111. Калитиевская Елена. Личная философия гештальт-терапевта часть 2. Хабаровск. 2012.

Добрый день. Для меня, конечно, раннее утро, но для вас добрый день. Я хочу продолжить вчерашнюю лекцию, постепенно переходя к тому, что относится к философии гештальт-подхода, к личной философии. Это огромная тема. Но пока я еще немного поговорю про теоретическое поле гештальт-терапии. Я думаю, когда я вчера завершала, я уже говорила на последних остатках сознания, которыми цеплялась за реальность, потому что было душно и я говорила долго. Поэтому повторю: больше всего мне нравится определение Гарри Йонгтов, что гештальт-терапия — это экзистенциально-феноменологический метод, в котором на место интерпретации приходит чувственное осознавание.

И в этом отношении экзистенциально-феноменологически означает, что мы действительно рассматриваем человека в его уникальной ситуации. Рассматриваем и поддерживаем его творческое приспособление, то есть способность искать в поле неопределенности с любопытством, а не со страхом, не защищаясь какими-то стереотипами. Интерпретация, конечно, в этом отношении проще, потому что, если мы сами себе психоаналитики, мы очень легко рассказываем себе всякие сказки, интерпретируя то, что происходит с нами в жизни, создавая образ «я». Вот это я вчера рисовала. И в результате остается очень много непрожитого, того, что прожито, но прожито вне нашего сознания, вне нашего присутствия в собственной жизни.

Поэтому основная цель гештальт-терапевта — помочь человеку попасть в свою собственную жизнь. И я достаточно долго думала о том, что, собственно, значит попасть в свою собственную жизнь. Кто-то за ней бежит, за этой жизнью, кто-то летает над своей жизнью, кто-то прячется по кустам в ужасе от стыда по поводу собственной жизни, кто-то прыгает в последний вагон уходящих поездов своей собственной жизни. А вот так, чтобы спокойно находиться в своей жизни, это действительно описывается понятием аутентичности в западной философии и понятием баланса в восточных практиках.

Почему я об этом говорю? Потому что, в общем, что такое гештальт? Если мы возьмем кальку с немецкого, это структура, форма и так далее. Но если мы возьмем ту гештальт-терапию, которой мы занимаемся в ее современном виде, то увидим, что гештальт — это достаточно близкая калька с дао. То есть гештальт — это форма в развитии, развивающаяся форма, собственно, я-процесс, Self-процесс. И куда развивается эта форма? Есть законы развития формы.

Если вы знаете, хорошие режиссеры иногда даже вынуждены убивать своих персонажей, потому что публика кричит: «Нет, нет, он не должен умереть, снимайте следующую серию, чтобы он остался жив». А законы развития формы таковы, что не получается снимать новые серии, иначе нет доверия, появляется какая-то фальшь. Есть определенные законы развития формы. И в этом отношении мы всю жизнь занимаемся поисками хорошей формы.

У Зинкера есть даже книжка «В поисках хорошей формы», правда, написанная про довольно сомнительную для меня лично часть деятельности — про семейную психотерапию. Потому что для меня очень большая загадка, как можно работать с семьей. Я, конечно, уважаю тех, кто это делает, искренне верит в то, что это возможно, но для меня это вопрос, наполненный огромным количеством конвенциональных смыслов. Потому что кто-то ходит на семейную терапию, а кто-то соглашается на нее ходить ради того, кто хочет на нее ходить. И тогда это совершенно разный процесс для двух людей. Семью очень редко удается собрать вместе так, чтобы там действительно собрались все члены этой семьи. Я не к тому, что плохо к этому отношусь, просто у меня большие недоумения.

Потому что очень многие понятия, относящиеся к тем программам, которые раньше считались хорошей формой, сейчас не работают. Женские программы, мужские программы, семейные программы — те программы, которые были устойчивыми пятьдесят лет назад, сегодня не работают. Женщины захватывают мужские позиции, мужчине, чтобы быть успешным, приходится захватывать какие-то позиции женского мира. Происходит такой инь-ян захват, смешение этих программ. Семейная система, относящаяся к старинным интроектам и понятиям, куда-то подевалась. И почему-то наши дети не очень торопятся создавать семью, рожать детей, хотят посмотреть мир, хотят состояться, что-то сделать. Семейные отношения все больше приобретают форму гражданских браков и гостевых браков.

То есть те вещи, на которые мы опирались долгие-долгие годы, в которых выросли наши деды, наши родители, да и во многом еще и мы сами, с точки зрения новых поколений приходится пересматривать. Потому что мир сильно изменился, поплыл фон. А законы развития формы — это законы соотношения фигуры и фона. Мы можем очень сильно прицепиться к фигуре, и тогда получим некоторую точку, как я вчера рисовала на этой кривой опыта, на мелодии человеческой жизни. Мы будем пробовать останавливать время различными способами, но не получается его останавливать, мы обречены на развитие.

Собственно, новое творчество рождается из соотношения фигуры и фона. И если мы совершенно не смотрим, как плывет контекст, фон, как постоянно изменяется среда, и будем рассматривать человека структурно, как будто он не изменяется все это время, то, соответственно, получим ложную картинку реальности, в которой у нас будет одна переменная и одна неизвестная. А у нас, вообще-то, очень много неизвестных, очень много неопределенностей. Беда только в том, что, когда неопределенностей очень много, это начинает восприниматься как насилие.

