112. Калитиевская Елена. Личная философия гештальт-терапевта часть 3. Хабаровск. 2012.

Я, конечно, скажу вам несколько слов о том, о чем собиралась сказать. Мне бы хотелось поговорить о супервизии и ее экзистенциальном измерении, о супервизии практики, потому что мне кажется, что это очень новое направление. На самом деле, как и большинство вещей, которые начинают хорошо и продуктивно развиваться, оно лежит на поверхности, но по какой-то причине этого никто не видит очень долгие годы и не очень понимает, как с этим обходиться. А потом вдруг кто-то говорит: ага, так вот оно и есть, собственно говоря, о чем и шла речь, когда шла речь о творчестве. И в этом нет никакого особенного искусства с точки зрения создания каких-то новых форм. Это скорее создание формы, которое для меня очень сильно монтируется с философией гештальт-подхода.

Невозможно выжать жизнь из готовой формы. Тогда мы как бы берем структуру и из нее пытаемся выжимать жизнь. Вы, наверное, часто сталкивались с тем, что приходите куда-нибудь в аудиторию с готовой мыслью и вдруг понимаете: настроение аудитории какое-то другое, жизнь не про то, но у вас есть структура, и вы пытаетесь из последних сил выжать жизнь из этой структуры. Я думаю, что все люди, которые знакомы с лекциями академического преподавания, знакомы с этим чувством. Что называется, нравится не нравится, а тема такая, и поэтому нужно эту тему дать.

Это не значит, что это плохо, но это так называемая немецкая система обучения путем запоминания, то есть передачи готового знания из уст в уста, путем межличностной коммуникации, для того чтобы не надо было заново изобретать велосипед. И в этом плане это точно имеет смысл, потому что какое-то количество интроектов невозможно каждый раз изобретать заново. И, в общем, неплохо бы знать историю того, как создавались те или иные понятия, знать какие-то корневые моменты образования тех или иных научных школ, откуда что взялось.

Но вы не присутствуете при том, как это все происходило. Вы слышите от других людей, которые сами этого тоже не видели, а слышали от других или читали в книжках о том, как все это было. И поэтому эти знания надолго в головах не задерживаются. Они задерживаются только если вы их бесконечно повторяете, то есть сами начинаете читать лекции. Или если у вас очень хорошая память, и вы это вызубриваете, заучиваете. Но вы этого не видели, то есть в чувственном опыте у вас это отсутствует. Вы знаете, что Выготский сказал то-то, Леонтьев сказал то-то, Жан-Поль Сартр говорил это, но вы их самих не видели, не слушали их лекции и не понимаете, как у них что в головах рождалось. И поэтому приходится верить на слово.

Как я сегодня на рынке поверила женщине, которая мне сделала большие скидки, что у нее продукты хорошие. Потому что она не просто продавец, а хозяин этой вещи. А мне что остается? Приходится верить. Вот так и нам всем приходится очень многие вещи принимать на веру. И таким образом происходит некоторая сакрализация знаний. Как будто если кто-то что-то сказал, то это и правда так. Сохранилось очень большое уважение к печатному слову еще со Средних веков: если книга написана, то уж точно правда, если это напечатали, то уж это истина. По телевизору уже нет никакого доверия, а вот книга у нас еще осталась последним источником доверия.

Но если вы посмотрите на лотках, какие книги продают: «Выйти замуж за миллионера», «Как достичь успеха за три дня», «Приходите к нам, заплатите нам огромные деньги, мы вас научим, через неделю вы будете так зашибать бабло, что все только и будут на вас смотреть». Но книга книге рознь. Из этой огромной россыпи, которая сейчас пестрит на прилавках, очень трудно найти какие-нибудь книги типа «Динамической психологии» Курта Левина. Посмотришь — такая умная книга, много формул каких-то, считать лень. Зато много популяризаторской литературы. Например, «Весь Мамардашвили за 43 минуты». Пожалуйста. Есть ведь такое. Или пособие для учеников 11 класса: «Война и мир» — 250 страниц. Это много, 250 страниц. Надо 5–7, ребята, 5–7. «Война и мир» на 5–7 страниц: основные характеры героев, основные вопросы, которые спрашивают, и так далее.

То есть у нас эта культура, к сожалению, сходит на нет. И поэтому я с большой гордостью отношусь к нашей с Данилой книжке. Потому что там каждое слово в муках рождено. Потому что там нужно было 16 или 18 лет работать, чтобы такую книжку написать. И не потому, что она очень хорошая получилась, а потому, что я понимаю: она честно написана. Она выстрадана в аудиториях, со студентами, с группами, в контакте с глазами, с людьми.

