Гештальт-лекторий

Лекция из Гештальт-Лектория:

111. Калитиевская Елена. Личная философия гештальт-терапевта часть 2. Хабаровск. 2012.

О тексте

Данный текст является «сырой» транскрибированной версией данного аудио. Создан с использованием автоматизированных инструментов расшифровки, поэтому возможны неточности и ошибки. Текст предназначен исключительно для общего ознакомления с содержанием аудиозаписи и не заменяет оригинальное выступление. Обработанную с помощью ИИ лекцию вы можете прочитать по ссылке

111. Калитиевская Елена. Личная философия гештальт-терапевта часть 2. Хабаровск. 2012.

Добрый день. Для меня, конечно, раннее утро, но для вас добрый день. И я хочу продолжить свою вчерашнюю лекцию, постепенно переходя к тому, что относится к философии гештальт-подхода, личной философии. Это такая огромная тема. Но пока немножко еще поговорю про теоретическое поле гештальт-терапии. Я думаю, когда я вчера завершала, я сказала уже на таких остатках сознания, которые мне выцеплялись за реальность, потому что было душно, я говорила уже долго. Поэтому я так повторюсь, что больше всего мне нравится определение Гарри Йонгтов, что гештальт-терапия – это экзистенциально-феноменологический метод, в котором на место интерпретации приходит чувственное осознавание. И в этом отношении экзистенциально-феноменологически означает действительно, что мы рассматриваем человека в его уникальной ситуации. Рассматриваем и поддерживаем его творческое приспособление, то есть способность искать в поле неопределенности с любопытством, а не со страхом, защищаясь какими-то стереотипами. Интерпретация, конечно, в этом отношении проще, потому что если мы сами себе психоаналитики, мы очень легко рассказываем все сказки, интерпретируя то, что происходит с нами в жизни, создавая вот этот образ «я». Вот это я вчера нарисовала, и остается в результате очень много не прожитого. То, что прожито, но прожито вне нашего сознания, вне нашего присутствия в своей собственной жизни. Поэтому основная цель гештальтерапевта – это помочь человеку попасть в свою собственную жизнь. И я достаточно долго думала по поводу того, что, собственно, такое попасть в свою собственную жизнь. Кто-то за ней бежит, за этой жизнью, кто-то над ней летает, над своей жизнью, кто-то прячется по кустам в ужасе от стыда по поводу собственной жизни, кто-то там прыгает в последний вагон уходящих поездов в своей собственной жизни. А вот так, чтобы спокойно находиться в своей жизни, это действительно описывается некоторым понятием аутентичность в западной философии и понятием баланс в восточных практиках. Почему я об этом говорю? Потому что, в общем, гештальт, что такое гештальт? Если мы возьмем кальку с немецкого, структура, форма и так далее. Но если мы возьмем ту гештальтерапию, которой мы занимаемся в ее каком-то современном виде, то посмотрим, что гештальт – это, в общем, достаточно близкая калька с дао. То есть гештальт – это форма в развитии, то есть это развивающаяся форма, собственно, я процесс, селф-процесс. И куда развивается эта форма? Есть законы развития формы. Если вы знаете, хорошие режиссеры иногда даже вынуждены убивать своих персонажей, потому что публика кричит «нет, нет, он не должен умереть, снимайте следующую серию, чтобы он остался живой». А законы развития формы таковы, что не получается снимать новые серии, а нет доверия, какая-то фальшь. Есть какие-то законы развития формы. И в этом отношении мы всю жизнь занимаемся поисками хорошей формы. Что такое? Ну вот у Зинкера есть даже книжка в поисках хорошей формы, правда, написанная по сомнительную часть деятельности, для меня лично, про семейную психотерапию. Потому что для меня очень большая загадка, как можно работать с семьей. Я, конечно, уважаю тех, кто это делает, искренне верит в то, что это возможно, но для меня это вопрос, который наполнен огромным количеством конвенциональных каких-то смыслов, поэтому для меня кто-то ходит на семейную терапию, кто-то соглашается на нее ходить ради того, кто хочет на нее ходить. И тогда это совершенно разный процесс для двух людей. Семью очень редко удается собрать вместе так, чтобы там собрались все члены этой семьи. Поэтому я не к тому, что я к тому как-то плохо отношусь, я к большим недоумениям просто. Потому что очень многие понятия, относящиеся к тем программам, которые были раньше, которые считались хорошей формой, сейчас они не работают. Женские программы, мужские программы, семейные программы, те программы, которые были устойчивыми 50 лет назад, сегодня не работают. Не работают они. Женщины захватывают мужские позиции, мужчине для того, чтобы быть успешным приходится захватывать какие-то позиции женского мира. Такой иньянь захват происходит. Смешение этих программ. Семейная какая-то система, относящаяся к старинным интроектам и понятиям, она куда-то подевалась и почему-то наши дети не очень торопятся создавать семью, рожать детей, хотят посмотреть мир, хотят состояться что-то, хотят сделать. Какие-то семейные отношения все больше приобретают форму гражданских браков и гостевых браков. То есть какие-то те вещи, на которые мы опирались долгие-долгие годы, в которых выросли наши деды и наши родители, нам и во многом еще и мы сами. С точки зрения каких-то новых поколений приходится пересматривать, потому что что-то сильно мир изменился, поплыл фон. И законы развития формы – это законы соотношения фигуры фона. Мы можем очень сильно прицепиться к фигуре, тогда мы получим некоторую точку, как я вчера рисовала на этой кривой опыта, мелодии человеческой жизни. Мы будем пробовать останавливать время различными способами, но не получается его останавливать, мы обречены на развитие. Собственно, новое творчество рождается из соотношения фигуры и фона. И если мы совершенно не смотрим, как плывет контекст, фон, как постоянно изменяется среда, и будем рассматривать человека структурно, как будто он не изменяется во все это время, то, соответственно, мы получим какую-то ложную картинку реальности, в которой у нас будет