Басов Дмитрий Александрович
Психолог, Групповой терапевт Супервизор
Гештальт-лекторийЛекция из Гештальт-Лектория: 112.
Калитиевская Елена.
Личная философия гештальт-терапевта часть 3.
Хабаровск.
2012.
О тексте Данный текст является «сырой» транскрибированной версией данного аудио. Создан с использованием автоматизированных инструментов расшифровки, поэтому возможны неточности и ошибки. Текст предназначен исключительно для общего ознакомления с содержанием аудиозаписи и не заменяет оригинальное выступление. Обработанную с помощью ИИ лекцию вы можете прочитать по ссылке 112.
Калитиевская Елена.
Личная философия гештальт-терапевта часть 3.
Хабаровск.
2012.
Я, конечно, скажу вам несколько слов о том, о чем собиралась сказать, но мне бы хотелось, то есть то, что касается супервизии и ее экзистенциального измерения, супервизии практики, потому что мне кажется, что это очень новое направление, которое, в общем, на самом деле, как и большинство вещей, которые начинают хорошо и продуктивно развиваться, лежит на поверхности, но по какой-то причине этого никто не видит очень долгие годы и не очень понимает, как с этим обходиться. И потом вдруг кто-то говорит, ага, так вот оно и есть, собственно говоря, о чем и шла речь, когда шла речь о творчестве. То есть в этом нет никакого особенного искусства с точки зрения создания каких-то новых форм, а это скорее то создание формы, которое для меня очень сильно монтируется с философией гештальт-подхода. То есть невозможно выжить жизнь из готовой формы. Тогда мы как бы берем структуру, из нее пытаемся выжимать жизнь. Вы, наверное, часто сталкивались с тем, что вы с готовой мыслью приходите куда-нибудь в аудиторию и вдруг понимаете, что настроение аудитории какое-то другое, жизнь не про то, но у вас есть структура, и вы пытаетесь из последних сил выжить жизнь из этой структуры. Я думаю, что все люди, которые знакомы с лекциями академического преподавания, знакомы с этим чувством. Что называется нравится, не нравится, тема такая, и поэтому нужно эту тему дать. Это не значит, что это плохо, но это так называемая немецкая система обучения путем запоминания, то есть передачи готового знания из уст в уста путем межличностной коммуникации, для того, чтобы не надо было заново изобретать велосипед. И в этом плане это точно имеет смысл, потому что какое-то количество интроектов невозможно каждый раз изобретать заново. И в общем неплохо бы знать историю того, как создавались те иные понятия, знать какие-то корневые моменты образования тех или иных научных школ, откуда что взялось. Но вы не присутствуете при том, как это все происходило. Вы слышите от других людей, которые сами этого тоже не видели, а слышали от других или читали в книжках о том, как все это было. И поэтому эти знания надолго в головах не задерживаются. Задерживаются только если вы их бесконечно повторяете, то есть сами начинаете читать лекции. Или у вас очень хорошая память, и вы тогда это вызубриваете, заучиваете. Но вы этого не видели, то есть в чувственном опыте у вас это отсутствует. Вы знаете, что Выгодский сказал то-то, Леонтьев сказал то-то, Жан-Поль Сартер говорил это, но вы их самих не видели, не слушали их лекции. И не понимаете, как у них чего в головах рождалось. И поэтому приходится верить на слово. Как я сегодня на рынке поверила женщине, которая мне сделала большие скидки, что у нее продукты хорошие. Потому что она сама есть не продавец, а хозяин этой вещи. А мне что, приходится верить? Ну, значит, вот так вот и нам всем приходится очень многие вещи на веру принимать. И таким образом происходит некоторая сакрализация знаний. Как будто если кто-то что-то сказал, это и правда так. Сохранилось очень большое уважение к печатному слову еще со средних веков. Что если книга написана, то уж точно правда. Если уж это напечатали, то уж это точно истина. Нет, по телевизору уже нет никакого доверия. А вот книга у нас еще осталась последним источником доверия. Но если вы посмотрите на лотках, какие книги продают, выйти замуж за миллионера, как достичь успеха за три дня, приходите к нам, заплатите нам огромные деньги, мы вас научим, через неделю вы будете так зашибать бабло, что все только и будут на вас смотреть. Но книга книге рознь. Из этой огромной россыпи, которая сейчас пестрит при лавке книг, очень трудно найти какие-нибудь книги, типа динамической психологии Курта Левина. Посмотришь, такая умная книга, много формул каких-то. Считать лень. Много у нас есть такой популяризаторской литературы. Например, Весь Мамордашвили за 43 минуты. Пожалуйста. Не видели такого? Есть, есть. Я говорила, просто вот такие вот вещи. Через огромное количество продается. Чем-то пособие для учеников 11 класса «Война и мир» 250 страниц. Это много, 250 страниц. 5-7, ребята, 5-7. 