Если вы читаете или слушаете лекции того же Мераба Константиновича Мамардашвили, то понимаете: да, вот он их читал где-то там в 79 году, в Тбилиси или в Москве. И в этой ситуации нужно понимать, кому он читал, в какое время читал, что читал, как говорил. Поэтому, когда мы что-то берем в книгу и читаем, нам, конечно, может быть очень интересно читать, например, Фуко — про власть психиатрии, власть знания, современные книги по философии клиники. Но сам Фуко, поскольку обладал, в общем, сквернейшим характером, к написанию собственных текстов относился крайне нигилистично. И поэтому какие-то вещи, которые он пытался написать, он в ярости переставал писать в тот момент, когда его охватывала другая мысль. И в итоге не очень понятно, что именно он хотел сказать тем или иным предложением. Приходится расшифровывать. А расшифровывают тоже люди. Книги читают люди, пишут люди, все это делают люди.

В этом смысле то, что относится к гештальт-подходу, — это немного другое образование и немного другое обучение. Конечно, есть определенные вещи, относящиеся к знанию, которое передается в коммуникативном режиме, из уст в уста, от учителя к ученику, от авторитета к менее посвященному, в традиционной манере образования. Но тогда мы действительно имеем некое слово, и от этого слова до феномена — огромный путь. А между словом и феноменом находятся все мои непосредственные, мои первофеномены: впечатления, восприятия, ощущения от того, что есть явление окружающего мира и есть жизнь.

И поэтому то, что относится к педагогике, связанной с гештальт-подходом, — это другая педагогика. Это та педагогика, которая больше развивается, например, в школах типа Монтессори. То есть это обучение через открытие. Тогда, когда ты обучаешься чему-то, открывая это сам, сам открываешь какие-то законы. И тогда этому невозможно не верить. Потому что для меня гештальт-подход симпатичен тем, что там верить не нужно. Есть какой-то набор интроектов, но это набор слов. А опыт невозможно ничем заменить — никакими словами, никакими толстыми книгами.

Я думаю, именно это имел в виду Перлс, когда критиковал теорию и говорил, что это всякое там слоновье дерьмо. Не потому, что он был плохо образованным человеком. И совсем не потому, что он не считал нужным вообще обучаться, знать и так далее. Мне на всю жизнь запомнились слова Джона Энрайта, через книги которого я, собственно, и начала знакомиться с какими-то положениями гештальт-подхода. Он сказал: мы все, когда работаем психотерапевтами, работаем не техниками, не правилами, не какими-то суждениями о психотерапии. Мы работаем собою, знавшими и забывшими эти правила, потому что они вошли как плоть и кровь в ткани нашего непосредственного опыта. Но здесь очень важные слова: знавшими, а потом забывшими. Потому что многие люди, послушав Перлса, особенно в его поздний калифорнийский период, совершенно выбросили вот этот тезис: знавшими, но забывшими.

Не надо специально перекладывать все по местам, чтобы не забыть. Потом забудешь — не перекладывайте. Пусть лежат разбросанными в хаотичном порядке, каждый на своем месте. Потому что они и так лежат на своих местах: приходишь и берешь. С этой точки зрения для меня чтение лекции — это как народный аким: едет в своей арбе и что видит, о том поет. И это правда. Потому что правда человека — это не отблеск, не тень, не отцвет истории, это сама история. И в этом смысле обучение через открытие для меня, конечно, имеет первостепенное значение. Самое первостепенное.

То, что я хотела вам сказать относительно практики психотерапевта. Я успела заметить за эти три дня, которые здесь нахожусь, одну особенность, свойственную вашей аудитории. Вы очень стремитесь к достижениям, вы очень торопитесь, вы очень хотите изобрести какие-то прекрасные формы, а они уже есть. Для того чтобы вслушаться в то, что происходит в мире, совершенно не обязательно быстро бежать.

Есть такая притча, суфийское высказывание. Я это уже рассказывала, часть людей это слышала, но для части людей это будет новая информация, и все-таки я вам про это скажу. Один отряд должен был перейти большой горный перевал, чтобы попасть в нужное место для дислокации своего войска. Нужно было пройти очень сложный путь, перевести этих людей и максимально сохранить ряды, чтобы лошади не устали, чтобы все нормально добрались. Они взяли самого лучшего проводника. Начальник этого отряда спросил проводника: куда? Тот говорит: примерно вот туда, в том направлении. И начальник погнал свое войско туда. Проводник еле-еле за ними успевал. Они добрались до какого-то места, после чего проводник остановил свою лошадь и сказал, что дальше мы никуда не пойдем. Ему говорят: как же, нам надо быстрее, лучший проводник, большие деньги. А тот молчал сутки, лошади стояли. А через сутки они тронулись. Тогда к нему подошли и сказали: слушай, мы заплатили тебе такие большие деньги, чтобы добраться как можно быстрее. Он ответил: мы двигались слишком быстро, наши тела опередили наши души. Нам пришлось остановиться, чтобы их подождать.