одна переменная и одна неизвестная. А у нас, в общем, очень много неизвестных, очень много неопределенностей. Беда только в том, что когда неопределенностей очень много, это начинает восприниматься как насилие. Потому что когда мы создаем творчество, ну, когда бы мне как-то сказать, нет, создавать творчество невозможно, можно находить хорошую форму, собственно, это и есть творчество, потому что в мире уже все есть. Нужно только это найти, найти то, что уже содержится в ткани жизни. Не придумать хороший ответ, это будет более искусство, искусственность с точки зрения искусственности, а найти хорошую форму, которая уже содержится в некоторой ткани жизни, момента, ситуации. Поэтому мы говорим о том, чтобы развивать чувствительность к ситуации, находить хорошую форму. И вот я сейчас с горькой усмешкой говорю, что мы, наверное, уже обречены на то, чтобы быть творческими людьми, потому что нового в нашей жизни так много, что эта прекрасная встреча с новым уже многим порядком поднадоела. Переставая как-то уже так адаптироваться к бесконечно полывущему фону, меняя какие-то свои механизмы, оказывается, уже все сложнее и сложнее. И поразительно, что все больше и больше говорят о постструктурализме, о постмодернизме, о пространстве между людьми, о поле человеческой ситуации, о диалоге, в котором единственно и возможно найти этический ответ на меняющиеся постоянно какие-то картины реальности. А человеку для того, чтобы во всем этом выжить, приходится развивать парадоксально здоровый индивидуализм, то есть оставаться собой в этой плывущей картине мира. Мы находимся, правда, в достаточно сложных социальных условиях, потому что диалог-то возможен только между двумя личностями, отдельными личностями, способными поддерживать свои границы. Поэтому такая вот сложная штука, постоянный конфликт фигур модерна и постмодерна, структуры и процесса, как будто бы эти две парадигмы, меняя друг друга, предполагают выбор. Вот сначала мы слишком сильно прицепились к структуре, к фигуре, потом сейчас сильно прицепимся к процессу, и тогда у нас фигура поплывет, все станет каким-то бесконечно меняющимся фоном, бесконечно меняющимся процессом, мы потеряем свою идентичность, не сможем собираться в группы, обмениваться опытом, свозить семью, переживать чувства. То есть исчезнет та основа жизненности, которая дает человеку вот это переживание, это я, это моя жизнь. Поэтому мы как челнок все время то опускаемся в волны между, межличностного пространства, поле человеческой ситуации, и тогда являемся некоторыми элементами, феноменами этого поля, то как бы уходим под кожу в собственную душу, во внутренний мир, сохраняем там, восстанавливаем свою идентичность, каким-то образом опираемся на свои ценности и социальной антропологии и так далее, и так далее, и так далее. Все то, что начинается с Аристотеля, потом подхватили философы в XIX веке, пытаясь все-таки свести человека к должному. Появлялось большое количество научных школ, описывающих теории личности. По крайней мере, до середины XX века все это происходило с достаточно незыблемостью. Поэтому все это очень запутанная картинка, в ней всегда больше вопросов, чем ответов. Поэтому скорее я вам, когда сейчас говорю про эти вещи, я говорю про вопросы. Потому что философия перестанет быть философией, если мы перестанем задаваться вопросами. Потому что философия – это не наука. Философия – это искусство задавать вопросы. Отвечает на них наука или религия. И в этом отношении то, что какая-то психотерапевтическая система, не отвечая на вопросы, продолжает ими задаваться, говорит о том, что эта система ставит перед собой определенные философские задачи, философские проблемы. И, наверное, отвечают на эти вопросы в контексте психотерапевтического поля каждый конкретный человек в своей индивидуальной, конкретной, уникальной жизненной ситуации. Вопрос верно или неверно абсолютно абсурден. Философия гештайт-подхода – это практическая философия реализма, в которой очень важен философский принцип релятивизма относительно знания. Того, что мое знание отличается от знания другого человека – это нормально. Благодаря тому, что наши знания отличаются, мы можем построить отношения. Они не были бы возможны для построения, если бы мы имели одно единственное знание. Но мы не будем погружаться в средние века и говорить, что знание написано в церковных книгах. Поэтому не надо изучать книги, которые вы читаете, как некоторый источник сакрального знания. Скорее, книга – это повод задуматься о том, что вы думаете по поводу тех вопросов, которыми задался автор этой книги. Потому что книги пишут люди. Психотерапевтические системы создают люди. Философские системы описаны людьми. Даже Библия написана людьми. И в этом отношении люди, находящиеся в каких-то отношениях друг с другом, переживающими кризисы, часто пишущими не одну книгу в своей жизни, а несколько разных. И нас очень раздражает. Но факт же, мы же уже познакомились с творчеством этого автора. Он же уже, понятное дело, что-то написал, а потом вдруг прошло пару десятилетий, он что-то другое написал. Какое безобразие, зачем он передумал. Мы же знали, что Иванов Иван Иванович думает так. А он почему-то передумал и написал что-то другое. Поэтому вот этот принцип реализма и релятивизма – это очень важные принципы, конечно, того, что относится к философии гештальт-подхода. Итак, гештальт – это форма в развитии. И мы в своем собственном развитии, в своей уникальной жизненной ситуации всю жизнь занимаемся поисками хорошей формы. И, собственно, терапевтическая ситуация – это просто некоторое пространство человеческих отношений, в которых моделируется ситуация бытия человека в мире, в которой терапевт помогает клиенту найти хорошую форму. Хорошую форму, то есть попасть в свою собственную жизнь, то есть ощутить себя присутствующим в своей собственной жизни, не бегать, не прыгать над своей жизнью, не догонять ее, а ощущать, что это моя жизнь. И принять этот факт с некоторой снисходительностью, с некоторой нежностью и с