Потому что, когда мы создаем творчество... хотя, как бы мне это сказать, нет, создавать творчество невозможно. Можно находить хорошую форму. Собственно, это и есть творчество, потому что в мире уже все есть. Нужно только это найти, найти то, что уже содержится в ткани жизни. Не придумать хороший ответ — это будет скорее искусственность, а найти хорошую форму, которая уже содержится в ткани жизни, момента, ситуации. Поэтому мы говорим о том, чтобы развивать чувствительность к ситуации, находить хорошую форму.

И вот я сейчас с горькой усмешкой говорю, что мы, наверное, уже обречены быть творческими людьми, потому что нового в нашей жизни так много, что эта прекрасная встреча с новым уже многим порядком поднадоела. Перестраиваться, адаптироваться к бесконечно плывущему фону, меняя какие-то свои механизмы, оказывается все сложнее и сложнее. И поразительно, что все больше и больше говорят о постструктурализме, о постмодернизме, о пространстве между людьми, о поле человеческой ситуации, о диалоге, в котором единственно и возможно найти этический ответ на постоянно меняющиеся картины реальности.

А человеку, чтобы во всем этом выжить, приходится развивать парадоксально здоровый индивидуализм, то есть оставаться собой в этой плывущей картине мира. Мы находимся в достаточно сложных социальных условиях, потому что диалог возможен только между двумя личностями, отдельными личностями, способными поддерживать свои границы. Поэтому возникает такая сложная штука: постоянный конфликт фигур модерна и постмодерна, структуры и процесса. Как будто бы эти две парадигмы, сменяя друг друга, предполагают выбор. Сначала мы слишком сильно прицепились к структуре, к фигуре, потом сейчас сильно прицепимся к процессу, и тогда у нас фигура поплывет, все станет бесконечно меняющимся фоном, бесконечно меняющимся процессом, мы потеряем свою идентичность, не сможем собираться в группы, обмениваться опытом, создавать семью, переживать чувства. То есть исчезнет та основа жизненности, которая дает человеку переживание: это я, это моя жизнь.

Поэтому мы как челнок все время то опускаемся в волны между, в межличностное пространство, в поле человеческой ситуации, и тогда являемся некоторыми элементами, феноменами этого поля, то как бы уходим под кожу, в собственную душу, во внутренний мир, сохраняем там, восстанавливаем свою идентичность, каким-то образом опираемся на свои ценности.

И дальше, если говорить шире, то все это связано и с социальной антропологией, и так далее, и так далее. Все то, что начинается с Аристотеля, потом подхватили философы XIX века, пытаясь все-таки свести человека к должному. Появлялось большое количество научных школ, описывающих теории личности. По крайней мере, до середины XX века все это происходило с достаточной незыблемостью. Поэтому вся эта картинка очень запутанная, и в ней всегда больше вопросов, чем ответов. И когда я сейчас говорю про эти вещи, я скорее говорю про вопросы. Потому что философия перестанет быть философией, если мы перестанем задаваться вопросами. Философия — это не наука. Философия — это искусство задавать вопросы. Отвечает на них наука или религия.

И в этом отношении то, что какая-то психотерапевтическая система, не отвечая на вопросы, продолжает ими задаваться, говорит о том, что эта система ставит перед собой определенные философские задачи, философские проблемы. И, наверное, отвечают на эти вопросы в контексте психотерапевтического поля каждый конкретный человек в своей индивидуальной, конкретной, уникальной жизненной ситуации. Вопрос «верно или неверно» здесь абсолютно абсурден.

Философия гештальт-подхода — это практическая философия реализма, в которой очень важен философский принцип релятивизма относительно знания. То, что мое знание отличается от знания другого человека, — это нормально. Благодаря тому, что наши знания отличаются, мы можем построить отношения. Они не были бы возможны, если бы мы имели одно-единственное знание. Поэтому не надо погружаться в Средние века и говорить, что знание написано в церковных книгах. Не надо изучать книги, которые вы читаете, как некоторый источник сакрального знания. Скорее книга — это повод задуматься о том, что вы думаете по поводу тех вопросов, которыми задался автор этой книги.

Потому что книги пишут люди. Психотерапевтические системы создают люди. Философские системы описаны людьми. Даже Библия написана людьми. И в этом отношении это люди, находящиеся в каких-то отношениях друг с другом, переживающие кризисы, часто пишущие не одну книгу в своей жизни, а несколько разных. И нас это очень раздражает. Но факт же: мы уже познакомились с творчеством этого автора, он уже что-то написал, а потом вдруг прошло пару десятилетий, и он написал что-то другое. Какое безобразие, зачем он передумал? Мы же знали, что Иванов Иван Иванович думает так. А он почему-то передумал и написал что-то другое. Поэтому принцип реализма и релятивизма — это очень важные принципы того, что относится к философии гештальт-подхода.

Итак, гештальт — это форма в развитии. И мы в своем собственном развитии, в своей уникальной жизненной ситуации всю жизнь занимаемся поисками хорошей формы. И, собственно, терапевтическая ситуация — это просто некоторое пространство человеческих отношений, в которых моделируется ситуация бытия человека в мире, в которой терапевт помогает клиенту найти хорошую форму. Хорошую форму, то есть попасть в свою собственную жизнь, ощутить себя присутствующим в своей собственной жизни, не бегать, не прыгать над своей жизнью, не догонять ее, а ощущать: это моя жизнь.

И принять этот факт с некоторой снисходительностью, с некоторой нежностью и с некоторой печалью. Потому что мы не только наши возможности, мы и наши ограничения. Чего-то вообще нет. Мы думали, что есть, а его нет. Что-то уже прошло, и этого уже никогда не будет. А что-то оказывается на поверку совсем не таким, как есть. И если хочется жить и присутствовать в своей жизни, приходится все это принимать, осуществляя акт творческого приспособления, то есть смиряться с тем, что есть реальность.