5-7 страниц «Война и мир» основные характеры героев, основные вопросы, которые спрашивают в Лиге и так далее. То есть у нас эта культура, к сожалению, она сходит на нет. Потому что, например, книга... Почему я с большой гордостью к этой нашей Танилой книжке отношусь? Потому что там каждое слово в муках рождено. Потому что там нужно было 16 или 18 лет работать, чтобы такую книжку написать. И не потому что она очень хорошая получилась, а потому что я понимаю, что честно написано. Ну как бы выстрадано в аудиториях со студентами, с группами, в контакте с глазами, с людьми. И если вы читаете, например, или слушаете лекции того же Нейраба Константиновича Мамордашвили, то понимаете, да, вот он их читал где-то там в 79 году в Тбилиси или в Авгике в Москве. Вот в этой ситуации нужно понимать, кому он читал, в какое время читал, что читал, как говорил. И поэтому, когда мы что-то берем в книгу и читаем, нам даже совершенно очень интересно читать, например, Фуко, да, про власть психиатрии, власть знания, да, вот эти вот современные книги по философии клиники. Но сам Фуко, поскольку в общем обладал сквернейшим характером, да, в общем сам к написанию собственных текстов относился крайне нигилиционно. И поэтому какие-то вещи, которые он пытался написать, он как-то в ярости переставал писать в тот момент, когда у него охватывала другая мысль. В общем так и не очень понятно, что собственно он хотел сказать тем или иным предложением. Приходится расшифровывать, расшифровывают тоже люди, книги читают люди, пишут люди, все это делают люди. В этом смысле вот то, что относится к гештальт-подходу, это немножко другое образование и немного другое обучение. То есть, конечно же, есть определенные вещи, относящиеся к знанию, которое передается в коммуникативном режиме, из уст в уста, от учителя к ученику, от авторитеток к менее посвященному, ну, в традиционной манере образования. Но тогда мы действительно имеем некое слово, вот имеем слово, от которого до феномена огромный путь. А между словом и феноменом находятся все мои непосредственные, мои первофеномены, впечатления, восприятие, ощущения от того, что есть явление окружающего мира и есть жизнь. И поэтому то, что относится к педагогике, связанной с гештальт-подходом, это другая педагогика. Это та педагогика, которая больше развивается, например, в школах типа Монте-Сори и так далее. То есть это обучение через открытие. То есть тогда, когда ты обучаешься чему-то, открывая это сам, сам открываешь какие-то законы. И тогда этому невозможно не верить. Потому что для меня гештальт-подход симпатичен тем, что там верить не нужно. То есть есть какой-то набор интроектов, но это набор слов. А опыт невозможно в этом плане ничем заменить, никакими словами, никакими толстыми книгами. Я думаю, что именно это имел в виду, я думаю, я думаю, что именно это имел в виду Перлс, когда критиковал теорию и говорил, что это всякое там слоновье дерьмо. Не потому, что он был плохо образованным человеком. И совсем не потому, что он не считал нужным вообще-то обучаться, знать и так далее. Потому что мне на всю жизнь запомнились слова Джона Инрайта, через которого, собственно, через книги которого я начала ознакомиться с какими-то положениями гештальт-подхода, который сказал, мы все, когда работаем психотерапевтами, мы работаем не техниками, не правилами, не какими-то суждениями о психотерапии. Мы работаем собою, знавшими и забывшими эти правила, потому что они вошли как просто плоти-кровь в ткани нашего непосредственного опыта. Но здесь очень важные слова, знавшими, а потом забывшими. Потому что люди, многие послушав Перлса, в особенности в его поздний калифорнийский период, совершенно выбросили вот этот тезис, знавшими, но забы
Обязательно переложу, чтобы не забыться. Потом забудешь, не перекладывайте. Не надо. Пусть лежат разбросанными в хаотичном порядке, каждый на своем месте. Потому что они лежат на своих местах, приходишь и берешь. С этой точки зрения для меня чтение лекции – это как народный аким. Едет в своей орбе, и вот что видит, о том поет. И это правда, да, потому что правда человека – это не отблеск, не тень, не отцвет истории, это самая история. И в этом смысле вот это обучение через открытие для меня, конечно, имеет первостепенное значение. Самое первостепенное. То, что я хотела вам сказать относительно, наверное, какой-то практики, наверное, психотерапевта, я успела заметить за эти три дня, которые здесь я нахожусь, одну особенность, которая свойственна вашей аудитории. Вы очень стремитесь к достижениям, вы очень торопитесь, вы очень хотите изобрести какие-то прекрасные формы, а они уже есть. Для того, чтобы вслушаться в то, что происходит в мире, совершенно не обязательно быстро бежать. Вот есть такая притча, суфийское высказывание, которое говорит о том, что две вещи я вам сейчас расскажу, вообще-то я это уже рассказывала, часть людей это слышала, но для части людей это будет новая информация, и все-таки я вам про это скажу. Один отряд должен был перейти большой горный перевал, чтобы попасть в нужное место для дислокации своего войска. Ему нужно было пройти