некоторой печалью. Потому что мы не только наши возможности, мы и наши ограничения. Чего-то вообще нет. Мы думали, есть, а его нет. Что-то уже прошло, и этого уже никогда не будет. А что-то оказывается на поверку совсем не таким, как есть. И если хочется жить и присутствовать в своей жизни, приходится все это принимать, осуществляя акт творческого приспособления. То есть смиряться с тем, что есть реальность. Поразительно, творчество есть смирение перед актом собственного бытия. А почему? Потому что образ счастлив быть не может. Может быть счастлив только человек. Если мы придумаем себя, мы никогда не можем быть счастливы, исходя из этого образа. Сколько вы знаете людей, получивших шальные огромные деньги, но своими корнями относящимися к совершенно другим культурным и социальным средам и системам. Эти люди стали несчастны, получив большие деньги. Они не знали, куда их деть. Эти деньги превратились в разбитые машины, в наркотики, в какие-то катастрофические ситуации управления огромными производствами, которые перестали работать и взрывались. Просто потому что человек не на своем месте, это человек, который самозванец и постоянно должен придерживаться равенству своему собственному образу, то есть прикидываться не тем, кто он есть. А образ, повторяю, счастлив быть не может. Очень многие злятся на гештальтерапевтов, потому что гештальтерапия – это практическая философия реализма. Есть то, что есть. Мы опираемся на феноменологию. Есть то, что есть. Бутон – это не несовершенная роза, это совершенный бутон. Если я сосна, я вишней уже никогда не стану, потому что я уже корнями своими расту как сосна. И вряд ли буду давать какие-то плоды, которые люди смогут есть и продавать на рынке. Я смогу жить в определенной ситуации и, может быть, буду гнуться и не ломаться на ветру, но я никогда не стану кряжистой, плодоносной вишенкой, которая в юности казалась хрупким деревцем. Я навсегда останусь вот этой обожженной солнцем сосной. И каждый из вас, наверное, тоже понимает, что невозможно пересадить, взять и пересадить, например, какую-нибудь цветущую березу в зону вечной мерзлоты. Там растут карликовые березы, и розы погибают. Каждому овощу в свое время свое место. И если у нас кухарка должна управлять государством, то это, конечно, прекрасно с точки зрения иллюзии уничтожения классовой борьбы и всеобщего равенства. Но равенство существует, похоже, только в одном. Мы все равны перед своей личной историей. Перед этим мы все равны. А другого равенства, похоже, я не знаю, мы очень сильно различны. А вот замирая в ужасе перед реальностью своей личной истории, и думая, хватит ли нам мужества и окаянства набраться интереса ее исследовать, вот перед этим мы все равны. В кабинете психотерапевта, в кабинете стоматолога мы все равны. Потому что если зуб болит, его надо лечить. Так я, в общем, говорю вам, конечно, какие-то такие печальные романтичные тексты, но правда это в какой-то мере отражает то, что я думаю по поводу философии гештальт-подхода. Но если вернуться к теоретическому полю гештальт-терапии, я в свое время собрала ряд таких больших-больших базовых конструктов, написала их, например, контакт, граница контакта, цикл опыта, теория ментального метаболизма, полярности, сопротивление, механизмы прерывания контакта, теория функции селф, парадоксальная теория изменения, динамическая концепция личности и так далее, и так далее, и так далее, БРН, осознавание, селф, селф-процесс. В общем, я думаю, припомнить можете многое. Возьмете из программы, из лекции, напишите, как же это все связано между собой, как связать, какую-то сделать персональную сборку. Я хорошо помню, когда к нам приехал впервые Жан-Марий Рабин, он сказал, да, я вам расскажу про все эти понятия, и мы сможем сформировать какой-то общий язык, но персональная сборка у каждого будет своя. Поэтому теоретическое поле гештальт-терапии у каждого отражается в его личной философии. Поэтому я здесь нарисую еще один знак равенства, равно личная философия. То есть интересное дело, что вот эта вот самая кривая контакта, вот эта самая мелодия бытия человеческого существования, это и есть личная философия каждого человека. Потому что человек находится на пути реализации своих ценностей, и нигде больше он доказаться не может. Потому что ценность это не то, во что я верю, и то, что я декларирую, а то, во что я реально вкладываю силы. То есть то, что есть шаг за шагом работа моей эго-функции. Я проводила много раз эксперимент в разных группах и в разных аудиториях. А можно прикрыть окошко, а то я совсем заболела. Эксперимент сводился к следующему. Я просила людей написать ценности, которые у них есть Если я обману себя, и искренне не смогу посмотреть в другую сторону, она найдет меня там, куда будет смотреть мое сердце, несмотря на то, что ногами приду я в другом направлении. Поэтому все вот эти тренинговые философии, типа, не важно, куда смотрит ваше сердце, поворот направо, и левый, левый, левый, к успеху и удаче. Если сердце смотрит туда, ваша смерть знает, где вас найти. Потому что ваши ноги следуют за вашим сердцем. И можно сильно очень вот так скривиться, а потом обнаружить, что что-то со спиной происходит, масса психосоматических расстройств, нарушение работы сердечной мысли, дыхательной системы, и так далее. Когда мы начинаем обманывать себя, образ счастлив быть не может. Может быть счастлив только человек. Софт-процесс – это и есть личная философия как работа эго-функции. Все очень просто. Не огромное количество толстых книг, которые надо прочитать для того, чтобы сказать, я занимаюсь философией, читать подходы, а просто обратить внимание на то, что вы делаете. Вот, собственно, и все. Потому что философия есть у садовника, который постригает газон, у мореплавателя, который уходит в море. У них есть своя философия. У женщины, которая отказывается, например, от ценности семьи, и вместо того, чтобы, например, как-то защищать докторскую диссертацию, варит борщ и рожает кучу детей. А что правильно в этой ситуации – рожать кучу