Поразительно: творчество есть смирение перед актом собственного бытия. А почему? Потому что образ счастлив быть не может. Может быть счастлив только человек. Если мы придумаем себя, мы никогда не сможем быть счастливы, исходя из этого образа. Сколько вы знаете людей, получивших шальные огромные деньги, но своими корнями относящихся к совершенно другим культурным и социальным средам и системам? Эти люди стали несчастны, получив большие деньги. Они не знали, куда их деть. Эти деньги превращались в разбитые машины, в наркотики, в какие-то катастрофические ситуации управления огромными производствами, которые переставали работать и взрывались. Просто потому, что человек не на своем месте. Это человек-самозванец, который постоянно должен придерживаться равенства своему собственному образу, то есть прикидываться не тем, кто он есть. А образ, повторяю, счастлив быть не может.

Очень многие злятся на гештальт-терапевтов, потому что гештальт-терапия — это практическая философия реализма. Есть то, что есть. Мы опираемся на феноменологию. Есть то, что есть. Бутон — это не несовершенная роза, это совершенный бутон. Если я сосна, я вишней уже никогда не стану, потому что я уже корнями своими расту как сосна. И вряд ли буду давать какие-то плоды, которые люди смогут есть и продавать на рынке. Я смогу жить в определенной ситуации и, может быть, буду гнуться и не ломаться на ветру, но я никогда не стану кряжистой, плодоносной вишенкой, которая в юности казалась хрупким деревцем. Я навсегда останусь этой обожженной солнцем сосной.

И каждый из вас, наверное, тоже понимает, что невозможно взять и пересадить, например, цветущую березу в зону вечной мерзлоты. Там растут карликовые березы, а розы погибают. Каждому овощу свое время и свое место. И если у нас кухарка должна управлять государством, то это, конечно, прекрасно с точки зрения иллюзии уничтожения классовой борьбы и всеобщего равенства. Но равенство существует, похоже, только в одном: мы все равны перед своей личной историей. Перед этим мы все равны. А другого равенства, похоже, я не знаю. Мы очень сильно различны.

А вот замирая в ужасе перед реальностью своей личной истории и думая, хватит ли нам мужества и окаянства набраться интереса ее исследовать, — вот перед этим мы все равны. В кабинете психотерапевта, в кабинете стоматолога мы все равны. Потому что если зуб болит, его надо лечить. Я, конечно, говорю вам какие-то такие печальные романтичные тексты, но правда это в какой-то мере отражает то, что я думаю по поводу философии гештальт-подхода.

Но если вернуться к теоретическому полю гештальт-терапии, я в свое время собрала ряд больших базовых конструктов: контакт, граница контакта, цикл опыта, теория ментального метаболизма, полярности, сопротивление, механизмы прерывания контакта, теория функции Self, парадоксальная теория изменения, динамическая концепция личности и так далее, и так далее, и так далее, БРН, осознавание, Self, Self-процесс. В общем, я думаю, припомнить вы можете многое. Возьмете из программы, из лекций, выпишете — и как же это все связано между собой, как это связать, как сделать какую-то персональную сборку.

Я хорошо помню, когда к нам впервые приехал Жан-Мари Робин, он сказал: да, я вам расскажу про все эти понятия, и мы сможем сформировать какой-то общий язык, но персональная сборка у каждого будет своя. Поэтому теоретическое поле гештальт-терапии у каждого отражается в его личной философии. И здесь я бы поставила еще один знак равенства: теоретическое поле гештальт-терапии равно личная философия.

То есть интересное дело: вот эта самая кривая контакта, вот эта самая мелодия бытия человеческого существования — это и есть личная философия каждого человека. Потому что человек находится на пути реализации своих ценностей, и нигде больше он доказаться не может. Потому что ценность — это не то, во что я верю и что я декларирую, а то, во что я реально вкладываю силы. То есть то, что есть шаг за шагом работа моей Ego-функции.

Я много раз проводила эксперимент в разных группах и в разных аудиториях. Эксперимент сводился к следующему: я просила людей написать ценности, которые у них есть. И если я обману себя и искренне не смогу посмотреть в другую сторону, ценность найдет меня там, куда будет смотреть мое сердце, несмотря на то, что ногами я приду в другом направлении. Поэтому все эти тренинговые философии в духе: не важно, куда смотрит ваше сердце, поворот направо, левый, левый, левый, к успеху и удаче, — на самом деле не работают. Если сердце смотрит туда, ваша смерть знает, где вас найти. Потому что ноги следуют за сердцем. Можно очень сильно скривиться, а потом обнаружить, что что-то происходит со спиной. Отсюда масса психосоматических расстройств, нарушения работы сердечной мышцы, дыхательной системы и так далее. Когда мы начинаем обманывать себя, образ счастлив быть не может. Может быть счастлив только человек.

Self-процесс — это и есть личная философия как работа Ego-функции. Все очень просто. Не огромное количество толстых книг, которые надо прочитать, чтобы сказать: я занимаюсь философией, читаю подходы, — а просто внимание к тому, что вы делаете. Вот, собственно, и все. Потому что философия есть у садовника, который подстригает газон, у мореплавателя, который уходит в море. У них есть своя философия. У женщины, которая отказывается, например, от ценности семьи и вместо того, чтобы защищать докторскую диссертацию, варит борщ и рожает кучу детей, — у нее тоже есть своя философия. И что правильно в этой ситуации: рожать кучу детей, варить борщ или писать докторскую диссертацию, ходить в море или оставаться на берегу, сохранять верность каким-то старым ценным отношениям или постоянно быть открытым к чему-то новому, — я не знаю. Думаю, и вы не знаете.