Я рассказываю вам это потому, что мне кажется: ваши тела опережают ваши души. Мне кажется, что вы очень стремитесь к чему-то побыстрее, в то время как чувствительность достигается замедлением. Для того чтобы что-то почувствовать, нужно замедлиться. Когда мои знакомые говорят мне: почему ты так много работаешь, поживи нормальной жизнью, — я начинаю содрогаться. Потому что в этой нормальной, так называемой жизни, я ничего не успеваю. Там надо все время десятки дел делать. Я не успеваю ничего почувствовать. Мне нужно одно, другое, третье, пятое, десятое. А рамки психотерапевтической работы дают мне возможность жить в том темпе, который мне годится.

Я очень медленный человек по своей природе. Для того чтобы что-то почувствовать и что-то пережить, мне нужно достаточно много времени. Мне нужно много времени, чтобы сориентироваться. Мне нужно много времени, чтобы что-то распознать. Я думаю, что многие из вас, когда приезжают в какие-то красивые места, понимают это. Вот сегодня я пришла на берег Амура и поняла, что мне там надо побыть минут 10–15 как минимум, чтобы ко мне успело прийти какое-то переживание, впечатление. Потому что если я на автобусе проеду по берегу Амура, у меня останется фотография Амура. А если я 10 или 15 минут постою на берегу Амура, пройдусь по набережной, посижу на скамеечке, постою под деревьями, понюхаю воздух, у меня останется впечатление, что я здесь была.

Вот это самый главный навык и самая главная практика в жизни психотерапевта. Я до сих пор, я даже написала в своей книжке, вспоминаю одну пару. Мы были тогда в Чехии, ехали на пароходике, а там пиво хорошее. Были муж с женой, какие-то цеховые товарищи, токари, приехали с женами, и вот муж пьет пиво с приятелями на палубе, они там профсоюзные проблемы обсуждают. Жена ему говорит: Вась, ну ты посмотри, какие замки, Вась, ну посмотри, какие красоты. А он отвечает: снимай, дома посмотрим. То есть вот это видео, потом фильм, потом посмотрим. Но зачем тогда быть в пригородах Петербурга? Можно купить фильм «Пригороды Петербурга» и посмотреть. Ну зачем ехать? Я понимаю, он мог не уметь замедляться, но тогда получается, что человек как бы по факту был для галочки: типа был в Праге. А был ли ты в Праге? Были ли мы там, где мы были?

Когда мы спрашиваем наших детей: у тебя все в порядке сегодня? — это хороший вопрос, который подразумевает: да, спасибо, до свидания. А если мы спрашиваем: ну как ты провел сегодняшний день? — кто из вас решается задать такой вопрос? Потому что на него может последовать ответ. А слушать ответ нет времени. И часто ли вы проводите время со своими близкими? Ну что, ты ok? I’m ok. Мне даже больше нравится английский вариант. Человек разбивает голову, его сбивает машина, он с разбитой головой, расплющенный, лежит на мостовой, к нему бросается человек и говорит: с вами все в порядке? Я думаю, да, конечно. Ну какой порядок, извините, в этой ситуации? Голова разбита, вообще неизвестно, жив он или нет. А он говорит: да, со мной все в порядке, вызывайте скорую помощь. Одно клише на другое клише.

И в этом смысле, если вы помните, а может быть не знаете, а может быть от кого-то слышали, у Перлса есть такая теория невроза, когда мы говорим о том, что сначала мы общаемся такими клише: I’m ok, you’re ok, привет, привет, hello, goodbye и так далее. Хорошая погодка, зонтик надо брать с собой сегодня, как твои дети, да все хорошо, у тебя все хорошо, как дела — все, ура, у нас все хорошо. Потом мы переходим на уровень какого-то ролевого взаимодействия. Я уж точно всю теорию не помню, но суть скажу. Главное там в том, что чем глубже мы общаемся, чем глубже мы погружаемся в отношения, чем дольше мы задерживаем взгляд на другом человеке, тем с большей вероятностью мы вступаем в отношения.