детей, варить борщ или писать докторскую диссертацию, ходить в море или оставаться на берегу, сохранять верность к каким-то ценным старым отношениям или постоянно быть открытым к чему-то новому – я не знаю. Я думаю, что и вы не знаете. И с этой точки зрения в каждый момент своей жизни мы делаем очень разные выборы и вкладываем силы в очень разные вещи. И если посмотреть на нашу личную философию, это постоянный путь предательства одних ценностей ради других. Потому что целостность человека связана со способностью выдерживать противоречивость его системы ценностей. Эти ценности очень часто друг другу противоречат, кажутся несовместимыми, невозможными. Но мы есть диалог по определению человек, есть диалог, дуальная система. И мы имеем два глаза, две руки, два уха и много-много разных правдоценностей. А душа у нас одна, и часто ее рвет на части. Поэтому там, где ценность, там всегда боль. Потому что если мы ощущаем что-то как ценное, значит по определению мы обязательно вынуждены это предать для того, чтобы остаться в живых, чтобы двигаться дальше, чтобы сделать какой-то шаг. Если мы фиксируем это в точке эготизма, покупаем машину и ставим ее в гараж для того, чтобы она не поцарапалась, наша жизнь останавливается. Мы перестаем быть водителями автомобиля. Ну, это метафора. Мы перестаем быть водителем своей жизни, когда что-то как ценность фиксируем и ставим это в гараж. Но это похоже на такую заморозку, вечный мавзолей. Правда говорят, там восковая фигура лежит уже, но не важно. Все обман, как говорит в хороших еще сериях доктор Хаус, люди врут, все врут. В общем, образ счастлив быть не может. Может быть счастлив только человек. И гештальт – это форма в развитии. И моя какая-то попытка связать все вот эти вещи между собой, связать теорию селф с личной философией, например. Теорию ментального метаболизма. Вы знаете, что это теория развития. Вот говорят, например, многие гештальтерапевты, что это гештальтерапия не специфическая для гештальта. Подходы теории развития – это неправда. Есть эта теория ментального метаболизма. Вот это история зубов по поводу того, как мы сначала были маленькими, потом начинали, соответственно, с конфлюенцией с матерью, получая что-то готовое, рождаясь, сосать философию сосунка, то, что относится к зависимости, к выходу из конфлюенцией, переходу к интроекции, развитии речи, зубы, резцы, когда мы кусаем, но откусить не можем, проекция, когда мы можем что-то прожевать, когда мы можем что-то проглотить, когда мы в какой-то момент, убеждаясь в безопасности того, что, в общем-то, с помощью речи мы можем попросить то, что нам что-то нужно, и с помощью зубов отстоять свою собственную границу, мы можем не все время бороться с реальностью, бесконечно проецировать, как паранойки, что-то вовне, а можем оставить какое-то количество энергии для себя, для позитивной ретрофлексии, чтобы сформировать образ, к которому можно потом обратиться в пустконтакте, и так далее, и так далее, и так далее. Так что, в общем, есть теория развития гиштальттерапии, если почитать внимательно и послушать разных людей. Но как же это получается? Здесь и теперь, и теория развития, как-то она не очень хорошо все это монтируется с другим, что же такое здесь и теперь? Есть здесь и теперь, как цикл опыта, есть цикл опыта, выходящий далеко за пределы человеческой жизни. Например, когда идет строительство какого-то храма, на его строительство уходит несколько столетий. И когда Гауди прогнозировал и планировал свой собор, он прекрасно знал, что он никогда не увидит этот собор при своей жизни. И получается, что цикл опыта есть здесь и теперь, строительство храма есть, а Гауди уже давно нет. Есть слова философов и их мысли, на которые мы ссылаемся сейчас, вроде бы тел их нету, а цикл контакта присутствует в нашем, в этом цикле контакта есть. Есть здесь и теперь, с точки зрения того, что вы сидите не только здесь, вот в этом зале, и слушаете эту лекцию, но вы оказываетесь еще проводниками каких-то очень важных процессов и идей вашей семейной системы. И здесь и теперь вы оказываетесь носителями, посланниками каких-то семейных программ. Прямо здесь и теперь являетесь каким-то участком большого цикла контакта вашей семьи. Этой большой феноменологией взаимодействия этого огромного интерактивного цикла контакта. То, что интерактивный цикл контакта это порождение Клевлендской школы Соня Невис и Джозеф Зимкер, откуда потом пошла работа с семьями, парами, организациями. Понятие между, да? То есть мелодия не каждого конкретного человека, а мелодия того, что происходит между ними. Мелодия группы, мелодия пары, мелодия организации. Гештальт – интерактивный цикл опыта. Все это отражало, конечно, тенденции постструктурализма, постмодернизма, когда понятие между становилось центральным. И Гештальт-терапия, конечно, все это время развивалась. Все это время становилось какое-то иное, потому что менялся фон, менялись люди, которые описывали эту систему. И, в общем, Гештальт-терапия, конечно, за время своего развития, собственно говоря, сколько лет-то уже Гештальт-терапии? Да много. Лет 70, наверное, получается. Да, лет 70 уже Гештальт-терапии претерпела такое очень большое развитие, потому что вышла-то она из недр психоанализа, из эстациональной философии, Гештальт-психологии как новой парадигмы психологии, сменившей ассоциативную психологию Вонда с этим принципом релятивизма, относительности знания, что, собственно, содержание зависит от того, кто смотрит на этот объект, и так далее, и так далее, и так далее. То есть все вот эти вещи, пришедшие из восточных практик, да я не буду называть все истоки, исторические корни Гештальт-терапии, все равно она родилась в диалоге с психоанализом, как любая уважающая себя система психотерапевтического знания. Но на данный момент, конечно же, это не та Гештальт-терапия, к которой занимался Фридс Перлс, потому что если мы посмотрим, например, на то, что за ценности проглаголошал Фридс Перлс, он очень много говорил про автономность, он очень много говорил