С этой точки зрения в каждый момент своей жизни мы делаем очень разные выборы и вкладываем силы в очень разные вещи. И если посмотреть на нашу личную философию, это постоянный путь предательства одних ценностей ради других. Потому что целостность человека связана со способностью выдерживать противоречивость его системы ценностей. Эти ценности очень часто друг другу противоречат, кажутся несовместимыми, невозможными. Но человек по определению — это диалог, дуальная система. У нас два глаза, две руки, два уха и много-много разных правд и ценностей. А душа у нас одна, и часто ее рвет на части. Поэтому там, где ценность, там всегда боль. Если мы ощущаем что-то как ценное, значит, по определению мы обязательно вынуждены это предать, чтобы остаться в живых, чтобы двигаться дальше, чтобы сделать какой-то шаг.

Если мы фиксируем это в точке эготизма, покупаем машину и ставим ее в гараж, чтобы она не поцарапалась, наша жизнь останавливается. Мы перестаем быть водителями автомобиля. Это метафора, конечно. Мы перестаем быть водителями своей жизни, когда что-то как ценность фиксируем и ставим в гараж. Это похоже на заморозку, на вечный мавзолей. Правда, говорят, там уже восковая фигура лежит, но не важно. Все обман. Как говорит в одном из хороших сериалов доктор Хаус: люди врут, все врут. В общем, образ счастлив быть не может. Может быть счастлив только человек. А гештальт — это форма в развитии.

Моя попытка связать все эти вещи между собой — это попытка связать теорию Self с личной философией, например, с теорией ментального метаболизма. Вы знаете, что это теория развития. Многие гештальт-терапевты говорят, что подходы теории развития не специфичны для гештальта. Это неправда. Есть теория ментального метаболизма. Это вся история с зубами: как мы сначала были маленькими, находились в конфлюенции с матерью, получали что-то готовое, рождались, сосали — философия сосунка, то, что относится к зависимости, к выходу из конфлюенции, переходу к интроекции, развитию речи. Потом зубы, резцы, когда мы кусаем, но откусить не можем. Потом проекция, когда мы можем что-то прожевать, когда можем что-то проглотить. Потом в какой-то момент, убеждаясь в безопасности того, что с помощью речи мы можем попросить то, что нам нужно, а с помощью зубов — отстоять собственную границу, мы можем не все время бороться с реальностью, не бесконечно проецировать, как параноики, что-то вовне, а можем оставить какое-то количество энергии для себя, для позитивной ретрофлексии, чтобы сформировать образ, к которому можно потом обратиться в постконтакте, и так далее.

Так что теория развития в гештальт-терапии есть, если внимательно читать и слушать разных людей. Но как это получается: здесь-и-теперь и теория развития? Как-то не очень хорошо все это монтируется с другим. Что же такое здесь-и-теперь? Есть здесь-и-теперь как цикл опыта, и этот цикл опыта выходит далеко за пределы человеческой жизни. Например, когда идет строительство какого-то храма, на его строительство уходит несколько столетий. И когда Гауди проектировал и планировал свой собор, он прекрасно знал, что никогда не увидит его при своей жизни. Получается, что цикл опыта есть здесь-и-теперь, строительство храма есть, а Гауди уже давно нет. Есть слова философов и их мысли, на которые мы ссылаемся сейчас: вроде бы тел их нет, а цикл контакта присутствует, и в нашем цикле контакта они есть.

Есть здесь-и-теперь и в том смысле, что вы сидите не только здесь, в этом зале, и слушаете эту лекцию, но оказываетесь еще и проводниками каких-то очень важных процессов и идей вашей семейной системы. Прямо здесь и теперь вы являетесь носителями, посланниками каких-то семейных программ. Вы — участок большого цикла контакта вашей семьи, большой феноменологии взаимодействия, огромного интерактивного цикла контакта. Интерактивный цикл контакта — это порождение Кливлендской школы, Сони Невис и Джозефа Зинкера, откуда потом пошла работа с семьями, парами, организациями. Это понятие «между». То есть мелодия не каждого конкретного человека, а мелодия того, что происходит между ними. Мелодия группы, мелодия пары, мелодия организации. Гештальт — это интерактивный цикл опыта.

Все это, конечно, отражало тенденции постструктурализма, постмодернизма, когда понятие «между» становилось центральным. И гештальт-терапия все это время развивалась, становилась иной, потому что менялся фон, менялись люди, которые описывали эту систему. За время своего развития — а сколько лет уже гештальт-терапии? Много, лет семьдесят, наверное, — она претерпела очень большое развитие. Вышла-то она из недр психоанализа, из экзистенциальной философии, из гештальт-психологии как новой парадигмы психологии, сменившей ассоциативную психологию Вундта, с этим принципом релятивизма, относительности знания, что содержание зависит от того, кто смотрит на объект, и так далее. Все эти вещи, пришедшие из восточных практик, я сейчас не буду перечислять все истоки и исторические корни гештальт-терапии, но все равно она родилась в диалоге с психоанализом, как любая уважающая себя система психотерапевтического знания.

