114. Хломов Данила. Динамическая гештальт-терапия часть 2. Лекторий Гештальт в лицах. Одесса. 2012.

Соответственно, план у меня такой: еще минут двадцать, может быть, двадцать пять я хочу кое-что рассказать, а потом можно будет перейти к вопросам. Понятно, что рассказать, по сути, всю гештальтерапию сложно, поэтому я успеваю сказать только какими-то фрагментами. Один из таких фрагментов — это мышление противоположностями. То есть для меня, в общем, не так важно, человек говорит, что он страшно боится чего-то или страшно этого хочет. По большому счету, и то и другое — это одно и то же. Для терапевта, например, разница между виной и достижением тоже не принципиальна. Просто один человек что-то, что он сделал, считает виной, а другой это защищает и называет достижением. Все это только точка зрения на событие, а само событие как есть, так и есть.

И в этом смысле то, что касается противоположностей, — вещь довольно специфическая. Каждый раз, если, например, кто-то говорит о том, что он боится за кого-то из своих близких, я думаю о том, что там, скорее всего, довольно много нереализованной агрессии в адрес этого человека. Сейчас она переживается как страх. Значит, отношения построены таким образом, что что-то в них не удается реализовывать, и тогда возникает такой страх. Другое дело, что есть отношения, в которых от природы что-то реализовывать и не стоит. Ничего страшного, так тоже бывает.

Сама схема гештальтерапии в ее психодинамическом варианте выглядит довольно цинично. У нас есть процесс того, как мы себе что-то объясняем, как на нас влияет общественная мораль, что мы кому-то должны и так далее. И есть часть действий, которые мы выполняем из невротических соображений, такой невротический корректор. В то же время есть другая часть, где мы импульсивны, где у нас есть энергия, и эта часть такая психотическая. И для того, чтобы быть нормальным человеком в соответствии с этой моделью, нужно, чтобы работало то одно, то другое. То есть временами невроз: я действую по правилам. Потом находится какой-то момент, когда я могу реализовать какой-то импульс, и я его нормально реализую. Полегче стало. Нормальный человек в этой модели — это то невроз, то психоз, то невроз, то психоз. А невротик — это тот, у которого все время невроз, невроз, невроз, а психозу он вообще никак не дает проявиться. Психотик, наоборот, — тот, кто не социализирует эту часть.

У нас есть процессы, которые выражаются функцией «ид», то есть вот эти импульсы, непонятные желания, непонятные драйвы. Может быть, напомню, каким образом у Фрейда было доказано существование бессознательного. Он работал с гипнозом. Когда человека загипнотизировали и, скажем, под гипнозом сказали ему: когда закончится сеанс, вы подойдете к окну и откроете его, — потом человека выводят из гипнотического состояния, он подходит к окну и открывает его. А потом его спрашивают, почему он это сделал. Все, что было во время гипноза, человек, естественно, не помнит. И он рассказывает массу интересных историй, почему ему надо было это сделать. Потому что то, как мы себе объясняем эту невротическую часть, — это всего-навсего атрибутивный стиль. Мы можем объяснить это одним способом, другим или третьим.

Поскольку сегодня была специализация по философии гештальта, можно вспомнить, что в Древней Греции даже было направление людей, которые могли обосновать все что угодно, — софисты. Они, по сути, занимались тем, что могли обосновать любую позицию. Можно обосновать это, можно обосновать то. Обосновывается все. С другой стороны, то, что касается этой функции и бессознательного, — это некоторые драйвы, которые могут быть реализованы совершенно безумным способом, а могут — социально. Если они вовремя подключаются социально, то единственная разница между сексуальным маньяком, больным, и здоровым мужчиной в том, что один напрямую идет к своей цели, а другой — через всякие цветочки и прочее. А так цель одна. Все дело в этом переключателе, чтобы он работал. Если он куда-то западает, тогда все искажается.

В этом смысле есть еще одна метафора жизни человека и работы психотерапевта. Я иду по тропинке: в одну сторону сваливаюсь в какие-то объяснения, бесконечные рационализации и прочее, а в другую — в отыгрывание, отреагирование, эмоциональные, аффективные вещи. И чтобы уцелеть, чтобы идти эффективно, нужно двигаться как по вершине холма, тогда идти не тяжело. А если я все время падаю то туда, то сюда, мне потом приходится выбираться, и я опять падаю. Как психотерапевт я пытаюсь отслеживать те моменты, когда человек куда-то сваливается: когда он уж слишком начинает мудрствовать так, что вообще непонятно, вернется ли он к своему желанию или уже никуда не вернется. И в этом смысле это стратегия, которая вполне работает.