Вот я, например, могу скользнуть по тебе взглядом, и у нас с тобой не будет никаких отношений, будет легкое мимолетное знакомство. А могу остановить свой взгляд на тебе и начать в тебя как-то всматриваться, ты — в меня. И мы дольше, чем секунд на сорок, задержимся взглядом друг на друге. Боже мой, между нами же уже возникают какие-то отношения. В животном мире это абсолютно недопустимо. Там это либо сексуальный, либо агрессивный призыв. То есть это уже что-то значит. И мы в этом смысле немножко животные. Что тебе от меня надо, подумаешь ты. Что тебе от меня надо, подумаю я в какой-то момент. И нам нужно некоторое усилие, чтобы через это перепрыгнуть и попробовать рассмотреть что-то за этими клише, которые идут из животного мира, за теми природными, биологическими, инстинктивными механизмами самозащиты, которые срабатывают.

И если мы через них можем перешагнуть, мы становимся людьми. Людьми мы становимся тогда, когда действительно можем сделать некоторое усилие, перешагнуть через природные инстинктивные запреты. Когда мы можем остановить взгляд друг на друге и всмотреться не потому, что есть что-то сексуальное или агрессивное между нами, а потому, что, например, это психотерапевтический контакт.

И еще одно суфийское высказывание, которое мне очень нравится, поэтому я его и говорю, не помня точно, чье оно и откуда. Если ты что-то очень сильно хочешь, ты это получишь. Если ты будешь к этому стремиться, все силы на это бросишь, ты это получишь. Но только это и получишь. А все остальное потеряешь. Мимо чего-то очень важного пройдешь. И получишь этот придуманный тобой мир, придуманный путь, вскочишь к этому и это получишь. Ну, например, сертификат. Сертификат получишь, а все остальное потеряешь. Пройдешь мимо ощущений, ради которых, в общем, пришел в эту профессию, мимо переживаний, пауз, каких-то очень маленьких и ценных открытий, благодаря которым, может быть, и возможно оставаться в этой жизни, вообще имеет смысл в ней оставаться. Не ради того, чтобы увесить стену грамотами, а ради того, чтобы забить мяч в ворота. Ради этого ощущения. Ради ощущения мяча, который я, как теннисист, ловлю ракеткой, и вот в этом есть чувство, что я так живу. Когда я встречаю этой ракеткой мяч, это и есть жизнь. А когда я не смотрю на этот мяч, а думаю о том, что мне надо обыграть противника, я как-то не той частью ракетки поймала мяч. У меня нет этого центрального ощущения жизненного потока, присутствия в том, что я это делаю, что это моя жизнь.

В психотерапии мы, по большому счету, только этим и заняты: ловим это чувство собственного присутствия в собственной жизни, это «ага, так вот оно как». Так вот в этом маленьком кусочке бытия я, наконец, могу почувствовать что-то важное, уловить это в глазах другого человека. Вот мы, например, с тобой работали вчера, и я подумала: боже мой, как я обрадовалась, когда ты задала мне тот вопрос, который я хотела тебе задать. Я подумала: ну хорошо, чувствительность есть. Да, там была потеряна позиция, но это не так важно. Важно было то, что ты почувствовала самое главное, центральное, основное для психотерапевтического самосознания. Я внутренне подумала: похоже, верным путем идете, товарищ. Возникло ощущение облегчения. То, что дальше потеряла позицию, слилась, расщепилась, не так важно. Важно, что ты задала именно тот вопрос, который был не про постижение, а про сомнение, про суть, про чувствительность.

Если мы становимся чувствительными, у этого есть определенные условия. Нам надо замедлиться. Поэтому прыгать через преконтакт никак нельзя. Потому что преконтакт — это то, когда я смотрю на человека, вижу его глаза, вижу его волосы, вижу его позу, вижу, как он сидит. Одна из самых лучших работ, которая мне запомнилась на всю жизнь, — это текст Джозефа Зинкера, предисловие к «Телесному процессу» Джима Кеплера. Странное, неожиданно появившееся в таком месте предисловие, но один из самых пронзительных текстов, которые для меня вообще существуют до сих пор в области гештальтерапии. Джозеф Зинкер, предисловие к книге Джима Кеплера «Телесный процесс».

Если хотите, я могу своими словами пересказать, что он там писал. Он говорил о том, что вы можете много чего читать, много чего знать, но в какой-то момент поймете, что мир состоит из того, что вы получаете переживание от того, как утром луч света скользит по вашему лицу, вы просыпаетесь от этого луча, вдруг слышите радостный крик мальчишек за окном, запах кофе, доносящийся из кухни, хрустящий бекон, который там поджаривается, вашего ребенка, который собирается в школу за стеной. Вот из этого состоит жизнь: из пения птиц, из запахов, из кусочков мозаики, из отдельных голосов, воспоминаний, фотографий на стенах, из ощущения хрустящей простыни и того, что впереди еще целый день.