очень-очень-очень сложный путь, очень нужно было перевести этих людей, и им надо было как-то добраться туда и максимально сохранить свои ряды, чтобы лошади не устали, чтобы они так нормально добрались. Они взяли самого лучшего проводника. И начальник этого отряда спросил этого проводника, ну куда, он говорит, ну вот примерно вот туда, в том направлении. И этот начальник отряда погнал свое войско туда. Проводник еле-еле за ними успевал, и они куда-то там добрались до какого-то момента. После этого проводник остановил свою лошадь и сказал, что дальше мы никуда не пойдем. Он говорит, ну как же, нам надо быстрее, лучше проводник, большие деньги. А тот молчал сутки, лошади стояли. А через сутки тронулись. Подходит к нему и говорит, слушай, ну мы заплатили тебе такие большие деньги для того, чтобы добраться как можно быстрее. Он сказал, мы двигались слишком быстро, наши тела опередили наши души. Нам пришлось остановиться для того, чтобы их подождать. Вот я вам рассказываю это, потому что мне кажется, что ваши тела опережают ваши души. Мне кажется, что вы очень стремитесь к чему-то побыстрее. В то время как чувствительность достигается замедлением. Для того, чтобы что-то почувствовать, нужно замедлиться. Когда мне мои знакомые говорят, почему ты так много работаешь? Поживи нормальной жизнью. Я начинаю содрогаться. Потому что в этой нормальной, так называемой жизни, я ничего не успеваю. Там надо все время десятки дел делать каких-то. Я не успеваю ничего почувствовать. Мне нужно одно, другое, третье, пятое, десятое. Вот рамки психотерапевтической работы дают мне возможность жить в том темпе, в который мне годится. Я очень медленный человек по своей природе. Для того, чтобы что-то почувствовать и что-то пережить, мне нужно достаточно много времени. Мне нужно много времени, чтобы сориентироваться. Мне нужно много времени, чтобы что-то распознать. Я думаю, что многие из вас, когда приезжают в какие-то красивые места, понимают, что сегодня я пришла на берег Амура. И я поняла, что мне там надо побыть минут 10-15 как минимум, для того, чтобы ко мне успело прийти какое-то переживание, впечатление. Потому что если я на автобусе проеду по берегу Амура, у меня останется фотография Амура. А если я 10 или 15 минут постою на берегу Амура, пройдусь по набережной, посижу на скамеечке, постою под деревьями, понюхаю воздух, у меня останется впечатление, что я здесь была. Вот это самый главный навык и самая главная практика в жизни психотерапевта. Я до сих пор, вот я даже написала в своей книжке, вспоминаю одну пару, которая путешествовала, мы были тогда в Чехии, и там на пароходике ехали, а там пиво хорошее, и вот были муж с женой. Вот значит муж пьет пиво с приятелями, они приехали, цех один там какие-то, токари, значит, приехали с женами, и вот они там профсоюзные проблемы обсуждают, пиво на палубе, жена ему говорит, Вась, ну ты посмотри, какие замки, Вась, ну посмотри, какие маски, он говорит, снимай, дома посмотрим. То есть вот этот видео, да, потом фильм, потом посмотрим, зачем быть в пригородах Петербурга, можно купить фильм «Пригороды Петербурга» и посмотреть. Ну зачем ехать? Да я понимаю, но он мог с ним замедляться, но не уезжает у его родного города, да. А так получается как бы по факту, для галочки, типа был в Праде, а был ли ты в Праде, да. А были ли мы там, где мы были, да, когда мы спрашиваем наших детей, у тебя все в порядке сегодня? Хороший вопрос, да, который подразумевает, да, спасибо, до свидания. А если мы спрашиваем, ну как ты провел сегодняшний день, кто из вас решается задать вопрос такой, потому что на него может последовать ответ. А слушать ответ нет времени. Вот. И часто ли вы проводите время со своими близкими? Ну что, ты окей? I'm ok, да, мне очень больше нравится английский перевод, как человек разбивает голову, сбивает машину, значит, он с разбитой головой, такой расплющенный лежит на мостовой, к нему бросается человек и говорит, с вами все в порядке? Я думаю, да, конечно. Ну чистый перевод, ну я понимаю, что да, клише, но вот это вот, с вами все в порядке? Ну какой порядок, извините, в этой ситуации голова разбита, вообще неизвестно, жив или нет. Да, говорит он, со мной все в порядке, вызывайте скорую помощь. Ну одно клише на другое клише, да. И в этом смысле, если вы помните, может быть не знаете, а может быть не помните, а может быть от кого-то слышали, у Пеллса есть такая теория невроза, когда мы говорим про то, что сначала мы общаемся такими клише, да, I'm ok, you're ok, да, привет, привет, hello, goodbye и так далее. Хорошая погодка, да, зонтик надо брать с собой сегодня, как твои дети, да все хорошо, все хорошо, у тебя все хорошо, как дела, все, ура, это у нас все хорошо. Потом мы переходим на уровень какого-то ролевого взаимодействия, я уж точно там всю теорию не помню, но суть скажу. Но там главное, что чем глубже мы общаемся, чем глубже мы погружаемся в отношения, чем дольше мы задерживаем взгляд на