, используя. Она очень хорошо работает, это прекрасный терапевт, но на словах она это отрицает. Это совершенно не говорит о том, что она плохо работает, просто в этом отношении почему-то у нее существует какая-то непримиримость, связанная с тем, что почему-то надо от психоанализа откреститься, хотя большинство людей сейчас понимают, что происходит на данный момент сближение различных традиций психотерапевтических, что современный психоанализ, собственно, это же идеологическая система, системная терапия, которая строится на теории интерсубъективности, далеко уже ушедшая от объектной интерпретации, далеко ушедшая уже от кушетки, далеко ушедшая от всех вот этих парадигм ортодоксального психоанализа. Ну как раньше, если вы помните, контрперенос во времена раннего психоанализа считался ошибкой терапевта, а теперь считается одним из рычагов работы. Более того, это попало в гештальтерапию, как то, что мы используем свой контрперенос как ключ к фигурам избегания клиента. Другой вопрос, что если надо посмотреть в своей личной терапии самим, не является ли это вашей собственной фигурой, но если вы способны включать терапевтическое мышление, если вы способны видеть разные стороны процесса, если вы не чувствуете, что вас сносят, например, в любовном треугольнике принять чью-то сторону против кого-то, если работая с парой вы не можете, условно говоря, смотреть на носок своего ботинка, а упоенно, например, слушаете мужа или жену, а на другого смотрите с некоторой плохо скрываемой неприязнью, то есть если вы не можете в работе с парой смотреть на носок своего ботинка, просто понимая, что вот это пришли два человека, которые говорят просто про разную правду этой ситуации, с пяти разных углов рассказывает семья, одно и то же событие, которое в семье происходит, значит у вас терапевтическое мышление не работает, а если вы можете смотреть на носок своего ботинка, значит работает, если вы с интересом слушаете новую версию о правде, а не с раздражением, уже все понятно, а теперь он еще чего-то говорит, а мне уже все понятно, значит не работает, а если с интересом слушаете новую версию происходящего, значит работает, то есть соответственно, если вы свободно скользите по этим полярностям, то есть вы определяете свою целостность, как способность выдерживать свою собственную расщепленность и дезинтегрированность, ну например, я люблю этого человека, но например, я не знаю, от него не очень хорошо пахнет в данный момент, и то существует, и другое, но я люблю его не меньше, но отвратить на ужасно, и то есть, и другое, то есть терапевтическое мышление – это и то, и другое. Я недаром нарисовала это на этом листе, потому что либо мы это, либо это, хотя, конечно, оно может у нас там и здесь быть, и тут быть, где угодно быть в какой-нибудь, но в общем, в любом случае, все равно вот это некоторое поле, да, поле, которое создается, само по себе понятие поля создается заряженностью пространства разницей потенциалов, понимаете? А дальше мы можем это смотреть как физическую реальность, как ее рассматривал Курт Левин, или поле человеческой ситуации, как заряженность ситуации энергии человеческих отношений, которые состоят в том, что люди очень по-разному относятся к одному и тому же факту. Это разные отношения, это и есть отношения. То, что мы называем человеческими отношениями, это все время некоторая дискретная попытка восстановить прерванное слияние в силу наших различий. Но слияние мгновенно, а различие постоянно. И поэтому, как еще писал Хайдегер, мы обречены на то, чтобы стремиться друг к другу, но мы никогда друг друга не постигнем до конца. Твоё ты, оно бесконечно. И это бесконечно печально. Но это и прекрасно, потому что иначе никого бы не было. И коммунизм не построили, поэтому думали, что у всех все будет, а иначе ни у кого бы ничего не было. Теперь пытаемся, чтобы у нас что-то было, но когда у кого-то что-то есть, тоже ничего не получается. Ну ладно, это не важно. Это уже эготические реакции. Так вот, если вернуться к теории полярности, так вот, получается такая вещь. Я в свое время взяла циркуль и провела в самой дальней точке круг. И что получилось? Ну, потому что какая разница, по большому счету, какой из полярностей я отдаю свою энергию. Главная выраженность энергии моего селф-процесса. Если я могу с очень большой страстью кого-то обвинять, значит я с такой же страстью могу кого-то и оправдывать. Ровно с такой же страстью. Если я с какой-то страсть Потому что вся вот эта вот красная масса – это