Здесь важно еще вот что в отношении ранней гештальтерапии и того, как она потом стала развиваться. Вначале идея была довольно простая: если мы оставим человека в покое, то спустя какое-то время он займется тем, что ему интересно, то есть тем, что соответствует его потребности, его энергии, и начнет двигаться туда, куда ему интересно. А следующий шаг был в том, что обнаружилось: люди, после того как находят то, что им интересно, очень интересно обращаются со своим желанием. Они его прерывают разными способами. Например, начинают что-то себе объяснять, аргументированно доказывать, что нет, у меня все равно не получится, поэтому туда двигаться не надо. Либо, наоборот, строят какие-то воздушные замки и двигают себя в другую сторону. В общем, как-то прерывают свой контакт с желанием и контакт с реальностью, то есть с тем, чтобы это желание как-то воплощалось в реальности.

Поэтому гештальтерапевтическая работа часто бывает связана с тем, чтобы восстановить некоторые связи между собой и реальным полем, своими возможностями. Это часто бывает довольно болезненно, потому что человек может построить такие воздушные замки, такие нарциссические фантазии, что выходить из них очень больно. Приходится встречаться с тем, что некоторые вещи в жизни точно не будут. Но, с другой стороны, пока мы с этим не разберемся, другие вещи тоже не могут появиться.

Пример одной из таких работ был у меня на одной из групп, я просто непрерывно в группах, поэтому у меня все путается. Вышла работать женщина, и мы говорили про ее жизненные интересы. Один интерес был связан с работой, а другой — с тем, что вообще хочется замуж. Я говорю: хорошо, а для того, чтобы с работой справиться, что ты для этого делаешь? Она говорит, что делает то-то, то-то и то-то. Я говорю: ладно, а какие маленькие шаги ты делаешь в другом направлении? Она отвечает: ну как, я сижу и жду. Мне в детстве папа читал сказки, в них принцесса сидела-сидела, а потом к ней принц приехал, и все отлично. Понятно, что принцесса уже в возрасте, довольно далеком от подросткового. Но тем не менее у человека вот такая схема.

И здесь я вспомнил одну диагностическую таблицу, где первая группа — пограничные расстройства, третья группа — нарциссические расстройства, и там расписаны отличия людей с такими и такими расстройствами. Долгое время, когда я на эту таблицу смотрел, а к тому времени у меня уже был большой опыт и клинической, и научной, и практической работы, я чувствовал, что что-то не то. Потому что в каждой таблице я находил проявления, которые свойственны вообще всем людям. И тогда мне пришло в голову следующее соображение: если это перенести на человека, то каждый человек — он такой, как Змей Горыныч, только с тремя головами.

Есть, соответственно, голова рациональная, логичная, очень сильно думающая, рационализирующая, рассуждающая — это шизотоническая. Есть голова аффективная, эмоциональная, то печалящаяся, то радующаяся и так далее. И есть голова, которая скорее направлена на достижение определенного, на то, чтобы как-то манипулировать, как-то обращаться с ситуацией. Просто есть люди, у которых одна из этих голов сильно больше развита, так что все время лезет вперед. Поэтому мы видим человека либо избыточно аффективным, пограничным, либо рационализирующим, отстраненным, аутистическим таким шизотоником, либо постоянно к чему-то стремящимся, достигающим, лезущим в конкуренцию. Но у каждого человека это есть, просто при некоторых условиях. И тот, кто очень аффективен, тоже полезет в конкуренцию или начнет рационализировать. Просто штука в том, что эти части часто не сбалансированы между собой.

Тогда моя задача как психотерапевта — их сбалансировать, так, чтобы, как говорится, все они были в равной степени сыты. Чтобы у нас была возможность и безопасно взять себе время, присмотреться, понять, где находишься, то есть обеспечить безопасность, и обнаружить свое отношение к тому, о чем идет речь, к объекту, к другому человеку, чтобы чувства и привязанность были как-то проявлены. И потом уже можно что-то с этим делать.

Чаще всего нарушения наступают у нас в этих зонах, в зонах перехода от того, что я обращен на себя, к обращенности к другому. В примере работы с этой женщиной основной мишенью была ее замкнутость на себе, то, что называется ретрофлексией. Вместо того чтобы говорить со мной или с кем-то еще, она все начинала сама с собой говорить. Принцессе, наверное, так и надо. Во всяком случае, может быть, это был когда-то хороший выход из положения. И вот это первое, что обеспечивает безопасность, конечно, связано с тем, что я достаточно внимателен к окружающим, но вообще больше всего замкнут сам на себе. Потому что другие люди для меня — источники неприятностей, сложностей. Зачем мне это надо?