другом человеке, тем с большей вероятностью мы вступаем в отношения. Вот я, например, могу скользнуть по тебе взглядом, да, и у нас с тобой не будет никаких отношений, у нас с тобой будет такая легкая малютная знакомство. А я могу остановить свой взгляд на тебе и могу начать в тебя как-то всматриваться, ты в меня. И мы как-то, в общем, дольше, чем секунд так на 40 становимся друг на друге взглядом. Боже мой, между нами же уже возникают какие-то отношения, в животном мире это абсолютно недопустимо. Там это либо сексуальный, либо агрессивный призыв. То есть это что-то надо, да, и мы же в этом смысле немножко животные, что тебе от меня надо, подумаешь ты, да, что тебе от меня надо, подумаю я в какой-то момент. И нам нужно вот это вот усилие какое-то, чтобы вот через это перепрыгнуть и попробовать рассмотреть что-то за вот этими клише, которые идут с животного мира, за теми, ну, какими-то природными, биологическими, какими-то инстинктивными механизмами самозащиты, которые срабатывают, и если мы через них можем перешагнуть, мы становимся людьми. И людьми мы становимся тогда, когда мы действительно можем сделать некоторые усилия, перешагнуть через природные инстинктивные запреты. Когда мы можем остановить взгляд друг на друге и всмотреться не потому, что есть что-то сексуальное или агрессивное между нами, а потому что, например, это психотерапевтический контакт
рассказывает. Я ему просто нравится, поэтому я его и говорю, не помня, чье откуда. Потому что это какой-то восток, суфийское какое-то высказывание. Если ты что-то очень сильно хочешь, ты это получишь. Если ты будешь к этому стремиться, все силы на это бросишь, ты это получишь. Но только это и получишь. А все остальное потеряешь. Мимо чего-то очень важного пройдешь. И получишь этот придуманный тобой мир, придуманный путь. Вскокнешь к этому, и это получишь. Ну, например, сертификат. Сертификат. А все остальное потеряешь. Пройдешь мимо ощущений, ради которых, в общем, пришел в эту профессию, переживаний, пауз. Каких-то очень маленьких и ценных открытий, благодаря которым, может быть, и возможно оставаться в этой жизни, вообще имеет смысл в ней оставаться. Не ради того, чтобы увесить стену грамотами, а ради того, чтобы забить мяч в ворота. Понимаете? Вот ради этого ощущения. Ради ощущения мяча, который я, как теннисист, ловлю ракеткой, и я вижу вот это ощущение, что вот это вот, я вот так вот живу, вот когда я встречаю этой ракеткой мяч, а когда я понимаю, что я не смотрела на этот мяч и думала о том, что мне надо обыграть противника, я как-то что-то не той частью ракетки поймала мяч. У меня нет вот этого центрального ощущения жизненного потока, присутствия в том, что я вот это делаю, это моя жизнь. В психотерапии, в общем, мы, по большому счету, только этим и заняты, чтобы ловить вот это чувство собственного присутствия в собственной жизни, вот это ага, так вот оно как, так вот в этом маленьком кусочке бытия я, наконец, могу почувствовать что-то такое важное, уловить в глазах этого человека. Вот мы, например, с тобой работали вчера, да, а я подумала, боже мой, как я обрадовалась, когда ты задала мне тот вопрос, который я хотела тебе задать. Я думаю, ну, хорошо, чувствительность есть. Ну, правда, там, да, была потеряна позиция, но это не так важно. Важно было то, что ты почувствовала то самое главное, центральное, основное, понимаешь, для психотерапевтического какого-то, как сказать, самосознания, что, ну, я могу тебе сказать, да, похоже, верным путем идете, товарищ. Где-то внутренне так возникло ощущение какого-то облегчения. То, что дальше потерял позицию, слилась, расщепилась, не так важно. Важно, что задала именно тот вопрос, который был не про постижение, а который был про сомнение, про суть, про чувствительность. Так вот, понимаете, если мы становимся чувствительными, у этого есть определенные условия. Нам надо замедлиться. Поэтому прыгать через преконтакт, ну, никак нельзя. Ну, никак нельзя прыгать через преконтакт. Никак нельзя. Потому что преконтакт — это то, когда я смотрю на человека, я вижу его глаза, я вижу его волосы, я вижу его позу, я вижу, как он сидит. Одна из самых-самых лучших работ, которая мне запомнилась на всю жизнь, если вам когда-нибудь в руки попадется этот текст Джозефа Зинкера, предисловие к телесному процессу Джима Кеплера. Странное, странное, вдруг, в неожиданном месте появившееся предисловие, один из самых пронзительных текстов, которые вообще-то для меня существуют до сих пор, написанные в области гиштальтерапии. Джозеф Зинкер, предисловие к книге Джима Кеплера «Телесный процесс». Если хотите, своими словами, примерно, могу вам пересказать, что он там писал. Он говорил о том, что вы можете много чего читать, много чего знать, но вот в какой-то момент вы поймете, что мир состоит из того, что вы получаете какое-то переживание от того, что утром луч света скользит по вашему лицу, вы просыпаетесь от того, что луч света скользит от вашего