про аутентичность, и во многом работал как психоаналитик в экспертной позиции, в общем, перспективы индивидуализма. То есть давайте разберемся, что тут с вами, да? Не как мы вместе создаем этот опыт, а давайте разберемся, что тут с вами происходит. Пол Гудман, описывая идеи Перлса, достаточно сильно их развил, и, собственно, именно Полу Гудману принадлежит следующий тезис, что селф формируется в отношениях, и перспекти То, что относится к феноменологии взаимодействия. А есть еще третья феноменология. Это культурная феноменология. То, что относится к тому, что мы сохраняем с помощью функции персоналицы, точнее эго-функции, которая заставляет работать нашу сборку идентичности. То есть функцию персоналицы мы в постконтакте как бы опять под кожу собираем что-то, чтобы сказать, это моя жизнь, это мой опыт, это мои воспоминания, это мои фотографии, это мои ценности. И тогда мы оставляем это другим людям, а люди смотрят на это. И когда мы встречаемся с клиентом в первый раз, он представляет нам свою культурную феноменологию. Он говорит нам, рассказывая, когда мы собираем анамнез, о том, кто он такой, где он родился, как он жил. Он рассказ о себе, история о себе – это часть, составляющая историю, социальность, культуру, след. И потом, ну, как вы много знаете, да, фильмов, да, снимают фильм, ой, вот он там жил, вот там прекрасно, потом после фильма плачущую жену показывают, говорят, если бы вы знали, как он жил, если бы вы знали, как все это было, если бы вы знали вообще, как я страдала, как мучилась и переживала. Но это было все прекрасно, если бы мне нужно было повторить эту жизнь сначала, я прожила бы ее точно так же, говорит эта рыдающая и улыбающаяся женщина. Женщина, мы понимаем, что все это вранье. Человек – это не след истории, человек – это сама история. И с этой точки зрения гештальцподход – это то, что мы можем видеть собственными глазами. То есть, когда у Пёрлса спросили, а почему у вас получается то, что вы делаете, он говорит, потому что у меня есть глаза и уши, и я не боюсь. У меня есть глаза и уши, и я не боюсь. Хорни, Карен Хорни говорила, что психотерапия – это умение чувствовать кончиками пальцев и реагировать на невысказанные послания. Есть очень много хороших и красивых определений, что есть такое психотерапия. Например, я определяю психотерапевта как свидетеля встречи человека с самим собой. В свое время я думала о том, какая мне очень близка философия. Собственно, мы с Данилой написали целую книжку, называется «Философия гештальцподхода». Может быть, кто-то видел эту книжку. Если кто-то видел эту книжку, там ее, может быть, даже читал, то, в общем, там очень много написано из того, что я сейчас говорю, и много есть того, что я, к сожалению, не успею вам сказать ни сегодня, ни завтра. Мне кажется, что мы написали неплохую книжку. Правда. У меня есть определенная гордость по поводу того, что это все-таки было сделано за 16 лет, все-таки мы ее написали. И ее стоит дополнить двумя статьями и издать еще раз. Статьи должны называться так, как гештальтерапия в истории российского профессионального сообщества. И вторая статья должна называться «Теоретическое поле гештальтерапии». Потому что мы все время живем так, как и преподаем гештальтерапию часто, как будто бы она не развивается все эти годы. Как будто мы получили какие-то знания тех, кто нас когда-то учил. И раньше мы уже сами не думаем, и, в общем, что-то такое говорим, говорим, говорим, как будто бы она не развивалась. А на самом деле очень много чего интересного произошло и в российском гештальте, очень много интересных новых идей. Совершенно не обязательно заниматься перепевкой того, что сказал когда-то Жан-Мария Рабин, что сказал Пол Гудман. Это не значит, что нужно выбрасывать Стивена Шона, Маргариту Супальеву Лопну в помойку. А это прекрасные психотерапевты, и с ними очень хорошо быть в диалоге. Но именно в диалоге, а не в их монологе с российской аудиторией. Потому что, например, я очень хорошо отношусь к Жан-Марии Рабину, но я примерно, но я вижу, что ему совершенно не интересно, что думают другие люди. Ему интересно прочесть лекцию о том, что думает он сам. А послушав, что думает другой человек, ему не очень интересно. Поэтому я иногда бываю разочарована. Но все время забрасываю его массой всяких вопросов, а он как-то, в общем, так послушает, послушает, улыбнется, и снова лекцию о том, что он сам думает. Это прекрасно, конечно, но это немного монологично. Но правда он честен в этом плане и говорит, что, конечно, пытается работать в перспективе поля, очень честно себя дергает. Но удобнее, конечно, работать в экспертной позиции индивидуализм. Но, в общем, все зависит от того, что и от того брать. До какого-то момента, например, когда я работала с Алексеичком, есть такой интересный психотерапевт в Литве белорусского происхождения, я думаю, что я очень много хороших вещей у него научилась с точки зрения персональной ответственности за свои дистанциальные выборы. Но это человек, который оказался в очень сложной ситуации, когда он попал в общество людей внутренне более свободных, чем он сам. Это прекрасный психотерапевт советского пространства, который хорошо знает, какие существуют рычаги, что такое человек, гомо-советчикус. А что такое человек после этого, нужно было изучать. И я помню растерянность на его лице, когда он не очень знал, что делать с аудиторией, которая не подчинялась тем рычагам, на которые он пытался давить. Все меняется. Иногда очень больно разочаровываться в своих учителях. Не бойтесь разочаровываться. Благодарность – это агрессия без обесценивания, без аннигиляционного обесценивания. Когда мы говорим спасибо, мы говорим спасибо, хватит. Спасибо, больше не надо. Спасибо. Большое спасибо. До свидания. Но это не значит, что мы забываем тех, у кого мы учились. Это не значит, что мы обесцениваем их знания. Это не означает то, что мы перестаем быть с ними в диалоге. Здесь я противоречу сама себе. Я буду все время себе противоречить, как нормально. Вспоминаю Марка Твена, который