Вторая часть в своем пределе — это такая привязывающаяся, цепляющаяся, недостаточная, прилипчивая. Человека с сильной пограничной головой, с избыточной привязанностью, вы обнаружите по тому, что вам от него трудно отвязаться. Может быть, это очень хороший человек, но вам уже нужно было уйти и закончить разговор полчаса назад, а он никак не отвяжется. По телефону тоже: начинаете говорить, а трубку он не кладет. Думаю, в жизни вы часто сталкивались с людьми, у которых есть такая особенность — прилипчивость. Прилипнет и никак.

Или, например, особенность, которую проявляет человек третьего типа. Он часто строит специальные планы, чтобы доказать, что он лучше, круче, обязательно постарается с вами проконкурировать. Это тоже понятно. В чем-то это хорошо, а в чем-то плохо. У меня нет времени подробно описывать всю эту тему, но общая идея была в том, что для меня это из диагностической сетки стало скорее системой из трех частей, которые нужно сбалансировать. Чтобы и это было, и это было, и это было у человека. В этом смысле это тоже некоторые силы, которые должны быть между собой сбалансированы.

На первом этапе это, соответственно, безопасность и риски — риски, которые могут быть обоснованы для того, чтобы вообще обратиться к другому. На втором этапе — страх прерывания, то есть то, что вообще люди свободные, они могут уйти друг от друга. Это очень часто проявляется в любовной привязанности, когда люди говорят: «Я без тебя жить не могу». Но вообще это не любовь, а любовная зависимость. По этой классификации это именно так. И она, кстати, внесена в реестр психических расстройств, в МКБ-10. То есть если вы говорите: «Я без тебя жить не могу», — ну правильно, вот так и записывайте. Откройте, почитайте.

И третье — это, с одной стороны, возможность как-то поверить в себя и что-то предъявить, а с другой стороны — опасение полного краха, что все разрушится. Там же есть и негативная часть. И все это приходится как-то балансировать в работе. Приходят люди, у которых часто нарушено что-то одно, или другое, или третье. И работа состоит в том, чтобы понять, как у человека это сбалансировано, как действуют эти условные три головы. Понятно, что это метафора, голова, слава богу, одна. Иначе пришлось бы беспокоиться не знаю о чем. Я бы больше про зубы беспокоился: три комплекта зубов. А парикмахеры, а окулисты — вообще была бы проблема. Но самое главное, что в любом случае стоит помнить: головы-то три, а утроба одна. Потом все это как-то переваривает то, что эти три наговорили.

Пожалуй, в основном все, что я хотел сказать, я сказал. И только еще раз подытожу. Во-первых, по определению психодинамической психотерапии гештальтерапия является психодинамической терапией. Во-вторых, по идеологии гештальтерапия — это психодинамическое направление, базирующееся на динамической психологии. И в-третьих, психодинамические идеи до сих пор весьма продуктивны для того, чтобы хорошо и эффективно строить разные модели работы в гештальтерапии, разные предположения о том, как у человека что устроено. Вот такие у меня подытоженные пункты. А теперь можно перейти к вопросам.

Был вопрос: что, по-моему, психоаналитики делают неправильно, в отличие от гештальтистов. Было бы прекрасно, если бы все было так просто, но нет. И не потому, что я желаю чего-то психоаналитикам, просто на самом деле гештальтисты тоже не идеалы. Для меня точно психоанализ не является чем-то единым. Там есть часть направлений, с которыми отношения очень близкие. Например, Даниэль Штерн и его группа, связанная с исследованием развития контакта. Это одно из направлений психоанализа, и там было много совместных научных разработок. В какой-то момент он обнаружил, что очень много чего наработано в соседнем направлении, в гештальтерапии, по поводу контакта. В этом смысле это близкое направление.