лица, вдруг вы слышите радостный крик мальчишек за окном, запах кофе, заносящийся из кухни, хрустящий гребенок, который там поджаривается, ваш ребенок, который собирается в школу за стеной. Вот из этого состоит жизнь, из пения птиц, из запахов, из кусочков мозаики, из каких-то отдельных голосов, воспоминаний, фотографий на стенках, какого-то вот этого ощущения от хрустящей простыни и от того, что впереди еще целый день. Он говорил, ко мне пришел человек, он сидел на краешке стула, такой замечательный, очень успешный, на крахмальной рубашке, он занимался какой-то бизнесом, либо каким-то крупным промышленником, сидит на краешке стула и рассказывает мне, глядя на меня такими блестящими глазами, о том, как у него все чего-то там в жизни, но он говорит о каких-то тревогах, о чем-то еще он говорит, что-то говорит, говорит, говорит, говорит страстно и тянет ко мне руки, все больше и больше наклоняясь ко мне вперед. Я всматриваюсь в этого человека, не прерывая его, слушаю его, вглядываюсь в него, вдруг вспоминаю, как вчера я шел по площади мимо собора и видел нищего, который точно так же тянул ко мне руки, точно так же смотрел на меня темными блестящими глазами. Вдруг я понял, что этот человек о чем-то умоляет меня. Умоляет настолько страстно, что я был вынужден спросить его, о чем вы сейчас так просите меня, о чем ваша мольба. Тот вздрогнул. Дальше уже не помню. Вот о чем наша работа. Мне удалось немножко вам передать. После этого можно расспрашивать, но ваша задача смотреть, слушать, не кидаться, как бульдог на кость, на первые слова, которые говорит клиент. Часто первые слова — это просто входной билет. Это просто то, что человек заплатил за право сидеть перед психотерапевтом. Это для него возможная форма входного билета, входной начальной фразы, с которой он может позволить себе здесь и теперь присутствовать при большом количестве людей в терапевтическом сеансе. Но не о том речь. Речь не о том. Ваша задача — вслушиваться, всматриваться, вглядываться. И если вы улавливаете носом, сердцем, какую-то переживание, мысль, впечатление, попробуйте расшевелить это. Задайте этому вопрос. Поймите, кто перед вами. Кого вы видите. О чем он говорит на самом деле, когда он говорит все эти слова. К кому он обращается, к вам, как к кому он обращается. Что ему нужно. О чем он говорит этот человек. В какую историю он вас зовет. Как вам эта история. И можете ли вы с ним об этом сейчас поговорить. Что вы замечаете. Что вы ощущаете. Можете ли вы найти ту форму, которая его не ранит, а может быть поможет ему почувствовать, что вы понимаете, о чем он говорит. Что он почувствует себя как-то узнанным, распознанным, понятым и принятым вами, когда вы, всмотревшись, вглядевшись в него, вдруг поняли что-то очень сокровенное, о чем он так боится и так страшно хочет поговорить. Вот собственно в этом заключается работа психотерапевта. В особенности в преконтакте. Об этом преконтакте мы находимся в каждую сессию. Потому что если мы замыленным взглядом смотрим на наших клиентов и говорим так понятно, в прошлый раз мы говорили об этом неделю назад, не завершили, сейчас продолжим, неважно что там он за неделю думал и чувствовал. Он может за эту неделю встретился с чем-то таким, что перевернуло всю его жизнь. И он, например, 3 или 4 месяца вашей терапевтической работы переосмыслил так, что у него возникла точка интеграции, какой-то сборки совсем не в том месте, в котором вы ожидаете. Вам надо поймать этот фокус его нынешнего присутствия. Это задача при контакте, поймать фокус. Понимаете? Вот вы, наверное, видели картины, да? Вот у нас есть такие мастера. Пишут картины, так метров 15 на 30, знаете, так напишут. А люди приходят, подходят вплотную к этой картине и смотрят название. Дальше отходят на метр и ничего, говорят, не принимают. Что я должен почувствовать, глядя на эту
Психотерапевтическом сеансе. То есть я могу расслышать в этом агрессию к себе. Я могу расслышать в этом огромное количество усилий, связанных с тем, что он, преодолевая себя, все-таки пришел сквозь стыд. Я могу услышать ужас перед тем, как ему придется сейчас рассказывать жене, зачем он пришел к психотерапевту. Я могу расслышать в этом черт знает что ужас перед тем открытием, с которым ему трудно остаться наедине. Понимаете? Все что угодно могут означать эти слова. Эти слова ни в коем случае не означают, что я немедленно бросаюсь на него со своими психотерапевтическими объятиями. Не бойтесь, не беспокойтесь, вы в полной безопасности. Как я за вас переживала. Это неправда. Как я вам сочувствую. В особенности еще как это важно, чтобы мне об этом говорить. Что важно? Почему важно? Для кого важно? Как это важно, что это сейчас происходит между мной и тобой. Очень часто. Знаете, такие клишес, стереотипы, штампы. Хорошо, что вы доверяете мне, что вы сейчас чувствуете. Побудьте с этим. Забудьте всю эту лабуду. Это все шелуха вокруг терапии. Это все ненужные вещи. Совершенно ненужные. Потому