113. Хломов Данила. Динамическая гештальт-терапия часть 1. Лекторий Гештальт в лицах. Одесса. 2012.

Это динамическая гештальтерапия, потому что мне кажется очень важным аспектом в работе восприятие человека как движущегося узла разных процессов. Эти процессы как-то между собой сбалансированы, и именно эта постоянная сбалансированность позволяет нам жить, существовать, сохранять устойчивость. То, что касается гештальтерапии, для меня в том виде, как она сейчас выглядит, — это прямое развитие идей психоанализа. И в этом смысле такого дикого водораздела между тем, что вот это психоанализ, а это гештальт, на самом деле нет, он чисто формальный. Более того, водораздел между разными психоаналитическими направлениями часто был гораздо больше, чем между гештальтерапией и психоанализом.

Формально психодинамической психотерапией называется психотерапия, при которой работают с клиентом в определенном сеттинге: раз или два раза в неделю. А если три, четыре, пять раз в неделю — это уже психоанализ. В этом смысле индивидуальная работа гештальтерапевта совершенно соответствует психодинамическому сеттингу. Поэтому можно считать, что формально это действительно относится к психодинамическому направлению. Та форма работы, которая у нас есть, вполне туда вписывается.

С другой стороны, сами идеи динамической психотерапии действительно идут от Фрейда. Сначала было постулировано некое равновесие между сознательными и бессознательными процессами. Это равновесие удерживалось разными структурами и обозначалось как динамическая встреча каких-то энергий, каких-то сил, которые организуют поведение человека. Потом, естественно, все это эволюционировало в течение многих десятилетий. И к тому моменту, когда психоанализ уже достаточно развился, эта динамическая идея получила другое развитие. Кстати, часть психоаналитиков Фрейда тогда не поняли и считали, что он эту динамическую идею продвигал не вполне верно.

Идея была в том, что человек живет потому, что в нем встречаются две группы сил. Одна группа — это либидозные направления, стремление к жизни. Другая — стремление к смерти, мортида. И для того чтобы все было нормально, необходимо, чтобы стремление к жизни было как-то сбалансировано стремлением к смерти. Если одно из этих направлений нарушается, то либо оказывается слишком много стремления к жизни, и тогда человек теряет равновесие, и жизнь разрушается под воздействием слишком больших включенных энергий, либо, наоборот, жизнь разрушается от остановки, от того, что процесс перестает работать как надо.

В качестве иллюстрации этого приводили, например, онкологические заболевания как преобладание скорее либидозных энергий. Потому что это рост, развитие, только рост и развитие определенных клеток, которые не сдержаны мортидозными процессами, не сдержаны отмиранием. А ведь многое лишнее должно отмирать. То есть сама идея баланса, когда есть несколько сил, которые каким-то образом позволяют человеку оставаться в равновесном состоянии, — это и есть идея динамической модели человека.

Эта идея связана не только с психотерапией, но и с психологией. Если обратиться к психологии, то гештальтпсихология и идеи Курта Левина именно об этом. У нас есть большая подборка работ Курта Левина, и она так и называется — «Динамическая психология». То есть речь идет о некотором равновесии между многими силами, которые оказываются вокруг человека в пространстве, в поле. И задачей становится как-то эти силы между собой сбалансировать. Это и является психологической задачей.

Но есть и третий пункт — уже мой личный, относящийся к тому, как я понимаю динамику и вообще динамические напряжения в психотерапии. Я отношу себя к тем людям, которым трудно удерживать большое количество разных идей и которым проще иметь одну главную идею, потом еще одну, но уже второго ранга, потом третьего и так далее. Чтобы все было устроено несколько проще. В философских традициях такое направление есть — это даосизм. Если мы обращаемся к даосской философии, то там есть одна ценность. Все остальные, вторые, третьи — это уже варианты от этой первой ценности. А первая ценность очень простая — долгая жизнь. Долгая жизнь этого человека или долгая жизнь сообщества. Под долгой жизнью не подразумевается, что нужно жить тысячу лет или, наоборот, три дня, а просто максимально долго — сколько тебе отпущено. И это, собственно, и есть единственная цель.

Я еще в детстве видел китайскую игрушку: маленький китаец на велосипеде перемещался по канату. У него были два ведра, в которые заливалась вода, и тогда он на канате был устойчив. Когда воды достаточно много, центр тяжести оказывается ниже точки опоры, и фигурка устойчиво катается по канату туда и сюда. Потом вы наверняка видели разные варианты: орел, который стоит на клюве, а крылья у него так сбалансированы, что он не падает. Самое важное в этой модели — именно сбалансированность.