И дальше он писал: ко мне пришел человек. Он сидел на краешке стула, такой замечательный, очень успешный, в крахмальной рубашке, занимался каким-то бизнесом, может быть, был крупным промышленником. Сидит на краешке стула и рассказывает мне, глядя блестящими глазами, о том, как у него все в жизни, но при этом говорит о каких-то тревогах, о чем-то еще, говорит, говорит, говорит страстно и тянет ко мне руки, все больше наклоняясь вперед. Я всматриваюсь в этого человека, не прерывая его, слушаю его, вглядываюсь в него и вдруг вспоминаю, как вчера шел по площади мимо собора и видел нищего, который точно так же тянул ко мне руки, точно так же смотрел на меня темными блестящими глазами. И вдруг я понял, что этот человек о чем-то умоляет меня. Умоляет настолько страстно, что я был вынужден спросить его: о чем вы сейчас так просите меня, о чем ваша мольба? Тот вздрогнул. Дальше я уже не помню. Но вот о чем наша работа.

Если мне удалось это хоть немного передать, то дальше уже можно расспрашивать. Но ваша задача — смотреть, слушать, не кидаться, как бульдог на кость, на первые слова, которые говорит клиент. Очень часто первые слова — это просто входной билет. Это то, чем человек заплатил за право сидеть перед психотерапевтом. Это возможная форма входной фразы, с которой он может позволить себе здесь и теперь присутствовать в терапевтическом сеансе. Но речь не об этом. Ваша задача — вслушиваться, всматриваться, вглядываться. И если вы улавливаете носом, сердцем какое-то переживание, мысль, впечатление, попробуйте это расшевелить. Задайте этому вопрос. Поймите, кто перед вами. Кого вы видите. О чем он говорит на самом деле, когда говорит все эти слова. К кому он обращается, к вам как к кому он обращается. Что ему нужно. О чем говорит этот человек. В какую историю он вас зовет. Как вам эта история. И можете ли вы с ним об этом сейчас поговорить.

Что вы замечаете, что вы ощущаете? Можете ли вы найти такую форму, которая его не ранит, а, может быть, поможет ему почувствовать, что вы понимаете, о чем он говорит, что он почувствует себя узнанным, распознанным, понятым и принятым вами, когда вы, всмотревшись в него, вдруг поняли что-то очень сокровенное, о чем он так боится и так страшно хочет поговорить? Вот, собственно, в этом и заключается работа психотерапевта, в особенности в преконтакте. И в этом преконтакте мы находимся в каждую сессию. Потому что если мы замыленным взглядом смотрим на наших клиентов и говорим: так, понятно, в прошлый раз неделю назад мы говорили об этом, не завершили, сейчас продолжим, — то неважно, что он за эту неделю думал и чувствовал. Он мог за эту неделю встретиться с чем-то таким, что перевернуло всю его жизнь. Он мог, например, за эти три или четыре месяца вашей терапевтической работы переосмыслить все так, что у него возникла точка интеграции, какая-то сборка совсем не в том месте, в котором вы ожидаете. Вам надо поймать этот фокус его нынешнего присутствия. Это и есть задача преконтакта — поймать фокус.

Вы, наверное, видели такие картины: огромные, метров пятнадцать на тридцать. Люди приходят, подходят вплотную к этой картине, смотрят название, потом отходят на метр и говорят: ничего не понимаю, что я должен почувствовать, глядя на это? Точно так же и в психотерапевтическом сеансе. Я могу расслышать в словах клиента агрессию к себе. Могу расслышать огромное количество усилий, связанных с тем, что он, преодолевая себя, все-таки пришел сквозь стыд. Могу услышать ужас перед тем, как ему придется сейчас рассказывать жене, зачем он пришел к психотерапевту. Могу расслышать в этом черт знает что, ужас перед открытием, с которым ему трудно остаться наедине. Все что угодно могут означать эти слова. Эти слова ни в коем случае не означают, что я немедленно бросаюсь на него со своими психотерапевтическими объятиями: не бойтесь, не беспокойтесь, вы в полной безопасности, как я за вас переживала, как я вам сочувствую. Это неправда. И особенно все эти фразы: как это важно, что вы мне об этом говорите. Что важно? Почему важно? Для кого важно? Как это важно, что это сейчас происходит между мной и тобой?