вся наша энергия, проживаемая нами жизнью, спроецированная на окружающий мир. Если человек у нас очень сильно совестливый и не очень агрессивно проецирует на окружающий мир, это превращается в психосоматические заболевания, потому что это когда будет оставаться внутри тела. Он будет это проецировать на нарушение деятельности. Ну куда-то же эта энергия должна быть затрачена. Вы смотрите, какое охрененное количество энергии селф остается вообще незадействованным в жизни человека. Она же должна куда-то пойти, на что-то должна быть потрачена. Значит, на что-то будет потрачена. Смотрите, с чем пришел к вам этот человек. Скорее всего, на то и потрачена. Я всегда говорю, что астенники – это очень могучие люди. Надо же поддерживать себя в таком виде. Понимаете, каждый день сколько сил надо отрачивать вообще. Ну метро. Как там сейчас у нас по времени? Что у нас там такое? Перерыв надо сделать? Половина еще три. Половина еще три. Ты уже говоришь час двадцать. Час тридцать. Ну нет, ну я там такое себе. Хорошо, тогда давайте... Нет, подождите, давайте сделаем такую вещь. Я бы не хотела сегодня целый день читать лекцию. Потому что на самом деле очень много чего я смогу рассказать и завтра, и послезавтра. Я бы, может быть, еще тогда до перерыва, может быть, сделала такую вещь, как то, что... Кому-то это может быть знакомо, а кому-то это может быть и незнакомо. Ну понятно, да, вот как вот это вот части соотносится с целостностью. Понятно, как это соотносится с энергией селф-процесса. А, я вам еще не рассказала же по поводу того, как это все с этим, с инфлюенцией, проекцией, интроекцией, да? Ну вот, ну понятное дело, да, как эти вещи нарушают деятельность. Ну понятно, что интроекция находится здесь, понятно, да? Вот. Ретрофлексия, понятное дело, находится тут. Понятно, да? Вот. Проекция здесь находится. Вот. Конфлюенция – это вообще размывание. Нет границ, отсутствие границ, да? То есть вот это какая-то возможность, да, посмотреть на эту как бы вот теорию селф немножко с этой точки зрения. И кроме того, кроме того, вот здесь еще одно слово – процесс, конечно, очень важный. Потому что если говорить про теорию гештальтерапии, то даже не знаю, как лучше сделать. Наверное, уже немножко устали. Может быть, правда сделать перерыв минут на 10, а потом мне минут 20 еще договорить. Нет, а дефлексии вообще на самом деле нету ее в этой логике. Дефлексию придумали поисстеры. Дефлексия – это другая логика, это похоже больше на сублимацию. Это вместо потребности А я удовлетворяю потребность Б, но задействую на это ту же самую энергию селф-процесса. Но она в другой логике находится. Она в другой логике, она может быть где угодно. Она может быть в зоне конфлюенции, она может быть в зоне... Если мы, например, вот здесь всегда говорим, что препятствует, например, выходу из преконтакта конфлюенция. На границе преконтакта и зоны контактирования находится интроекция. То есть это как раз некоторый риск выйти, быть спонтанным в окружающей среде. Вот, пожалуйста, здесь будет у нас внутренний мир, а вот будет внешний. Вот это внешний. И вот интроекция – это когда человек с риском выходит во внешний мир. Проекция – когда он уже во внешнем мире, деваться ему некуда, а у него масса незавершенных каких-то напряжений. Он проецирует эти напряжения на внешний мир, свои же собственные. Ну вот, соответственно, здесь у нас находится ретрофлексия при переходе от зоны контактирования в зону полного контакта. А эготизм у нас уже находится там, где, по идее, должно пройти переживание того, что я уже что-то делаю. Ну, например, я подошла к этому человеку и начинаю говорить. И вдруг я начинаю думать, а правильно ли я говорю, например, по-английски сейчас с этим человеком. У меня нарушается речь. Или я начала уже читать лекцию, и вдруг я начинаю думать, а правильно ли я читаю лекцию, с того ли я начала. Я начинаю сбиваться. Все время вспоминать какие-то книги, какие-то выдержки из текстов, какие-то имена. И вы никак не можете понять, о чем я говорю. У меня идет чистое эготическое прерывание. Лекция уже идет, но я контролирую, как я ее читаю. То есть это тогда, когда у меня уже, по сути дела, процесс-то пошел. То есть я уже вошла в контакт с аудиторией по поводу лекции. Я могу, конечно... Он не во внешнем мире. Он точка фиксации вот этой кривой, по сути дела. Я останавливаю жизнь. Что такое эготизм? Это остановка жизни.

Приглашаю присоединиться к моему каналу «Заметки группового терапевта» в Телеграм или MAX

Получить мою
консультацию