Но на данный момент это, конечно, уже не та гештальт-терапия, которой занимался Фриц Перлз. Если мы посмотрим, например, на то, какие ценности провозглашал Фриц Перлз, то увидим, что он очень много говорил про автономность, очень много — про аутентичность, и во многом работал как психоаналитик в экспертной позиции, в перспективе индивидуализма. То есть: давайте разберемся, что тут с вами, давайте разберемся, что с вами происходит, — а не как мы вместе создаем этот опыт. Пол Гудман, описывая идеи Перлза, достаточно сильно их развил, и именно Полу Гудману принадлежит тезис о том, что Self формируется в отношениях. Это уже перспектива того, что относится к феноменологии взаимодействия.

А есть еще третья феноменология — культурная феноменология. Это то, что мы сохраняем с помощью функции Personality, точнее, Ego-функции, которая заставляет работать нашу сборку идентичности. То есть функцию Personality мы в постконтакте как бы опять под кожу собираем что-то, чтобы сказать: это моя жизнь, это мой опыт, это мои воспоминания, это мои фотографии, это мои ценности. И тогда мы оставляем это другим людям, а люди смотрят на это. Когда мы встречаемся с клиентом в первый раз, он представляет нам свою культурную феноменологию. Он рассказывает нам, когда мы собираем анамнез, кто он такой, где родился, как жил. Его рассказ о себе, история о себе — это часть истории, социальности, культуры, следа.

Но потом мы знаем, как это бывает. Снимают фильм: вот он там жил, вот как все было прекрасно. А потом после фильма показывают плачущую жену, и она говорит: если бы вы знали, как он жил, если бы вы знали, как все это было, если бы вы знали, как я страдала, как мучилась и переживала. Но это было все прекрасно, и если бы мне нужно было прожить эту жизнь сначала, я прожила бы ее точно так же, — говорит эта рыдающая и улыбающаяся женщина. И мы понимаем, что все это вранье. Человек — это не след истории, человек — это сама история. И с этой точки зрения гештальт-подход — это то, что мы можем видеть собственными глазами.

Когда у Перлза спросили, почему у него получается то, что он делает, он ответил: потому что у меня есть глаза и уши, и я не боюсь. У меня есть глаза и уши, и я не боюсь. Карен Хорни говорила, что психотерапия — это умение чувствовать кончиками пальцев и реагировать на невысказанные послания. Есть очень много хороших и красивых определений того, что такое психотерапия. Например, я определяю психотерапевта как свидетеля встречи человека с самим собой.

В свое время я думала о том, какая философия мне особенно близка. Мы с Данилой написали целую книжку, она называется «Философия гештальт-подхода». Может быть, кто-то видел эту книжку, может быть, даже читал. Там очень много написано из того, что я сейчас говорю, и много того, что я, к сожалению, не успею вам сказать ни сегодня, ни завтра. Мне кажется, мы написали неплохую книжку. Правда. У меня есть определенная гордость по поводу того, что это все-таки было сделано: за шестнадцать лет мы ее написали. И ее стоит дополнить двумя статьями и издать еще раз. Одна статья должна называться «Гештальт-терапия в истории российского профессионального сообщества», а вторая — «Теоретическое поле гештальт-терапии».

Потому что мы все время живем так, и часто так же преподаем гештальт-терапию, как будто она не развивается все эти годы. Как будто мы получили какие-то знания от тех, кто нас когда-то учил, и дальше уже сами не думаем, а просто что-то говорим, говорим, говорим, как будто она не развивалась. А на самом деле очень много интересного произошло и в российском гештальте, очень много появилось новых идей. Совершенно не обязательно заниматься перепевкой того, что когда-то сказал Жан-Мари Робин или Пол Гудман. Это не значит, что нужно выбрасывать Стивена Шона, Маргариту Спаньоло Лобб в помойку. Это прекрасные психотерапевты, и с ними очень хорошо быть в диалоге. Но именно в диалоге, а не в их монологе с российской аудиторией.

Например, я очень хорошо отношусь к Жан-Мари Робину, но вижу, что ему совершенно не интересно, что думают другие люди. Ему интересно прочесть лекцию о том, что думает он сам. А послушать, что думает другой человек, ему не очень интересно. Поэтому я иногда бываю разочарована. Я все время забрасываю его массой вопросов, а он послушает, улыбнется и снова читает лекцию о том, что думает сам. Это, конечно, прекрасно, но немного монологично. Правда, он честен в этом плане и говорит, что, конечно, пытается работать в перспективе поля, очень честно себя в этом дергает, но удобнее, конечно, работать в экспертной позиции индивидуализма. В общем, все зависит от того, что и у кого брать.

До какого-то момента, например, когда я работала с Алексеичиком, есть такой интересный психотерапевт в Литве белорусского происхождения, я думаю, что очень многому хорошему у него научилась с точки зрения персональной ответственности за свои экзистенциальные выборы. Но это человек, который оказался в очень сложной ситуации, когда попал в общество людей внутренне более свободных, чем он сам. Это прекрасный психотерапевт советского пространства, который хорошо знает, какие существуют рычаги, что такое человек, homo soveticus. А вот что такое человек после этого, нужно было изучать. Я помню растерянность на его лице, когда он не очень знал, что делать с аудиторией, которая не подчинялась тем рычагам, на которые он пытался давить. Все меняется.

Иногда очень больно разочаровываться в своих учителях. Не бойтесь разочаровываться. Благодарность — это агрессия без обесценивания, без аннигиляционного обесценивания. Когда мы говорим «спасибо», мы говорим: спасибо, хватит. Спасибо, больше не надо. Спасибо. Большое спасибо. До свидания. Но это не значит, что мы забываем тех, у кого учились. Это не значит, что мы обесцениваем их знания. Это не означает, что мы перестаем быть с ними в диалоге. Здесь я противоречу сама себе. Я вообще буду все время себе противоречить, и это нормально.