говорил, сначала я думала, что мои родители – это великие мудрецы, самые великие мудрые люди на этой земле. В 15 лет я подумал, что они полные идиоты. Потом они стали немного умнее. А сейчас они поумнели настолько, что с ними уже можно разговаривать. Поэтому я думаю, что в каком-то смысле мы все проходим какие-то свои подростковые кризисы. И любой терапевт в своей личной философии проходит определенные кризисы обязательно в диалоге с другими коллегами, с профессиональным сообществом. И личная философия каждого практикующего терапевта есть проводник процессов целостного психотерапевтического сообщества. Когда мы смотрим на личную философию разных людей, мы видим, какими разными силовыми линиями заряжено это поле. О, как интересно, да? Сейчас мы живем в очень сильно пограничной ситуации, очень сильное расщепление, огромный гештальт институт. Разделяй и властвуй. Только так и возможно поддержать противоречия и сосуществование самых разных группировок. Тех людей, которые могут быть в достаточной сильной степени несогласия друг с другом, но которые образуют целостный институт. Да, сейчас мне надо будет некоторое время, чтобы вернуться в мысли. Вот почему я и хотела. Ничего страшного. Это так бывает. Значит, надо было прервать эту мысль. Ничего страшного. Ну ладно, бог с ним. С этим совсем. К тому, что нужны все и те, кто является адептами идей, чьи имена превозносятся, и те, кто является сторонниками сопротивления позициям. Нужны в сообществе маргиналы, которые сосут кровь из всех конфликтов расщеплений, которыми наполнено наше психотерапевтическое сообщество. Но они при этом создают свою новую какую-то философию, заряжая это пространство той реальной силой напряжения, с которым приходится реально соприкасаться, с которым приходится реально работать. Вы еще в состоянии меня немного слушать? Это как-то да, в общем. Не надо перерыв. Перерыв хотите? Не надо перерыв. Нет. Я... Нет никакого перерыва. Подождите, подождите. Это я так спросила просто для вежливости, не собираясь делать никакого перерыва. Это просто из вежливости я спросила, исключительно мои ценности. И что если я это делаю, то я не скотина какая-то, а человек, достойный уважения, и что жизнь моя не так уж плоха, не так уж ужасна. И не надо все это до бесконечности обесценивать. Признать то, что есть, собственно, это и есть величайшее изменение. С моей точки зрения, философию гештальт-подхода в наибольшей степени и наилучшей степени отражает парадоксальная теория изменений Арнольда Бейсера, который говорит о том, что изменение – это не есть какая-то тревожно-суетливая спешка в будущее. Не есть такое движение из пункта А в пункт Б. Изменение – это концентрированное переживание настоящего. Чем больше мы пытаемся измениться, тем больше мы остаемся теми, кто мы есть. Для себя я перевела это следующим образом. Если я хочу куда-то попасть, мне очень важно знать, где я нахожусь в данный момент. Если я просто хочу, например, попасть в Египет, то мне недостаточно хотеть туда попасть. Надо знать, откуда брать билет – из Москвы или из Хабаровска. Я должна четко понимать, где я нахожусь. А признавая, что я нахожусь здесь, я как бы обнаруживаю себя. Я, кстати, для себя перевела awareness как обнаружение себя, чувственное обнаружение себя, от которого все мое тело сотрясается от волнения и возбуждения, потому что я обнаруживаю себя с некоторым чувством в какой-то определенной точке своей жизни. Я не думаю о себе, я не понимаю себя, я не размышляю о своей жизни. Ретроспективно или рефлексивно. А я как бы очнувшись, обнаруживаю себя с какой-то эмпирцитной ясностью. Мне не нужно это проверять, что я сейчас в ужасе или в стыде, или в какой-то дикой тревоге, или в отчаянии. Я обнаруживаю себя. И после того, как я обнаруживаю себя, концентрированно переживаю настоящего. От силы моего переживания зависит, куда будет распрямляться эта пружина, сжатая, которую я обнаруживаю как сжатую пружину моего переживания. И если это переживание сильное, то пружина будет распрямляться в каком-то определенном направлении. То есть изменение наступает не тогда, когда я строю планы, а когда я обнаруживаю себя в настоящем. Когда мы строим планы, мы выбрасываем огромное количество энергии вперед, а потом остатками энергии тащимся по жизни, но зато впереди есть великая цель. И ради этой великой цели, ради завтрашнего дня отказываем себе в самом необходимом. Мы живем для того, чтобы наши дети завтра, для того, чтобы на старости лет мы могли и так далее. Помните эту печальную сказку про ослика, который все время искал завтрашний день и находил только сегодняшний. А вот никак не мог найти завтрашний день. Все искал, искал, а найти никак не мог. Поэтому если вы хотите что-то изменить, изменить это можно только сегодня. Завтра ничего изменить нельзя. Жизнь можно только сегодня. Это не значит, что завтра не существует. Это не значит, что мы совершенно не думаем о будущем. Это не значит, что мы ничего не планируем. Но когда я что-то планирую, я таким образом успокаиваю свою тревогу. Составляю графики на 2013 год, который будет, как вы понимаете, после конца света. И я, соответственно, знаю, что я буду делать в феврале 2013 года. Я знаю, что я буду делать в июне 2013 года. Почему? Потому что у меня очень много тревоги. Мне нужно устроить себе так, чтобы мне было безопасно. И я хочу прожить 2013 год. Поэтому я его планирую. Один мой приятель проводил исследования на мигрантах. Это было в кавказских республиках. Там Нагорный Карабах и прочие вещи. Он проводил исследования. Можно и сейчас повторить. Я думаю, что результат будет тот же. Еще в гитлеровской Германии делали эти исследования. Так вот, в концлагерях. Сейчас я расскажу про это. Почему знаю? Да вот просто потому, что просили людей написать, что вы будете делать через 5 лет. Нарисуйте картинки, как вы будете жить через 5 лет. И вот эти люди, они адаптировались. Они выжили. А другие, которые говорили, да, мы не знаем, мы скорее всего погибнем. Все ужасно. Мы не знаем, что такое нас ждет