То есть если в организм что-то попадает, то неизбежно что-то должно и выделяться. Должен поддерживаться определенный баланс с внешней средой. И в этом смысле это и есть идея Перлза о том, что происходит с человеком. Психический мир построен точно так же, как биологический организм: мы что-то получаем и что-то должны выделять. Если эти процессы сбалансированы, все в порядке. Если они не сбалансированы, возникает примерно то же самое, что и с организмом, когда у нас нарушены процессы получения необходимых веществ и их выведения.

Из этого следует много дополнительных выводов. Например, чем питается психический организм человека? Какими-то событиями, чувствами, переживаниями, какой-то психической реальностью. А что он выделяет? Какое-то поведение, реакции, рассказы и так далее. И тогда можно посмотреть, чего мы едим. Кто-то активно ест новости, кто-то телевизор, кто-то разговоры с кем-то. А что мы выдаем? И кому? И куда? Это можно исследовать и выяснять этот баланс.

В этом смысле то, что мы обозначаем психотерапией, получается тоже такой немного санитарной процедурой. Клиент приносит какой-то свой материал, который он получил, и выдает его терапевту. Это большая санитарная работа — получить все это от клиента, а дальше как-то переработать. Потому что иначе оказываешься завален всякими мыслями, чувствами, вообще неизвестно чем. Поэтому психотерапевтическая работа в принципе довольно вредная. Я просто не знаю состава аудитории, но здесь наверняка есть и работающие психотерапевты, и те, кто просто интересуется, что это за деятельность такая, и те, кто только начали обучаться. Так вот, чтобы не было иллюзий: деятельность психотерапевта довольно вредная. Потому что люди делятся сложными ситуациями, которые довольно трудно переварить. Часто рассказывают какие-то драматические истории.

И здесь не удается занять простую позицию, не удается понять, что вот там враги, а это наши. Потому что сегодня приходит кто-то из тех, кто враг этим, а завтра приходит кто-то из тех, кто враг тем. И находиться в таком счастливом пограничном расщеплении, когда я хороший и борюсь против плохих, не получается. Это как компьютерная игра: человек считает, что освобождает какой-то дворец от мерзких тварей, спасает страну, убивает врагов и по дороге собирает богатство и здоровье. А если посмотреть на это со стороны, то это жадный и злобный захватчик, который убивает все, что движется, и грабит все, что может. Пожалуйста — просто два взгляда на одно и то же, на один и тот же процесс.

Поэтому идея, что наши — это разведчики, а их — шпионы, никак не проходит. Оказываешься одновременно и с той стороны, и с этой. И это очень сложно, потому что то, что диктует психодинамическая идея, — это некое равенство сил, постоянное нахождение в равновесии сил. Например, в отношениях мы занимаем такую дистанцию, на которой меньше всего страх приближения и страх удаления. Мы находимся друг от друга в той точке, где если дальше — мне уже страшно, что я потеряю этого человека, а если ближе — мне страшно, что нарушатся отношения, что меня поглотят. И в реальности эта дистанция — это всегда два страха. А что делать? Очень многие вещи в психотерапии из-за этого выглядят совершенно по-другому.

Еще один тезис, о котором я хотел бы сказать: для меня уже довольно много лет гештальтерапия выглядит как частная психологическая практика в первую очередь. Я подчеркиваю: именно частная психологическая практика. Почему частная? Потому что в государственном или каком-то организационном формате я все равно должен соблюдать требования, которые ко мне предъявляет третье лицо. И это третье лицо может захотеть от меня чего-то дополнительного по поводу моей работы с человеком. В этом отношении я оказываюсь не свободен, связан обязательствами перед третьим лицом.

Например, есть такая психотерапевтическая работа, довольно распространенная сейчас, по-моему, особенно в Штатах: когда человек впервые попадает по поводу какого-то криминального эпизода, его часто осуждают не к заключению, а к работе с психологом или психотерапевтом в течение какого-то времени. Но тогда между мной и клиентом есть еще третье лицо. И вполне возможно, что в отношении этого третьего лица мы в какой-то момент не сможем соблюдать договоренность. Это очень сильно осложняет всю конструкцию. Поэтому то, что касается именно частной практики, для меня очень важно.

Почему психологическая? Потому что если это практика психотерапевтическая в смысле клиники, психиатрии, тогда моей задачей становится лечить психические расстройства. А психическое расстройство — это, конечно, интересная модель, и про это можно много говорить. Можно приводить аргументы за то, что это есть, и аргументы за то, что этого нет. В реальности мы имеем примерно 300-летнюю историю психиатрии как некоторую гуманизацию репрессивных мер в отношении людей, которые вели себя странно. До этого их нужно было уничтожить, посадить в тюрьму или сделать еще что-то подобное. Но по мере гуманизации общества было выяснено, что они делают это как бы помимо своей воли. А если человек делает что-то не по своей воле, то он подлежит не наказанию, а лечению. И тогда были придуманы некоторые модели.