Я вспоминаю Марка Твена, который говорил примерно так: сначала я думал, что мои родители — великие мудрецы, самые мудрые люди на этой земле. В пятнадцать лет я подумал, что они полные идиоты. Потом они стали немного умнее. А сейчас они поумнели настолько, что с ними уже можно разговаривать. Я думаю, что в каком-то смысле мы все проходим свои подростковые кризисы. И любой терапевт в своей личной философии обязательно проходит определенные кризисы в диалоге с другими коллегами, с профессиональным сообществом.

Личная философия каждого практикующего терапевта есть проводник процессов целостного психотерапевтического сообщества. Когда мы смотрим на личную философию разных людей, мы видим, какими разными силовыми линиями заряжено это поле. Сейчас мы живем в очень сильно пограничной ситуации, в очень сильном расщеплении. Огромный гештальт-институт. Разделяй и властвуй. Только так и возможно поддержать противоречия и сосуществование самых разных группировок, тех людей, которые могут находиться в достаточно сильной степени несогласия друг с другом, но при этом образуют целостный институт.

И в конечном счете нужны все: и те, кто является адептами идей, чьи имена превозносятся, и те, кто является сторонниками сопротивления этим позициям. Потому что поле держится не только на согласии, но и на напряжении, не только на преемственности, но и на разочаровании, не только на верности учителям, но и на способности выйти из их тени и продолжить думать самим. Нужны в сообществе и маргиналы, которые как будто сосут кровь из всех конфликтов и расщеплений, которыми наполнено наше психотерапевтическое сообщество. Но при этом они создают какую-то новую философию, заряжая это пространство той реальной силой напряжения, с которым приходится по-настоящему соприкасаться и с которым приходится по-настоящему работать.

И еще очень важно признать собственные ценности. Признать, что если я это делаю, то я не скотина какая-то, а человек, достойный уважения, и что жизнь моя не так уж плоха, не так уж ужасна. Не надо все это до бесконечности обесценивать. Признать то, что есть, — собственно, это и есть величайшее изменение. С моей точки зрения, философию гештальт-подхода в наибольшей степени отражает парадоксальная теория изменений Арнольда Бейсера, который говорит о том, что изменение — это не какая-то тревожно-суетливая спешка в будущее, не движение из пункта А в пункт Б. Изменение — это концентрированное переживание настоящего. Чем больше мы пытаемся измениться, тем больше остаемся теми, кто мы есть.

Для себя я перевела это следующим образом: если я хочу куда-то попасть, мне очень важно знать, где я нахожусь в данный момент. Если я хочу, например, попасть в Египет, то мне недостаточно просто хотеть туда попасть. Надо знать, откуда брать билет — из Москвы или из Хабаровска. Я должна четко понимать, где я нахожусь. А признавая, что я нахожусь здесь, я как бы обнаруживаю себя. Я, кстати, для себя перевела awareness как обнаружение себя, чувственное обнаружение себя, от которого все мое тело сотрясается от волнения и возбуждения, потому что я обнаруживаю себя с некоторым чувством в какой-то определенной точке своей жизни. Я не думаю о себе, не понимаю себя, не размышляю о своей жизни ретроспективно или рефлексивно, а как бы очнувшись, обнаруживаю себя с какой-то имплицитной ясностью. Мне не нужно это проверять, если я сейчас в ужасе, в стыде, в какой-то дикой тревоге или в отчаянии. Я обнаруживаю себя.

И после того как я обнаруживаю себя, происходит концентрированное переживание настоящего. От силы моего переживания зависит, куда будет распрямляться эта сжатая пружина, которую я обнаруживаю как пружину моего переживания. И если это переживание сильное, то пружина будет распрямляться в каком-то определенном направлении. То есть изменение наступает не тогда, когда я строю планы, а когда я обнаруживаю себя в настоящем. Когда мы строим планы, мы выбрасываем огромное количество энергии вперед, а потом остатками энергии тащимся по жизни, но зато впереди есть великая цель. И ради этой великой цели, ради завтрашнего дня, мы отказываем себе в самом необходимом. Мы живем для того, чтобы наши дети завтра, для того, чтобы на старости лет мы могли, и так далее.

Помните эту печальную сказку про ослика, который все время искал завтрашний день и находил только сегодняшний? Никак не мог найти завтрашний день. Все искал, искал, а найти никак не мог. Поэтому если вы хотите что-то изменить, изменить это можно только сегодня. Завтра ничего изменить нельзя. Жить можно только сегодня. Это не значит, что завтра не существует. Это не значит, что мы совершенно не думаем о будущем. Это не значит, что мы ничего не планируем. Но когда я что-то планирую, я таким образом успокаиваю свою тревогу. Составляю графики на 2013 год, который будет, как вы понимаете, после конца света. И я, соответственно, знаю, что я буду делать в феврале 2013 года, знаю, что я буду делать в июне 2013 года. Почему? Потому что у меня очень много тревоги. Мне нужно устроить себе так, чтобы мне было безопасно. И я хочу прожить 2013 год, поэтому я его планирую.

Один мой приятель проводил исследования на мигрантах в кавказских республиках — Нагорный Карабах и прочие вещи. Это исследование, я думаю, можно и сейчас повторить, и результат будет тот же. Еще в гитлеровской Германии делали похожие исследования, в концлагерях. Людей просили написать, что вы будете делать через пять лет, нарисуйте картинки, как вы будете жить через пять лет. И вот те люди, которые могли это делать, адаптировались, выживали. А другие, которые говорили: «Мы не знаем, мы, скорее всего, погибнем, все ужасно, мы не знаем, что нас ждет впереди», — не строили никаких планов, плохо адаптировались, болели, не выживали, куда-то девались, исчезали с поля зрения.