что заниматься этим можно только если у вас есть интерес к этой, в общем, не очень хорошо оплачиваемой, довольно токсичной деятельности. Если вы этим занимаетесь по долгу службы, потому что вы должны служить людям, не надо. Помогать людям не надо. Тогда идите в волонтеры, идите, соответственно, собирайте одежду для бездомных. Помогайте вот тогда так. Психотерапия – это роскошь. И бесплатная психотерапия не бывает. Бесплатная – там философия милосердия, которая возможна в ситуации действительно оказания посильной помощи в социальной работе. Но это не психотерапия. Это нужная область деятельности. Необходимая область деятельности. Но это не психотерапия. Психотерапия – это то, что для людей, у которых есть достаточно времени и средств, чтобы позволить себе роскошь, выделить время для абсолютно ненужного и бесполезного дела. Без психотерапии никто еще не умер. Вот без психиатров иногда люди плохо себя чувствуют. Без еды плохо себя чувствуют люди, без одежды. Понимаете? А вот без психотерапевта ничего страшного. Есть институт подружек, есть какие-то разные формы химических всяких агентов. Можно выпить водки, и все, легче станет. Можно выпить таблетку от головной боли. Психотерапия – это специальная такая деятельность, которая в общем действительно относится к формам абсолютно ненужной деятельности. Это не прагматизм. Не надо прагматизма. Какую пользу я извлеку за свои деньги из нашего психотерапевтического сеанса, который будет длиться час? Да никакой пользы вы не извлечете. С этой точки зрения врачам очень трудно перестраивать свои головы, потому что хороший психотерапевт работает медленно, присутствуя при встрече клиента со самим собой, помогая ему разместить вовне какие-то переживания, поддерживая сложность размещения вовне какого-то рассказа, который мучает человека, будучи размещенным внутри, давит на сердце. Врачу это все невмоготу смотреть на это все, потому что хороший врач, он должен помочь, и помочь быстро. Врач, который помогает медленно, долго разбирается, это не врач. И поэтому медицинскую голову перековать на психотерапевтическую всегда очень сложно. Это огромная проблема. Огромная проблема, но с другой стороны, если удается, если вспомнить вот этих неспешных земских врачей, которые приходили, тросточку ставили в угол, оттирали платком лоб после того, как они путешествовали в повозке, на извозчике приезжали или приходили пешком, пили чай, разговаривали с членами семьи о здоровье, о грибках, об огурчиках солененьких. После этого говорили, ну что, батенька, давайте пройдем поговорим про ваши недуги. Тут, может быть, вот если немножко вспомнить вот эту атмосферу и вот этот мир, может быть, немножечко что-то будет яснее. Не надо все это ставить на конвейер. Не надо ничего штамповать. 32 пациента в день на приеме у врача – это известная вещь. Психотерапевты, которые хвастаются, а у меня 50 клиентов, да я не понимаю, как можно вести честную практику из 50 клиентов. Вот у меня 15, нет, не в день, не в день. Вот у меня 15 клиентов, и я считаю, что это очень много, очень много. Это просто потолок. Для меня вообще потолок – это где-то 12. Чтоб я про эти 12 человек, ну если я с ними встречаюсь каждую неделю, то для меня это потолок. Запомнить, что там у каждого из них, чтоб не переспрашивать каждый раз. Не гонитесь за достижениями, не надо. Это все какие-то вещи, которые придут со временем. Со временем потребуется все меньше и меньше времени для того, чтобы можно было совершать вот ту прекрасную диагностику, которую совершал Перлс. Ведь откуда же пошло все вот это вот заболевание, все эти нарциссические шоу? Да просто Перлс, конечно, а зверев от того, что Лора, Перлс и Гудман в какой-то момент стали захватывать власть в нью-йоркской школе. И Зидор Фром, и в общем создавать там какие-то, ну, деленные свои какие-то занятия. Он подумал о том, что в общем неплохо бы как-то старику на старости лет славу получить. Он поехал в эту Калифорнию, он был больным человеком. Стал давать вот эти шоу, когда люди, не понимая, что у него до того момента, как он сидел перед аудиторией и говорил, а вот хорошо, ты сядешь на этот стул, а теперь пересядешь на этот стул, а вот теперь ты стань своей матерью, а теперь ты скажи то-то. До этого у него было несколько десятков лет, когда он работал сначала как военный врач, потом работал как психоаналитик, получив соответствующее образование. Он был прекрасным диагностом. Люди, не понимавшие это, думали, что тяп-ляп, они тоже приедут куда-нибудь, посмотрев на это и скажут, сейчас поставим два стула. Сначала сядь сюда, потом сядь сюда, и будет тебе счастье. Да, и будет тебе счастье, будет тебе такое катарсическое отреагирование. А что-то у них ничего не получалось. А просто потому, что когда мы работаем с внутренней феноменологией, основная часть работы заключается не в том, чтобы поддерживать тот диалог, который является основой незавершенной ситуации в жизни клиента, подвигая его к тому, чтобы