Потом в течение этих трехсот лет накапливался опыт, на основании которого психические расстройства разделялись и классифицировались. Но это не всегда была та картинка, которая есть сейчас. Например, когда я начинал этим заниматься, я работал в Академии медицинских наук, в Центре психического здоровья АМН СССР, это были 80-е годы. Тогда еще в ряду психических расстройств оставалась, например, эпилепсия. Сейчас уже нет: теперь это относится к неврологической части, это другое подразделение. В то время, например, не было панических атак, а сейчас есть панические атаки. Не особенно был известен нарциссизм, потом в какой-то момент он стал очень известен, а сейчас в следующей классификации его хотят убрать, потому что это вроде уже норма. В наше время, по крайней мере. То есть все меняется, все очень нестабильно. Сегодня это псих, а завтра — уважаемый человек.

Я уж не говорю о том, что гомосексуальная ориентация в наши времена была криминалом. А сейчас криминалом оставили уже какие-то другие вещи, например зоофилию. Почему — непонятно. Вообще непонятно. В этой области оказывается много странного. То, что относится к психиатрии, — тоже очень ненадежная область. И мне проще ориентироваться на какие-то стабильные психологические механизмы и смотреть, как сбалансирована жизнь человека в соответствии прежде всего с психологическими механизмами. При этом я, конечно, никак не отрицаю этот 300-летний психиатрический опыт, потому что там действительно было замечено очень много интересного.

И тогда то, что касается психодинамической работы. Здесь важен вопрос о том, что психодинамическое направление — это совсем не то же самое, что проблемно-ориентированное направление. Проблемно-ориентированное направление — это когда человек дает мне какую-то задачу, и я с этой задачей справляюсь. Например, человек приходит и говорит: я боюсь замкнутых пространств, боюсь летать на самолетах, сделайте что-нибудь, чтобы я не боялся летать на самолетах. Это конкретная задача: я что-то делаю, и он перестает бояться летать на самолетах.

Но для любого психодинамического направления это совершенно не годится. Почему? Потому что что я сделал? Вот у этого китайского акробата в одном ведре было много воды, я взял и вылил. Система разбалансировалась, и я не знаю, что будет дальше. С точки зрения психодинамики задачей точно не является прямое избавление человека от этих вещей. Задача — попытаться понять, выяснить, как это встроено в жизнь, почему это так и что это заменяет. Потому что всякий симптом — это не какая-то глупость, а то, что что-то балансирует в жизни человека.

Поэтому я со всем уважением выслушиваю то, что касается обращения, то есть запроса. Но то, что потом мы будем делать, может оказаться совсем не тем, о чем человек просит. Может быть, это вообще самая маленькая проблема в его жизни. На тот момент я этого совершенно не знаю.

Здесь уже хочется привести какие-то реальные примеры. Скажем, когда человек обращается вроде бы с конкретным запросом. Тот пример, который мне сейчас пришел в голову, нехороший, но я все равно его расскажу. Почему нехороший? Потому что он может склонить в сторону каких-то мистических интерпретаций. Это очень старый пример, из того времени, когда я больше работал как раз в проблемно-ориентированном варианте. Ко мне направили женщину, которая описывалась как депрессия, непродуктивная деятельность, в общем, депрессивный характер. И мы с ней работали над тем, чтобы эту депрессивную часть убрать. В результате она стала двигаться по жизни, что-то стало происходить. На тот момент, когда мы начинали с ней работать, ситуация выглядела именно так.

Какие еще важные вещи относятся к этой же теме. Очень часто гештальтерапию понимают как психотерапевтическое направление, в котором особенно важны чувства. Но на самом деле чувства — это просто маркеры некоторых энергетических процессов, которые происходят в человеке. Мне в свое время очень понравилась формулировка, которую, по-моему, приводил Жан-Мари Робин: чувства — это остановленное действие. То есть я либо что-то делаю, либо я чувствую. Либо я атакую, либо я сижу здесь и переживаю. Одновременно это не случается. И в этом смысле чувства сами по себе не являются какой-то особой ценностью или святыней, но они позволяют понять, что именно остановлено. Какое движение, какое намерение в человеке останавливается, каким способом и на каком уровне.

Да, вначале я не успел сказать про некоторый хитрый план по поводу сегодняшней лекции. Из-за того, что у меня простуда, идея была такая: я поговорю минут сорок, потом сделаем перерыв, потом опять соберемся, я еще договорю, а потом будут вопросы. Наверное, так удачнее.