впереди. Они не строили никаких планов. Они как-то адаптировались плохо, болели, не выживали. Куда-то девались, исчезали с поля зрения. В концлагерях гитлеровской Германии на детях проводили этот страшный эксперимент. Давали лист бумаги и говорили, рисуй. Детям не говорили, какой из этих поездов завтра отправят в камеру смерти. И все дети рисовали. Только те дети, у которых будущего не было, в том уголке правом верхнем, где у нас у всех расположено будущее на листе бумаги, почему-то ничего не рисовали. Откуда мы все знаем? Я думаю, что мы знаем гораздо больше, чем хотим знать. Я думаю, что человек, который приходит к терапевту, знает ответы на все вопросы. Все знают. Просто очень страшно быть носителем этого знания, признаваться себе в том, что я знаю на самом деле ответы на все эти вопросы. Терапевт – это просто человек, рядом с которым находишься и не так страшно прикасаться к своему собственному знанию. Поэтому я и говорю, что я определяю психотерапию как встречу человека с самим собой, а терапевта как свидетеля этой встречи человека, который встречается с самим собой. Наговорила я много вам такого романтического текста. Но вот я начала говорить о том, для чего я собственный лист повесила, о том, как на данный момент происходит сближение очень многих психотерапевтических направлений и очень многих взглядов. Потому что если мы говорим про личную философию как искусство задавать вопросы, то что же это за вопросы, которые мы задаемся, когда мы работаем с конкретным человеком? А это следующие вопросы. Что и как? Почему? Зачем? В основном мы задаем именно эти вопросы. Что и как? Почему? И зачем? Для меня сейчас идея баланса оказывается очень важной. Потому что в мире, правда, очень много всего. Мы можем, конечно, выбирать, что хорошо, а что плохо. Что верно, а что неверно. Двигаться в одном направлении или в другом направлении. Какой вопрос из этих вопросов лучше? Что и как? Почему? Или зачем? Для меня важно, чтобы в терапевтической работе были сбалансированы эти вопросы. Потому что если мы теряем одну из вершин этого треугольника, то мы теряем какие-то очень важные вещи, относящиеся к уникальной человеческой ситуации данного конкретного человека. Поразительно. Мы все пришли из некоторого социокультурного контекста. Социокультурный контекст. Который, конечно же, во многом определяет нашу историю и заставляет задаваться вопросами, почему, откуда, пожалуйста, откуда, куда, как мы находим силы. Откуда мы пришли, куда мы идем, как мы находим силы именно этим способом продолжать свой путь. И вот мы все приходим из некого социокультурного контекста и все являемся девочками и мальчиками, которые имеют опыт рождения, обучения, воспитания в определенных группах, сообществах, семьях, культурах, языках и так далее. Мы все являемся в данный момент носителями текущей феноменологии, как-то организуя опыт здесь и теперь в своей конкретной ситуации. Мы как-то живем, образуя вот эту мелодию бытия в каждый конкретный момент. И у нас у всех есть задача – придать смысл нашей жизни, нашему опыту. То есть построить какую-то идею, смысл, гипотезу, теорию. Посмотрите внимательно на этот треугольник. Я говорю про идею баланса. Когда мы одновременно вынуждены быть, собирать в некоторую точку интеграции, говоря о личной философии бытовой, личной философии профессиональной, всегда себя реального, если я сосная, я вишней никогда не стану. Я рождена в определенном социокультурном контексте и придаю какую-то смыслу своей текущей феноменологии. Но это именно моя жизнь, это именно моя мелодия, и именно ваша. Если посмотреть внимательно на этот треугольник, то мы понимаем, что он описывает феномен человека. Но описывает так, как описывали его слепые, помните, которые ходили вокруг слона и говорили, что слон – это хвост, слон – это хобот, слон – это большая тумба. Они были все правы, только они описывали этого слона с разных Когда-то были кем-то. Сегодня заставляют нас думать о себе и вспоминать с учетом незавершенных ситуаций, какого-то травматичного опыта, воспринимать реальность именно под этим углом. Потому что когда-то в детстве мы были маленькими психотерапевтами наших семей, и нас наша семья научила видеть мир под определенным углом зрения для того, чтобы выполнять для родителей нужную им задачу. И мы, становясь психотерапевтами, продолжаем видеть мир под этим углом зрения, под которым в детстве нас заточили под этих маленьких психотерапевтов. Потому что мы не просто родились, мы родились в человеческих отношениях, в системе, в которой было много незавершенных ситуаций, для того, чтобы нам передали то, что родители не смогли разрешить сами. Нагрузив нас огромным количеством возможностей, ресурсов и токсического стыда за то, что не смогли разрешить сами когда-то. И вот если обратиться к циклу контакта, для меня это тоже баланс, понимаете? Вот если я смотрю на вот эту всю феноменологию, относящуюся к «я», у нас, помните, я говорила, что мы не можем остановиться на феноменологии Гуссерта. То есть эта феноменология – это не только мой внутренний мир, есть феноменология взаимодействия, есть культурная феноменология. И тогда получается следующая вещь, что в этом цикле контакта человеческое «я», оно рождается и умирает трижды. Первый раз на переходе из преконтакта к зоне контактирования, когда оно рискует выйти, как носитель определенной фигуры потребности, во внешний мир, из внутреннего мира. И тогда здесь «я» на преконтакте – это внутренний мир. Когда «я» иду к «ты», точнее к ситуации «я-ты» в этом поиске в зоне контактирования, «я» является феноменом границ контакта в отношениях. И тогда эго-функция действительно говорит о том, что селф-процесс является организующим фактором поля. Мы принадлежим этой ситуации, мы являемся проводниками каких-то процессов, которыми заряжают пространство между нами. И это энергетика контактирования. В моем внутреннем мире энергетика, время, процессы заряжены совершенно по-другому. И мы не можем в этом плане говорить о том, что «я» в моем внутреннем