Очень часто это клише, стереотипы, штампы: хорошо, что вы доверяете мне; что вы сейчас чувствуете; побудьте с этим. Забудьте всю эту лабуду. Это все шелуха вокруг терапии, совершенно ненужные вещи. Потому что заниматься этим можно только если у вас есть интерес к этой, в общем, не очень хорошо оплачиваемой и довольно токсичной деятельности. Если вы этим занимаетесь по долгу службы, потому что должны служить людям, не надо. Помогать людям не надо. Тогда идите в волонтеры, собирайте одежду для бездомных, помогайте вот так. Психотерапия — это роскошь. И бесплатной психотерапии не бывает. Бесплатно — это философия милосердия, которая возможна в ситуации оказания посильной помощи в социальной работе. Это нужная область деятельности, необходимая область деятельности, но это не психотерапия.

Психотерапия — это то, что для людей, у которых есть достаточно времени и средств, чтобы позволить себе роскошь выделить время для абсолютно ненужного и бесполезного дела. Без психотерапии никто еще не умер. Без психиатров иногда люди плохо себя чувствуют. Без еды плохо себя чувствуют, без одежды. А вот без психотерапевта ничего страшного. Есть институт подружек, есть разные формы химических агентов: можно выпить водки, и станет легче, можно выпить таблетку от головной боли. Психотерапия — это специальная деятельность, которая действительно относится к формам абсолютно ненужной деятельности. Здесь не нужен прагматизм. Не надо спрашивать: какую пользу я извлеку за свои деньги из нашего психотерапевтического сеанса, который будет длиться час? Да никакой пользы вы не извлечете.

С этой точки зрения врачам очень трудно перестраивать свои головы, потому что хороший психотерапевт работает медленно, присутствуя при встрече клиента с самим собой, помогая ему разместить вовне какие-то переживания, поддерживая сложность размещения вовне рассказа, который мучает человека, будучи размещенным внутри, давит на сердце. Врачу на это все смотреть невмоготу, потому что хороший врач должен помочь, и помочь быстро. Врач, который помогает медленно, долго разбирается, — это как будто не врач. Поэтому медицинскую голову перековать на психотерапевтическую всегда очень сложно. Это огромная проблема. Но, с другой стороны, если удается, если вспомнить этих неспешных земских врачей, которые приходили, ставили тросточку в угол, отирали платком лоб после дороги в повозке или пешком, пили чай, разговаривали с членами семьи о здоровье, о грибках, об огурчиках солененьких, а потом говорили: ну что, батенька, давайте пройдем поговорим про ваши недуги, — если немножко вспомнить эту атмосферу и этот мир, может быть, что-то станет яснее.

Не надо ставить все это на конвейер. Не надо ничего штамповать. Тридцать два пациента в день на приеме у врача — это известная вещь. Но психотерапевты, которые хвастаются: а у меня пятьдесят клиентов, — я не понимаю, как можно вести честную практику с пятьюдесятью клиентами. Вот у меня пятнадцать, не в день, конечно, и я считаю, что это очень много, просто потолок. Для меня вообще потолок — где-то двенадцать, если я с ними встречаюсь каждую неделю. Чтобы помнить, что у каждого из них, чтобы не переспрашивать каждый раз. Не гонитесь за достижениями, не надо. Это все вещи, которые придут со временем. Со временем потребуется все меньше и меньше времени для того, чтобы можно было совершать ту прекрасную диагностику, которую совершал Перлс.

Откуда же пошло все это безобразие, все эти нарциссические шоу? Да просто Перлс, конечно, озверев от того, что Лора Перлс и Гудман в какой-то момент стали захватывать власть в нью-йоркской школе, и Изидор Фром, и вообще там начались свои разделения и занятия, подумал, что неплохо бы старику на старости лет славу получить. Он поехал в Калифорнию, был уже больным человеком, и стал давать эти шоу. Люди не понимали, что до того момента, как он сидел перед аудиторией и говорил: хорошо, ты сядешь на этот стул, а теперь пересядешь на этот стул, а теперь стань своей матерью, а теперь скажи то-то, — до этого у него были несколько десятков лет работы. Сначала как военного врача, потом как психоаналитика, получившего соответствующее образование. Он был прекрасным диагностом.

Люди, не понимавшие этого, думали, что и они тоже могут куда-нибудь приехать, посмотреть на это и сказать: сейчас поставим два стула, сначала сядь сюда, потом сядь сюда, и будет тебе счастье, будет тебе катарсическое отреагирование. А у них ничего не получалось. Просто потому, что когда мы работаем с внутренней феноменологией, основная часть работы заключается не в том, чтобы поддерживать тот диалог, который является основой незавершенной ситуации в жизни клиента, подвигая его к тому, чтобы он пересаживался со стула на стул. Основная часть работы — понять в преконтакте, в обычном диалоге, без всяких стульев, какая же незавершенная ситуация вызвала в жизни это переживание, которое человек тащит из контакта в контакт и бесконечно пытается завершить с каким-то новым человеком, в каких-то новых отношениях.