Теперь еще несколько вещей, относящихся к этой же идее: идея динамической психотерапии и гештальтерапии как психодинамического направления. Психодинамическое направление вообще является расширением классического психоанализа. И все виды психоанализа тоже входят в это психодинамическое поле. То есть то, что относится к гештальтерапии, вначале и было выделено как одно из направлений психоанализа, но потом оказалось тесно связанным и с другими традициями. Например, с традициями экзистенциальной философии. Куда деваться, связана она, конечно, и с традициями поведенческой терапии тоже, скорее даже не терапии, а с идеями развития, воспитания и всем этим кругом вещей.

С моей точки зрения, гештальтерапия — это очень хорошее основание для психологической практики. Именно для такой практики, когда я работаю как психолог, не на лечение болезней, а в основном по заказу человека, который нанимает меня, чтобы я помог ему в нем разбираться. То есть я некоторый специалист-консультант, который может помочь другому человеку разбираться с самим собой. И тогда наш найм — это не договор до той поры, пока он не достигнет счастья. Счастья, если уж на то пошло, проще достичь посредством химических препаратов: быстро — и счастье. А здесь как раз счастья особенно не получается, здесь получается даже некоторое усложнение. Потому что часто какие-то душевные проявления, которые человек обычно просто проскакивает, я как практикующий психолог останавливаю, и мы начинаем немного разбирать, что с ним происходит.

Я говорю что-то вроде: внимание, сейчас ты можешь пойти по этой дорожке, а можно по другой. Давай попробуем сейчас туда не ходить, а как-то по-другому отреагировать и посмотрим, что будет. Я провожу некоторые эксперименты. В этом смысле психолог — это ученый-экспериментатор, который пытается подтвердить свои гипотезы о том, что то, что есть у человека, связано вот с этим и вот с этим. Доказать это не так просто, но занятие очень интересное.

Если обратиться к тому же Курту Левину, то он довольно точно доказывал, что так называемая научная психология часто вообще не психология, а статистика или социология. Другое дело, что, похоже, его не очень-то услышали. Когда мы обследуем, например, выборку из десяти тысяч школьных учителей, что мы выясняем? Мы получаем статистические, социологические сведения, которые, конечно, можем потом интерпретировать психологически. Но к науке психологии это имеет довольно малое отношение. А научная психология — это исследование индивидуальной психики одного человека: как, что и каким образом в ней связано. Потом другого человека, потом третьего и так далее. Если следовать Курту Левину, то идея именно такова.

И в этом смысле каждый раз индивидуальная психика сбалансирована разными силами, разными воздействиями. Здесь и возникает термин «поле», который тоже относится к идеям Курта Левина и к многочисленным исследованиям этого поля. Поле, правда, все время понимается по-разному. Гештальтерапия, например, часто понимает его совсем не так, как Левин, и оно предстает в разных обликах. У Курта Левина это поле чаще всего объектное. То есть если я нахожусь здесь, в этом помещении, мы здесь проводили разные мероприятия, часть людей я знаю, уже есть определенные связи. Поэтому, когда я сейчас говорю, я временами смотрю на тех людей, которых знаю, и тогда начинаю говорить одним языком. Потом смотрю на тех, кого не знаю, и думаю: может быть, я говорю совсем непонятным языком. И это уже некоторая попытка ориентировки.

В данный момент в поле существуют разные объекты — люди. И есть разные векторы. В соответствии с этими векторами я, например, пытаюсь обратиться к такому языку или к другому: больше психологическому, или, может быть, перейти на психиатрический, или говорить более психотерапевтическим языком, или вообще на житейском языке. То есть по-разному ориентироваться. И в этом смысле есть какой-то результирующий вектор — то, о чем я в конце концов все-таки говорю. Этот результирующий вектор есть совокупность всех сил, которые на меня воздействуют. В том числе и здесь: и простуда, и то, что я читал перед этим, и та группа, которая была до этого, и так далее. В этом поле есть много-много факторов, которые как-то на меня влияют. И результирующий вектор, то есть то, что я говорю, — это влияние всех этих факторов сразу.

Их довольно трудно учесть, но иногда их можно исследовать. В процессе работы с человеком очень часто встречаешься с ситуацией, когда люди хотят видеть какую-то одну свою часть, а другую совсем не хотят видеть. Например, хотят сделать себя полностью хорошим человеком. Но это невозможно. Для всех быть хорошим невозможно. Для кого-то ты все равно окажешься не очень хорошим. Если я к кому-то поворачиваюсь лицом, то у меня есть и обратная сторона. И эта обратная сторона тоже чего-то хочет. Тогда я могу ее игнорировать — иногда вплоть до трагических моментов.

Есть известный пример с датским астрономом, человеком, который умер от разрыва мочевого пузыря во время приема, устроенного в его честь у короля. Потому что, видимо, в той ситуации выйти и пойти в туалет было как будто некомильфо. И вот лучше умереть, чем нарушить форму. Это как раз пример того, до какой степени человек может не замечать или не признавать какую-то свою обратную сторону, какие-то свои простые, телесные, живые потребности.