мире, и «я» как феномен контакта в реальных отношениях – это одно и то же «я», это разные феноменологии. Здесь это внутренняя феноменология, а здесь феноменология взаимодействия. После того, как мы прожили некоторый путь и начали ассимилировать некоторый опыт, и собираем снова себя под кожу, в постконтакте формируя некоторую идентичность, и говоря о том, что это моя жизнь, мы формируем некоторую культурную, социальную феноменологию, некоторую историю о себе. И в постконтакте мы имеем «я» как историю о себе, и «я» как часть своей собственной культурной феноменологии. Обратимся к этим треугольникам. И мы все время крутимся в этом балансе. В внутренней феноменологии, в культурной феноменологии, в феноменологии взаимодействия. То есть, когда к нам приходит клиент, он всегда приходит к нам, не начиная с преконтакта. Вот вчера я вам говорила, и говорила не совсем правильно. Смотрите, что такое первая встреча терапевта и клиента. С одной стороны, это преконтакт с точки зрения феноменологии взаимодействия. Это преконтакт. Но с точки зрения взаимодействия на другом уровне, это контакт с тем, как этот человек рассказывает свою историю. То есть, он приходит в этот преконтакт с терапевтом, из постконтакта своей предыдущей ситуации. То есть, он нам рассказывает какую-то историю о себе. И он не находится всецело в преконтакте с нами. Для того, чтобы рассказать какую-то историю о себе, убегает как бы в постконтакт своих каких-то предыдущих ситуаций. И терапевту тоже приходится убегать в постконтакт своих предыдущих ситуаций. Потому что, когда он смотрит на больного, на пациента, на клиента, ему нужно уложить свое непосредственное впечатление, восприятие в какие-то ячейки восприятия. Он должен понять этого человека. То есть, должны включиться соответствующие рецепторы. Сейчас очень много говорят про зипервикальные нейроны, еще что-то такое. Я как-то не очень все это понимаю. Я просто хорошо понимаю, что для того, чтобы один человек понял другого, должны быть сформированы соответствующие ячейки восприятия. Если я никогда этого не видела, а только слышала об этом, я тебя понять не могу. Когда меня, например, очень сильно раздражают научные конференции, где люди говорят о том, чего они никогда не видели. Поэтому, наверное, я и ушла из науки, потому что я перестала понимать, о чем, собственно, идет речь. Потому что для меня какие-то статистические закономерности перестали нести в себе какой-то смысл. Я вот вижу конкретного человека, и я что-то про него понимаю. А то, что есть какая-то определенная тенденция, ну, я рада, что кто-то другой провел исследование, но обнаружил, что такая тенденция есть. Но когда провели кластерный анализ, выяснили, что таких людей нет, а тенденция есть. По факту факторы есть, а людей нет. Я как-то это обнаружила в одном из своих исследований. Это меня как-то очень сильно так. Думаю, что ж такое? Но факторы по-прежнему есть, а людей по-прежнему нет. Потому что каждый конкретный человек так себе противоречив и изломан, что очень хорошо показано у Данила Хомова в его динамической концепции личности. Вот еще один треугольник можно было бы нарисовать про эти базовые метапотребности, безопасности, привязанности и свободы. Я этот треугольник еще ни разу не рисовала и не соотносила его с этими треугольниками, нарисованными вот здесь. Но как виртуально можно попробовать нарисовать? Давайте попробуем нарисовать еще один треугольник. Но рядышком это получится в биологии. Я не нарисовал про методы. Мы поняли, что там гештальт, а что справа, мы не поняли. Экзистенциальный подход. Пожалуйста. Давайте здесь коротко нарисую. Понятно, да? То есть безопасность, привязанность, свобода с точки зрения того, ну что тогда у нас получается? Ну знаете, все это вот так вот. Я бы не стала. Почему я вот, Алексей, не нарисовала методы? Потому что для меня это, сущности говоря, не строго так. Потому что и психоаналитик, если он здравомыслящий человек, все равно задается этими вопросами. И гештальтерапевт задается этими вопросами, и экзистенциальный терапевт. Я скорее говорю про дурной психоанализ, дурной гештальт и дурную экзистенциальную терапию. Когда мы говорим только о смыслах, когда мы говорим только о здесь и теперь, и только интерпретируем и укладываем человека на кушетку. Понимаете? Методом свободных ассоциаций. Я говорю про то, что слава богу, все эти направления сейчас получили развитие, конвергенцию, сближение, баланс. Поэтому методы не нарисовала. А вот этот треугольник, так он интересен. Потому что каждый человек, он правда вынужден в эти три головы дракона в себе постоянно балансировать. И собственная работа терапевта заключается в том, чтобы убрать фиксацию и отвечать из другой головы. Ну как бы заставить работать все головы, заставить дракона поднять все три головы, для того, чтобы опыт оказался достаточно гибким. Ну вот я вам рассказала на самом деле какие-то вещи, наверное уже надо как-то останавливаться, да, судя по тому, что да, по времени надо останавливаться. Я, конечно, не рассказала вам огромного количества материала. Я вчера что-то заснуть очень долго не могла, лежала, долго перечитывала то, что написали сами, что-то я успела рассказать из того, что здесь написано. У кого-нибудь вообще эта книжка есть? Есть, да, вот эта книжка? Там, правда, много чего есть. Там мы в нескольких статьях с Данилой спорим. Там есть несколько старых статей, несколько новых статей, относящихся к философии. Но вам, я думаю, что не надо было рассказывать по книжке, зачитывая, да, какие-то абзацы. Я думаю, что она доступна, и ее можно почитать. Мне бы хотелось просто завтрашнюю лекцию в большей степени посвятить супервизии и личной философии и практике. А сегодня, если у вас есть какие-то вопросы, может быть, остановиться на этом. Потому что я все равно, конечно, полностью все теоретическое поле гештальтерапии воедино связ Спасибо вам за то, что вы такие разные.

Приглашаю присоединиться к моему каналу «Заметки группового терапевта» в Телеграм или MAX

Получить мою
консультацию