В концлагерях гитлеровской Германии на детях проводили страшный эксперимент: давали лист бумаги и говорили — рисуй. Детям не говорили, какой из этих поездов завтра отправят в камеру смерти. И все дети рисовали. Только те дети, у которых будущего не было, в том правом верхнем уголке, где у нас у всех расположено будущее на листе бумаги, почему-то ничего не рисовали. Откуда мы все это знаем? Я думаю, что мы знаем гораздо больше, чем хотим знать. Я думаю, что человек, который приходит к терапевту, знает ответы на все вопросы. Все знают. Просто очень страшно быть носителем этого знания, признаваться себе в том, что я на самом деле знаю ответы на все эти вопросы.

Терапевт — это просто человек, рядом с которым не так страшно прикасаться к своему собственному знанию. Поэтому я и говорю, что определяю психотерапию как встречу человека с самим собой, а терапевта — как свидетеля этой встречи человека, который встречается с самим собой. Это, может быть, звучит романтически, но я начала говорить о том, для чего я повесила собственный лист: о том, как на данный момент происходит сближение очень многих психотерапевтических направлений и очень многих взглядов. Потому что если мы говорим про личную философию как искусство задавать вопросы, то что же это за вопросы, которые мы задаем, когда работаем с конкретным человеком? Это следующие вопросы: что и как, почему, зачем.

Для меня сейчас идея баланса оказывается очень важной. Потому что в мире действительно очень много всего. Мы можем, конечно, выбирать, что хорошо, а что плохо, что верно, а что неверно, двигаться в одном направлении или в другом. И можно спросить: какой вопрос лучше — «что и как», «почему» или «зачем»? Для меня важно, чтобы в терапевтической работе эти вопросы были сбалансированы. Потому что если мы теряем одну из вершин этого треугольника, то теряем какие-то очень важные вещи, относящиеся к уникальной человеческой ситуации данного конкретного человека.

Поразительно, но мы все пришли из некоторого социокультурного контекста, который, конечно же, во многом определяет нашу историю и заставляет задаваться вопросами: почему, откуда, куда, как мы находим силы. Откуда мы пришли, куда мы идем, как мы находим силы именно этим способом продолжать свой путь. Мы все приходим из некого социокультурного контекста и все являемся девочками и мальчиками, которые имеют опыт рождения, обучения, воспитания в определенных группах, сообществах, семьях, культурах, языках и так далее. Мы все являемся в данный момент носителями текущей феноменологии, как-то организуя опыт здесь и теперь в своей конкретной ситуации. Мы как-то живем, образуя вот эту мелодию бытия в каждый конкретный момент. И у нас у всех есть задача — придать смысл нашей жизни, нашему опыту, то есть построить какую-то идею, смысл, гипотезу, теорию.

Посмотрите внимательно на этот треугольник. Я говорю про идею баланса, когда мы одновременно вынуждены собирать в некоторую точку интеграции, говоря о личной философии — бытовой, профессиональной, — всегда себя реального. Если я сосна, я вишней никогда не стану. Я рождена в определенном социокультурном контексте и придаю какой-то смысл своей текущей феноменологии. Но это именно моя жизнь, это именно моя мелодия, и именно ваша. Если посмотреть внимательно на этот треугольник, то мы понимаем, что он описывает феномен человека. Но описывает так, как описывали его слепые, которые ходили вокруг слона и говорили, что слон — это хвост, слон — это хобот, слон — это большая тумба. Они были все правы, только описывали этого слона с разных сторон.

Когда-то мы были кем-то, и сегодня это заставляет нас думать о себе и вспоминать, с учетом незавершенных ситуаций, какого-то травматичного опыта, воспринимать реальность именно под этим углом. Потому что когда-то в детстве мы были маленькими психотерапевтами наших семей, и наша семья научила нас видеть мир под определенным углом зрения, чтобы выполнять для родителей нужную им задачу. И мы, становясь психотерапевтами, продолжаем видеть мир под этим углом зрения, под которым в детстве нас заточили под этих маленьких психотерапевтов. Потому что мы не просто родились, мы родились в человеческих отношениях, в системе, в которой было много незавершенных ситуаций, для того чтобы нам передали то, что родители не смогли разрешить сами, нагрузив нас огромным количеством возможностей, ресурсов и токсического стыда за то, что не смогли разрешить сами когда-то.

И вот если обратиться к циклу контакта, для меня это тоже баланс. Если я смотрю на всю эту феноменологию, относящуюся к «я», то, помните, я говорила, что мы не можем остановиться на феноменологии Гуссерля. Эта феноменология — не только мой внутренний мир. Есть феноменология взаимодействия, есть культурная феноменология. И тогда получается следующая вещь: в этом цикле контакта человеческое «я» рождается и умирает трижды. Первый раз — на переходе из преконтакта к зоне контактирования, когда оно рискует выйти как носитель определенной фигуры потребности во внешний мир, из внутреннего мира. И тогда здесь «я» на преконтакте — это внутренний мир.

Когда «я» иду к «ты», точнее к ситуации «я-ты», в этом поиске в зоне контактирования, «я» является феноменом границ контакта в отношениях. И тогда Ego-функция действительно говорит о том, что Self-процесс является организующим фактором поля. Мы принадлежим этой ситуации, мы являемся проводниками каких-то процессов, которыми заряжается пространство между нами. И это энергетика контактирования. В моем внутреннем мире энергетика, время, процессы заряжены совершенно по-другому. И мы не можем в этом плане говорить о том, что «я» в моем внутреннем мире и «я» как феномен контакта в реальных отношениях — это одно и то же «я». Это разные феноменологии. Здесь это внутренняя феноменология, а здесь — феноменология взаимодействия.