он пересаживался со стула на стул, а понять в разговоре с этим клиентом, какая в преконтакте, понять в обычном диалоге, без всяких стульев, какая же незавершенная ситуация вызвала в жизни вот это переживание, которое человек тащит из контакта в контакт и бесконечно пытается завершить с каким-то новым человеком в каких-то новых отношениях. Для того, чтобы выяснить, что это за природа этой незавершенной ситуации, нужно достаточно много времени провести с этим клиентом, прежде чем отправлять его на стул. И в некоторых случаях отправлять его на стул никак не удается. Это не удается в том случае, если речь идет о работе с утратой, на что мы наткнулись вчера, например, прежде чем перед тобой ставить стул, когда ты будешь прощаться со своим молодым человеком. Должны быть достаточно многомесячная работа, когда ты будешь рассказывать и видеть глаза человека, которому ты будешь что-то рассказывать. А потом уже будет процедура этого прощания. Тогда, когда будет прощание, можно будет что-то отпустить, что-то можно будет простить, на что-то можно будет посмотреть из другой точки, со стороны, и жить дальше. Но невозможно сразу сказать, ах, ты потерял какого-то близкого человека, я ставлю перед тобой пустой стул немедленно. Вот давай быстро с ним прощайся, скажи ему, что не успел сказать при жизни. Технически правильно, но бесчеловечно. Бесчеловечно, понимаете, ужасно. Не надо пустого стула ставить. И не надо ставить пустого стула, если запрос идет именно к вам. Потому что в терапевтических отношениях есть очень серьезные периоды, когда человек говорит, я хочу разобраться в природе напряжения между нами. Возможно, мне это поможет прояснить что-то еще где-то, но вообще-то между нами есть напряжение. Это может быть в группе напряжение между одним человеком и другим, это может быть напряжение между ведущим группой и участником обуч
Не хочет платить, все время требует снижения цены, норовит задержаться, звонит вечерами, хамит и одергивает меня, учит жить при этом, когда я ему говорю, может быть, пойти к другому терапевту. Нет, только к вам и так далее. И вот, соответственно, терапевт измученный Иван Ивановичем идет к Петру Петровичу Сидорову, к супервизору и говорит, вот Петр Петрович, хочу про Ивана Ивановича поговорить. А тот говорит, Сан Саныч, сейчас мы с вами поговорим про Ивана Ивановича и так далее. Про Ивана Ивановича или про то, что делает Сан Саныч для того, чтобы Иван Иванович мог в этой ситуации с ним так обращаться. Но супервизия практики означает, что есть много разных случаев, практик, групп, клиентов, много или не много. Когда человек получает супервизию по поводу всей своей практики в целом. Я хочу поговорить о том, как я занимаюсь психологическим консультированием, как я занимаюсь психотерапией. Я хочу поговорить о своей практике целиком. Не по поводу одного конкретного пациента, а по поводу всей своей практики. И тогда, по сути дела, задачей супервизоров является поддержка какого-то исследования в диалоге тех вопросов, которые стоят перед этим психотерапевтом в некотором экзистенциальном измерении. А что же это за вопросы? Что такое психотерапия? Как я пришел в эту профессию? Чего я в ней делаю? Что я вообще тут делаю? Зачем мне все это надо? Чем вообще занимаются психотерапевты? Что они делают с людьми? Что может предложить терапевт другому человеку, если он сам человек? Это вообще мое дело или не мое дело? Не изысканный мой поиск подготовок. Не свернул ли я со своего пути? Не предаю ли я себя? Что я делаю со своей жизнью, когда я выбираю заниматься психотерапией? Я решаю свою задачу или я отвечаю на чьем-то чужой запрос? Это для меня служение, жертвоприношение. Для меня это отреагирование. Для меня это решение моих собственных проблем. Что такое я делаю, когда я сгораю на этой работе? Зачем я это делаю? Какую по жизни задачу я решаю? Откуда я пришел в эту профессию? Ведь до этого же я был вроде врачом или педагогом, преподавателем вуза, или строителем, архитектором или художником. Что-то меня привело в психологию. Я знаю людей, которые двумя путями попадают в психотерапевт. Грубо говоря, двумя. Одни более или менее прямо попадают в психотерапевт, просто через психологическое образование, или через то образование, где психология очень сильно представлена, через встречу с какими-то людьми, которые показывают им это в опыте, заинтересовавшись, идут в какие-то образовательные программы, группы, что называется, без какого-то внутреннего слова, поступательного развития. А есть люди, которые приходят через кризисы. Вот какое-то количество времени занимались каким-то делом, а потом вдруг бах, в 30-40, иногда позже, в 45, иногда в 50 лет, не могу больше этим заниматься. Мало, не хватает. Не верю, хочу еще, хочу увидеть что-то за горизонтами того, что вижу сейчас. Увидел, услышал, заинтересовался, сам пережил какой-то кризис, травму, потерю. Нужно было обретать какие-то дополнительные ориентиры, горизонты для