Но, с другой стороны, я часто встречал и довольно карикатурное представление о психоанализе: что аналитик просто слушает человека и ничего не говорит. Конечно, это упрощение. При этом остается важный момент: все, что относится к психоаналитической работе, все равно сильно заряжено теорией. Психоаналитик так или иначе очень глубоко погружен в те идеи, в ту теорию, в рамках которой он работает, и в этом смысле он неизбежно насыщает пространство своим присутствием. Даже если внешне он выглядит менее активным, сама теория уже действует. И если говорить о механизме терапевтической работы, то в гештальтерапии терапевт скорее становится более активным участником диалога. Тогда как в психоанализе, если говорить канонически, интерпретация может становиться чем-то, за что можно спрятаться, такой большой защитой. И во многом это бывало не только защитой, но и орудием самого психоаналитика, которое позволяло ему быть более сдержанным в своих последствиях.

Если вспоминать раннюю гештальтерапию, то там, наверное, меньше было связано с психоаналитическим наследием, а больше — с дзен-буддизмом. Очень много людей было ориентировано именно в эту сторону. Хотя мне кажется, что дзен-буддизм там местами уже даже избыточен, потому что это становилось слишком сложно.

Меня спрашивали, как я вообще отношусь к эклектизму, к применению разных подходов и методик. На самом деле я отношусь к этому вполне спокойно. Потому что на уровне техники гештальтерапию вообще трудно четко различить. С одной стороны, из гештальтерапии техники мигрировали в другие направления, с другой стороны, наоборот, в гештальт были приняты разные техники. И здесь для гештальт-подхода важно, наверное, не то, что именно человек делает, а то, как он объясняет, зачем это понадобилось. Если он считает какой-то способ единственно правильным, вот это, наверное, уже не очень по-гештальтистски. А если это один из возможных способов, то почему бы и нет.

То есть для меня в гештальт-подходе как раз нет несовместимости по техникам. Бога ради: если вы считаете, что по какой-то причине действительно нужно встречаться с клиентом пять дней в неделю, укладывать его на кушетку и слушать свободные ассоциации, просто объясните, почему это нужно, и делайте. Никакого запрета тут нет. Если вы считаете, что нужно применить гипноз, тоже объясните, почему, на каком основании, и, может быть, это действительно нужно. Вопрос не в том, чтобы объявить какой-то метод запрещенным, а в том, чтобы понимать, что и зачем вы делаете.

Поэтому для меня гештальт — это скорее некоторая объяснительная система, методология. Это не техника и не набор технических приемов. И в этом смысле тут возникает еще одна важная тема: это не только что-то вроде науки, но и искусство. И это большая сложность, потому что здесь есть пересечение правды и искусства. Как импрессионизм возможен в самых разных областях — в живописи, в музыке, в скульптуре, вообще в разных формах, — так и здесь: на уровне техники это может быть неразличимо, а вот на уровне духа, на уровне того, что именно передается, различие есть. Если обращаться к формам, то как искусство это, безусловно, существует.

И есть еще вторая особенность искусства: искусство невозможно неавторским. Невозможна усредненная гештальтерапия. Все равно это всегда гештальтерапия данного конкретного терапевта. И в этом смысле люди, которые ходят к этому человеку, часто имеют какие-то родственные характеристики. Это можно заметить, можно узнать. Примерно как картину можно узнать по кисти определенного художника. Так и здесь: работа всегда несет отпечаток автора.

И у нас очень часто работает цензура, когда мы каких-то важных факторов просто не замечаем. В этот момент прозвучал вопрос: что такое, на мой взгляд, пессимизм и оптимизм, и какую роль это играет в состоянии человека, в его будущем, может ли это быть чем-то сверхважным. Тут сразу всплывает шутка: после нападения группы агрессивно настроенных молодых людей оптимист Иванов остался наполовину жив. То есть да, сама формулировка уже показывает относительность этих категорий.

Если разбирать это по частям, то и оптимизм, и пессимизм могут относиться к самым разным уровням. Если брать, например, разделение на невроз, или функцию Personality, или Super-Ego, неважно, потому что это более или менее описание одного и того же круга явлений, то получается, что оптимизм и пессимизм — это какое-то параллельное деление. И там вполне могут быть как радужные перспективы, которые человек себе придумывает, так и, наоборот, мрачные. Но, пожалуй, здесь есть один действительно важный фактор. Есть ситуации, в которых оптимизм очень трудно поддерживать. И есть такие личностные расстройства, при которых оптимизм обеспечить довольно сложно просто потому, что очень мало энергии.

Если мы берем, например, уже достаточно тяжелую степень личностного расстройства шизоидного спектра, то одним из основных показателей там является то, что ничего не доставляет удовольствия, ничего не доставляет радости. И тут, конечно, дело уже не в пессимизме как мировоззрении. Это уже не про «пессимистическую установку», а про гораздо более глубокое истощение самой способности переживать удовольствие и интерес.