После того как мы прожили некоторый путь и начали ассимилировать некоторый опыт, собирая снова себя «под кожу», в постконтакте формируя некоторую идентичность и говоря о том, что это моя жизнь, мы формируем некоторую культурную, социальную феноменологию, некоторую историю о себе. И в постконтакте мы имеем «я» как историю о себе и «я» как часть своей собственной культурной феноменологии. Если обратиться к этим треугольникам, то мы все время крутимся в этом балансе: во внутренней феноменологии, в культурной феноменологии, в феноменологии взаимодействия.

То есть когда к нам приходит клиент, он всегда приходит к нам не начиная с преконтакта. Вчера я вам говорила и говорила не совсем правильно. Смотрите, что такое первая встреча терапевта и клиента. С одной стороны, это преконтакт с точки зрения феноменологии взаимодействия. Но с точки зрения взаимодействия на другом уровне это контакт с тем, как этот человек рассказывает свою историю. То есть он приходит в этот преконтакт с терапевтом из постконтакта своей предыдущей ситуации. Он рассказывает нам какую-то историю о себе. И он не находится всецело в преконтакте с нами. Для того чтобы рассказать какую-то историю о себе, он как бы убегает в постконтакт своих предыдущих ситуаций.

И терапевту тоже приходится убегать в постконтакт своих предыдущих ситуаций. Потому что когда он смотрит на больного, на пациента, на клиента, ему нужно уложить свое непосредственное впечатление, восприятие в какие-то ячейки восприятия. Он должен понять этого человека. То есть должны включиться соответствующие рецепторы. Сейчас очень много говорят про зеркальные нейроны и еще что-то такое. Я не очень все это понимаю. Я просто хорошо понимаю, что для того, чтобы один человек понял другого, должны быть сформированы соответствующие ячейки восприятия. Если я никогда этого не видела, а только слышала об этом, я тебя понять не могу.

Меня, например, очень сильно раздражают научные конференции, где люди говорят о том, чего они никогда не видели. Поэтому, наверное, я и ушла из науки, потому что перестала понимать, о чем, собственно, идет речь. Для меня какие-то статистические закономерности перестали нести в себе смысл. Я вижу конкретного человека и что-то про него понимаю. А то, что есть какая-то определенная тенденция, — ну, я рада, что кто-то другой провел исследование и обнаружил, что такая тенденция есть. Но когда провели кластерный анализ, выяснили, что таких людей нет, а тенденция есть. По факту факторы есть, а людей нет. Я как-то это обнаружила в одном из своих исследований, и это меня очень сильно задело. Думаю: что же такое? Факторы по-прежнему есть, а людей по-прежнему нет. Потому что каждый конкретный человек так противоречив и изломан.

Это очень хорошо показано у Данилы Хломова в его динамической концепции личности. Вот еще один треугольник можно было бы нарисовать — про базовые метапотребности: безопасности, привязанности и свободы. Я этот треугольник еще ни разу не рисовала и не соотносила его с теми треугольниками, которые нарисованы здесь. Но виртуально можно попробовать. Хотя я бы не стала слишком жестко привязывать это к методам. Меня спрашивали про методы: мы поняли, что там гештальт, а что справа? Экзистенциальный подход. Но я специально не стала рисовать методы строго, потому что для меня это не так однозначно. И психоаналитик, если он здравомыслящий человек, все равно задается этими вопросами. И гештальт-терапевт задается этими вопросами, и экзистенциальный терапевт.

Я скорее говорю про дурной психоанализ, дурной гештальт и дурную экзистенциальную терапию. Когда мы говорим только о смыслах, когда говорим только о «здесь и теперь», или только интерпретируем и укладываем человека на кушетку методом свободных ассоциаций. Вот тогда теряется баланс. А для меня важен именно он: чтобы удерживать одновременно и «что и как», и «почему», и «зачем», не теряя человека в его уникальной ситуации.

А вот этот треугольник интересен. Потому что каждый человек действительно вынужден постоянно балансировать в себе эти три головы дракона. И собственная работа терапевта заключается в том, чтобы убрать фиксацию и суметь ответить из другой головы. То есть как бы заставить работать все головы, заставить дракона поднять все три головы, для того чтобы опыт оказался достаточно гибким.

На самом деле я вам уже рассказала какие-то вещи, и, наверное, уже надо как-то останавливаться. Судя по времени, да, пора останавливаться. Я, конечно, не рассказала вам огромного количества материала. Я вчера очень долго не могла заснуть, лежала, перечитывала то, что мы сами написали, и думала, что-то ли я успела рассказать из того, что там есть. У кого-нибудь вообще эта книжка есть? Есть, да, вот эта книжка? Там, правда, много чего есть. Там мы в нескольких статьях с Данилой спорим. Там есть несколько старых статей, несколько новых статей, относящихся к философии.

Но я думаю, вам не нужно было рассказывать по книжке, просто зачитывая какие-то абзацы. Мне кажется, она доступна, и ее можно почитать. А мне бы хотелось завтрашнюю лекцию в большей степени посвятить супервизии, личной философии и практике. А сегодня, если у вас есть какие-то вопросы, может быть, остановиться на этом. Потому что я все равно, конечно, полностью все теоретическое поле гештальт-терапии воедино не связала.

Спасибо вам за то, что вы такие разные.