того, чтобы можно было выйти из эффективно суженного сознания, связанного с переживанием вот этой вот травматической реальности, травматического опыта. Покажите мне что-то еще. Я хочу что-то понять о том, как это устроено. Может быть сначала для себя, может быть потом работать с людьми, может быть, а может быть и нет. Может быть только для себя. То есть это скорее те люди, которые приходят в психологию через какой-то травматический, кризисный клиентский опыт. Они тоже делятся на две части. Одни признаются в этом, а другие нет. Те, кто признаются в этом, проходят, как правило, более легко путь в области от своего кризисного переживания в профессиональную психотерапию, потому что им не стыдно быть клиентами, а некоторым стыдно быть клиентами, и они идут через нарциссический слом, через разочарование, через протест, через сопротивление, через конкуренцию в ту же самую профессиональную психотерапию, но как бы скрывая, что они при этом идут через тайком обретаймый по кустам клиентский опыт. Мне самому не надо, я врач, я знаю, я педагог, я знаю, я все знаю про людей, мне ничего не надо, мне не нужна ваша помощь, мне нужны только психологические знания, мне нужно только в голове соотнести какие-то категории, чтобы сделать новую сборку модели работы. Это нарциссический путь, который связан с огромными терниями, обломами и колоссальной человеческой болью и бессилием. Этот путь тоже достоин уважения, потому что иногда человеку, пришедшему, например, заведовало кафедрой, например, какой-нибудь, и вдруг пришел и сидит со студентами в программе первой ступени. Или, например, там, я не знаю, доктор наук медицинских, я помню, вот у нас пришел доктор медицинских наук, сидит вместе вот по украинской программе Сергей Сытник. Вот Сергей сидел, значит, соответственно. Ну как же так, доктор, профессор сидит, тут студенты его сидят, как же это вот все можно признать? Сложно. Думаю, что не могу сказать, какие терапевты хорошие или плохие получаются из этих трех категорий. Из всех получаются и не получаются. Все зависит от того, насколько человек вкладывается, насколько велико его там, ну да, мужество, окаянство, любопытство, возможности идти в сложные переживания, переживать кризисы, ломаться, ругаться, оставаться в этой профессии. И про все про это супервизия практики. Потому что супервизия практики это тоже не про то, сколько белых диванов стоит у вас, на каком этаже центрального высотного здания города, сколько у вас клиентов и сколько у вас терапевтических супервизорских групп. Супервизия практики это работа с человеком за началом практики которого или за страхом начала практики которого или за угрозой облома в этой практике которого стоит вся жизнь этого человека, его уникальная жизненная ситуация. Его предыдущая дуальная идентичность, его предыдущая профессия, никуда он не денет свои педагогические, художественные или медицинские мозги, модели мышления, модели человека, что можно делать с этим человеком. Все равно будут лечить, учить, управлять, все равно будут, станут психотерапевтами прекрасными, может быть психотерапевтами, а все равно будут немножко лечить, учить, управлять, творчески развивать, пытаться как-то мотивационно, не знаю, социально мотивировать, бихевиорально как-нибудь воздействовать. Психологи же, они такие бихевиористы ужасные, ужасные бихевиористы. Все думают, вот психологи хорошие, психотерапевты, врачи плохие, да одинаково все. Одни бихевиористы, другие лечат, третьи учат, все одинаковые. Понимаете, вопрос только в одном, смогу ли я, смогу ли я, по сути дела, быть творческим человеком, то есть смогу ли я вырваться за пределы своей биологической, психологической, социальной, профессиональной обусловленности, смогу ли я как бы заняться вот этой самой трансценденцией, смогу ли я сделать вот это надситуативное усилие бытия для того, чтобы понять, что в этой профессии мне не за кого спрятаться, что мне нужно уважать свои корни, мне нужно знать теорию, мне нужно знать, откуда я пришел, мне нужно создавать какие-то смыслы, быть внимательным к текущей феноменологии, смотреть в треугольники, которые я нарисовала. Не может стать терапевтом тот, кто игнорирует свои корни, свою семью, свою предыдущую профессию, свой природный способ мышления, свой темперамент, свою биологическую основу, свою генетическую основу, национальность, гендерную принадлежность, здоровье или болезнь. Не может стать человек терапевтом, который игнорирует те социальные группы, те семьи, из которых мы все пришли и чему-то нас обучали. Тот социальный строй, культурный слой, из которого пришли эти психотерапевты. Тот стыд, через который проходят, например, психотерапевты в Донецке, которые становятся психотерапевтами, а деды их и отцы – шахтеры. Может ли шахтер стать психотерапевтом? Может, если он умеет признавать стыд и любить своих родителей, и умеет в этой ситуации не обесценивать то, откуда он пришел. Если он умеет уважать текущую феноменолог
|
  |