Наверное, еще несколько слов я все-таки скажу, хотя это уже из другой темы. Просто мне кажется важным упомянуть это и в связи с разговором об оптимизме и пессимизме. Есть и другие категории, через которые можно смотреть на человека и на культуру. Например, индивидуализм и коллективизм. Если гештальт-подход вначале был очень сильно индивидуалистичен, что естественно, потому что психоанализ вообще индивидуалистичен и рассматривает каждого человека отдельно, то потом возник бунт против этого, движение в сторону некоторого коллективизма. И соответственно, то, что было у Юнга, у Фромма и так далее, — все это были попытки включить индивида в более широкое коллективное движение.

Но мне кажется, что сейчас снова время индивидуализма. Только это уже другой индивидуализм. Для себя я это назвал состоянием сетевого индивидуализма. Действительно, метафора сети, интернета все больше меняет общество. А в сети одинаково плохо быть либо слишком слабым, либо слишком сильным. Важно, чтобы ты мог говорить с другими людьми на нормальном языке. И в этом смысле вчера, например, было обсуждение работы с одним клиентом — ребенком, сыном какого-то олигарха. И для него нормальная коммуникация оказалась абсолютно перекрыта, потому что она опосредована кучей людей, еще чем-то, еще чем-то. То есть человек, наоборот, в силу, казалось бы, великолепных возможностей и блестящих обстоятельств оказывается совершенно изолирован от нормальной жизни.

Это ведь тема, которая давно уже появлялась и в культуре. Были старые фильмы на эту тему — «Римские каникулы» и другие подобные истории, где человек, окруженный статусом и привилегиями, оказывается отрезан от живого человеческого контакта. И вот эта включенность в социальную сеть, в живую ткань общения, оказывается важнее. Но включиться в социальную сеть я все равно могу только как индивидуальная единица, только будучи распознанным, обозначая себя, свои интересы и так далее. Мне кажется, что это и есть одна из перспектив развития людей вообще.

И тогда психотерапевты приобретают очень важное значение, потому что они поддерживают именно эту индивидуализацию, которую довольно трудно удержать. Ее очень легко потерять, слившись с каким-нибудь социальным движением, рейтингом, общими идеями, коллективными идентичностями. И вот из этих слияний человека приходится вытаскивать. Точно так же модифицируются и истории, связанные с семейной жизнью, с парой. Потому что уже нет прежней необходимости быть друг с другом. Если раньше эта нужда была, то теперь человек может сам себя полностью обеспечивать. И тогда с другим имеет смысл находиться только до тех пор, пока это доставляет удовольствие. Перестало доставлять удовольствие — ну и ладно. Соскучился — встретились. И масса людей сейчас живет именно таким способом.

Мне кажется, что вернуть ситуацию к прежней вынужденности, когда люди так сильно зависели друг от друга, уже совершенно невозможно. Поэтому одна из идей, которая для меня сейчас особенно важна, — это именно сетевой индивидуализм. И роль терапевтов как некоторого узла, некоторого сервера, через который тоже осуществляется вполне реальная коммуникация разных индивидуальных сущностей. Извините, если это прозвучало перегруженно.

Потом был вопрос о связи чувствительности и действия: правильно ли понимать, что если человек больше действует, например занимается физическими упражнениями, то он становится менее чувствительным, а если в какой-то момент меньше работает, чем месяц назад, то становится более чувствительным. Я думаю, что такой прямой зависимости нет. Хотя общая тенденция в эту сторону действительно есть. Если у человека больше возможностей для физической разрядки, то, как правило, накал страстей несколько меньше. И в этом смысле люди, которые уделяют внимание физической нагрузке, действительно легче переносят напряжение. Эмоциональное напряжение у них несколько меньше за счет разрядки. Это правда.

Но однозначно так сказать нельзя. Потому что, если обращаться к идеям Фрица Перлза, там есть две энергии. Одна энергия — это такая биологическая агрессия, которую мы можем разрядить, потому что она конечна. А другая — аннигиляционная. Если я чего-то очень сильно боюсь, меня уже трудно остановить. Тогда я начинаю бороться до истощения, до гибели. И вот этот страх уничтожения, и связанная с ним аннигиляционная агрессия, — очень важная идея. Поэтому физическая активность может помогать, но она не решает всего, потому что не всякое напряжение имеет одну и ту же природу.

Наверное, на этом все. Спасибо вам.