Для того чтобы выяснить, какова природа этой незавершенной ситуации, нужно достаточно много времени провести с этим клиентом, прежде чем отправлять его на стул. А в некоторых случаях отправлять его на стул никак не удается. Это не удается, например, в том случае, если речь идет о работе с утратой, на что мы наткнулись вчера. Прежде чем ставить перед человеком пустой стул, когда он будет прощаться со своим молодым человеком, должна быть достаточно долгая, многомесячная работа. Человек должен сначала рассказывать, видеть глаза того, кому он что-то рассказывает, должен созреть к этому. И только потом может быть процедура прощания. Тогда в этом прощании действительно можно что-то отпустить, что-то простить, на что-то посмотреть с другой точки, со стороны, и жить дальше.

Но невозможно сразу сказать: ах, ты потерял близкого человека, я немедленно ставлю перед тобой пустой стул, давай быстро с ним прощайся, скажи ему, что не успел сказать при жизни. Технически это может быть правильно, но это бесчеловечно. Ужасно бесчеловечно. Не надо ставить пустой стул просто потому, что техника существует.

И не надо ставить пустой стул, если запрос идет именно к вам. Потому что в терапевтических отношениях бывают очень серьезные периоды, когда человек говорит: я хочу разобраться в природе напряжения между нами. Возможно, это поможет мне прояснить что-то еще где-то, но вообще-то между нами есть напряжение. Это может быть напряжение в группе между одним человеком и другим, это может быть напряжение между ведущим группы и участником обучения. И тогда работа идет не про кого-то отсутствующего, а про то, что происходит здесь, в реальных отношениях.

Например, клиент не хочет платить, все время требует снижения цены, норовит задержаться, звонит вечерами, хамит, одергивает меня, учит жить. А когда я ему говорю: может быть, вам пойти к другому терапевту, он отвечает: нет, только к вам. И вот измученный терапевт Иван Иванович идет к Петру Петровичу Сидорову, к супервизору, и говорит: вот, Петр Петрович, хочу про Ивана Ивановича поговорить. А тот, по сути, отвечает: сейчас мы с вами поговорим не только про Ивана Ивановича, но и про то, что делает сам терапевт для того, чтобы Иван Иванович мог с ним так обращаться. Потому что супервизия — это не просто разговор о трудном клиенте, это исследование того, как устроено участие самого терапевта в происходящем.

Но супервизия практики означает еще и другое. Это когда есть много разных случаев, групп, клиентов, и человек получает супервизию не по поводу одного конкретного пациента, а по поводу всей своей практики в целом. Я хочу поговорить о том, как я занимаюсь психологическим консультированием, как я занимаюсь психотерапией. Я хочу поговорить о своей практике целиком. И тогда задачей супервизора становится поддержка исследования в диалоге тех вопросов, которые стоят перед этим психотерапевтом в некотором экзистенциальном измерении.

А что это за вопросы? Что такое психотерапия? Как я пришел в эту профессию? Что я в ней делаю? Что я вообще тут делаю? Зачем мне все это надо? Чем вообще занимаются психотерапевты? Что они делают с людьми? Что может предложить терапевт другому человеку, если он сам человек? Это вообще мое дело или не мое дело? Не является ли это каким-то изысканным поиском подготовки к чему-то другому? Не свернул ли я со своего пути? Не предаю ли я себя? Что я делаю со своей жизнью, когда выбираю заниматься психотерапией? Я решаю свою задачу или отвечаю на чей-то чужой запрос? Для меня это служение, жертвоприношение, отреагирование, решение моих собственных проблем? Что я делаю, когда сгораю на этой работе? Зачем я это делаю? Какую жизненную задачу я решаю?

Откуда я пришел в эту профессию? Ведь до этого я был, например, врачом, педагогом, преподавателем вуза, строителем, архитектором, художником. Что-то же меня привело в психологию. Я знаю людей, которые, грубо говоря, двумя путями попадают в психотерапию. Одни более или менее прямо приходят в нее через психологическое образование или через такое образование, где психология сильно представлена, через встречу с какими-то людьми, которые показывают им это в опыте. Они заинтересовываются и идут в образовательные программы, группы, постепенно развиваются в этом направлении.

А есть люди, которые приходят через кризисы. Какое-то количество времени они занимались другим делом, а потом вдруг — в тридцать, в сорок, иногда позже, в сорок пять, иногда в пятьдесят лет — понимают: не могу больше этим заниматься. Мало, не хватает, не верю, хочу еще, хочу увидеть что-то за горизонтами того, что вижу сейчас. Человек увидел, услышал, заинтересовался, сам пережил какой-то кризис, травму, потерю. Ему понадобились дополнительные ориентиры, горизонты, чтобы выйти из эффективно суженного сознания, связанного с переживанием травматической реальности, травматического опыта. Покажите мне что-то еще. Я хочу понять, как это устроено. Может быть, сначала для себя, может быть, потом работать с людьми, а может быть, и нет, может быть, только для себя.

То есть это люди, которые приходят в психологию через травматический, кризисный клиентский опыт. И они тоже делятся на две части. Одни признаются в этом, а другие нет. Те, кто признаются, как правило, проходят путь от своего кризисного переживания в профессиональную психотерапию легче, потому что им не стыдно быть клиентами. А некоторым стыдно быть клиентами, и они идут через нарциссический слом, через разочарование, протест, сопротивление, конкуренцию — в ту же самую профессиональную психотерапию, но как бы скрывая, что при этом идут через тайком обретаемый клиентский опыт.

Это звучит так: мне самому не надо, я врач, я знаю; я педагог, я знаю; я все знаю про людей, мне ничего не надо, мне не нужна ваша помощь, мне нужны только психологические знания, мне нужно только в голове соотнести какие-то категории, чтобы сделать новую сборку модели работы. Это нарциссический путь, связанный с огромными терниями, обломами и колоссальной человеческой болью и бессилием. Но и этот путь достоин уважения. Потому что иногда человеку, который, например, заведовал кафедрой, очень трудно прийти и сесть со студентами в программу первой ступени. Или, например, доктор медицинских наук. Я помню, у нас пришел доктор медицинских наук, по украинской программе Сергей Сытник. Сергей сидел вместе со всеми. Ну как же так: доктор, профессор сидит, а рядом студенты. Как это признать? Это сложно.

Я не могу сказать, какие терапевты хорошие или плохие получаются из этих разных категорий. Из всех получаются и не получаются. Все зависит от того, насколько человек вкладывается, насколько велико его мужество, окаянство, любопытство, насколько он способен идти в сложные переживания, переживать кризисы, ломаться, ругаться и оставаться в этой профессии. И супервизия практики — она про все это. Потому что супервизия практики — это не про то, сколько белых диванов стоит у вас, на каком этаже центрального высотного здания города находится кабинет, сколько у вас клиентов и сколько у вас терапевтических и супервизорских групп.

Супервизия практики — это работа с человеком, за началом практики которого, за страхом начала практики которого или за угрозой облома в этой практике стоит вся его жизнь, его уникальная жизненная ситуация. Его предыдущая профессиональная идентичность никуда не денется. Он не денет ни свои педагогические, ни художественные, ни медицинские мозги, ни свои модели мышления, ни свои представления о человеке и о том, что с этим человеком можно делать. Все равно будут лечить, учить, управлять. И даже если станут прекрасными психотерапевтами, все равно будут немножко лечить, учить, управлять, творчески развивать, пытаться как-то мотивационно, социально мотивировать, бихевиорально воздействовать.

Психологи же такие бихевиористы, ужасные бихевиористы. Все думают: психологи хорошие, психотерапевты, врачи плохие. Да одинаково все. Одни бихевиористы, другие лечат, третьи учат — все одинаковые. Вопрос только в одном: смогу ли я, по сути дела, быть творческим человеком? Смогу ли я вырваться за пределы своей биологической, психологической, социальной, профессиональной обусловленности? Смогу ли я заняться этой самой трансценденцией? Смогу ли я сделать надситуативное усилие бытия для того, чтобы понять, что в этой профессии мне не за кого спрятаться?

Мне нужно уважать свои корни, мне нужно знать теорию, мне нужно знать, откуда я пришел, мне нужно создавать какие-то смыслы, быть внимательным к текущей феноменологии, смотреть в те треугольники, которые я нарисовала. Не может стать терапевтом тот, кто игнорирует свои корни, свою семью, свою предыдущую профессию, свой природный способ мышления, свой темперамент, свою биологическую основу, свою генетическую основу, национальность, гендерную принадлежность, здоровье или болезнь. Не может стать терапевтом человек, который игнорирует те социальные группы, те семьи, из которых мы все пришли и которые чему-то нас обучали. Нельзя игнорировать тот социальный строй, тот культурный слой, из которого пришли эти психотерапевты.

Нельзя игнорировать и тот стыд, через который проходят, например, психотерапевты в Донецке, которые становятся психотерапевтами, а деды их и отцы — шахтеры. Может ли шахтер стать психотерапевтом? Может, если он умеет признавать стыд и любить своих родителей, если он умеет в этой ситуации не обесценивать то, откуда он пришел. Если он умеет уважать текущую феноменологию.