119. Спаньоло Лобб. Гештальт-терапия личностных нарушений. Часть 5.

Нарциссический клиент приходит в терапию с большим трудом. Он приходит к терапевту только тогда, когда ему очень больно, когда он действительно в отчаянии. Поэтому, если вы понимаете, что перед вами нарциссический клиент, важно помнить: добраться до сессии для него было совсем не просто. Это связано с тем, что нарциссическая личность переживает себя как целителя. Обычно это и есть его способ быть в жизни: он — тот, кто лечит. Именно так он или она себя воспринимает. И потому пойти к другому человеку, который тоже является целителем, чрезвычайно трудно.

И это не переживается как что-то радостное, не в духе: «Я целитель, и никто не может исцелить меня, потому что я лучший в мире». Нет, его чувство, что он должен исцелять мир, связано с болью и одиночеством. Поэтому нарциссический клиент приходит к вам с очень небольшой надеждой быть исцеленным вами. Он приходит, потому что вынужден, потому что находится в отчаянии.

Например, у него могут быть две любовные связи. Допустим, этот нарциссический клиент — мужчина. Хотя это не всегда так. Но типичный нарциссический клиент — это состоявшийся профессионал, у которого есть трудности в интимных отношениях. Скажем, у него есть замечательная жена, и он очень любит жену. Но у него есть и другая связь, любовница, и ее он тоже очень любит. И он не способен выбрать. Это типичная ситуация. То, как он переживает любовь, — это щедро отдавать себя другому. И когда он оказывается в ловушке двух отношений, он не может принять решение, потому что не хочет причинить боль ни одной из женщин. Помните: он — целитель. Он никогда не захочет сделать что-то против кого-то. Он будет пытаться решать проблемы другого.

Нарциссическая личность вырастает с идеей, что она очень важна для кого-то другого. Послания, которые такой человек получает в детстве, звучат примерно так: «Ты великий. Ты сделаешь что-то важное для семьи. Или для меня». Возможен и другой полюс. Оценка может быть дана в негативных терминах: «Ты ничего не стоишь. Ты разрушишь мир». В психоаналитической литературе это описывалось как расщепление между real self и ideal self. Речь идет о том, что послания, которые получает младенец, не относятся к его реальному переживанию себя. Ребенка не видят таким, каков он есть, его видят как будто чем-то другим.

Ребенок делает рисунок, а мать говорит: «Какой чудесный рисунок. Это рисунок художника. Я отправлю его в художественную галерею. Потому что ты похож на своего дедушку. Твой дедушка был художником. У него не было большого успеха, но у тебя он будет». Разумеется, этот дедушка был ее отцом. Возможен и прямо противоположный вариант. Ребенок делает рисунок, а мать говорит: «Ты не умеешь рисовать. Ты будешь выдающимся математиком. Это плохой рисунок». Но в любом случае ребенка не видят в его спонтанности.

Каков опыт ребенка, который рисует? Он рисует спонтанно, потому что ему нравится рисовать. Когда взрослый оценивает это, исходя из чего-то, чего нет в переживании самого ребенка, ребенок теряет контакт со своей спонтанностью. Каждый раз, когда он будет рисовать, ему придется отрываться от собственной спонтанности. Ему придется думать о том, насколько он похож или не похож на дедушку, или о том, что ему не следует рисовать, а нужно заниматься математикой. Так он теряет доверие к своей спонтанности и начинает организовывать себя так, чтобы удовлетворить мать или другого взрослого.

Отсюда и возникает расщепление между real self и ideal self. То, что в психоаналитической литературе называли real self, то есть сам спонтанный рисунок, мы могли бы назвать spontaneous self. Помните, насколько важен концепт спонтанности в теории Self. Ребенок присутствует в рисунке целиком. Он делает его всем собой, всеми своими чувствами. Но среда не поддерживает спонтанность ребенка. Среда как будто ложится поверх его спонтанности и обращается к чему-то другому, не имеющему к ребенку отношения. Например, к мечте увидеть в семье художника или математика.

Ребенок приспосабливается, и здесь появляется то, что можно назвать творческим приспособлением к трудной ситуации. Ребенок понимает, что мать или взрослый не интересуются рисунком, не интересуются спонтанностью. Они захвачены чем-то другим. Например, желанием увидеть в семье художника или математика. И он творчески приспосабливается. Но его переживание таково, что он должен скрыть свою спонтанность и стать целителем матери, целителем взрослого. Где-то решение стать целителем исходит уже от него самого. И он становится одиноким целителем, потому что ему приходится отказаться от своей спонтанности. Ему приходится устраивать свою жизнь так, чтобы удовлетворять потребности другого. Так он становится одиноким целителем.

В этом смысле все терапевты в чем-то похожи. И здесь возникает вопрос: значит ли это, что все терапевты такие? Да, в каком-то смысле это очень похоже. Конечно, терапевты часто бывают нарциссическими личностями. Но это уже вылеченные нарциссы. Одна из самых красивых критик, которые психотерапия предъявила психоанализу, состоит в том, что психологическое лечение может привести человека к тому, чтобы стать эготистом. Эготист — это человек, который все знает о себе, но не является спонтанным, не способен восхищаться, не захвачен жизнью. Поэтому, когда говорили об эготизме, это была замечательная критика психоанализа. Можно сказать, что эготист — это вылеченный нарцисс. Он знает все о себе и о другом, но ему скучно. Будем надеяться, что ни один гештальт-терапевт не таков, потому что такой гештальт-терапевт предал бы саму основу гештальтерапии.

Если вернуться к нарциссизму и к фигуре одинокого целителя, то еще одно важное переживание для нарцисса — это унижение. Ребенок, который чувствует расщепление между своей спонтанностью и необходимостью быть кем-то для другого, постоянно живет в этом расколе. Это приводит его к тому, что он становится целителем другого, то есть прилагает огромные усилия. Он очень старается понять другого и быть ему полезным. Поэтому он непрерывно переживает тяжесть того, что не может быть собой, а должен быть для другого.

И если среда его ругает, одинокий целитель чувствует себя вдвойне одиноким. Потому что он не только тот, кто должен лечить другого вместо того, чтобы быть увиденным и чтобы им восхищались, но он еще и не увиден в своем намерении быть хорошим для другого. Он дважды не увиден, дважды не признан в своем намерении. Поэтому он не научился делиться. Такие люди не научились делиться своим переживанием: «Я — ничто». Я думаю, насколько это может быть ассимилировано с образом дьявола, а еще больше — с образом святого. Даже скорее со святым, потому что такой опыт очень близок к этому. Можно подумать и о депрессивном настроении, потому что нарцисс может стать депрессивным. Но в основе своей нарцисс не депрессивен, потому что он верит, что каким-то образом может спасти мир. Это и называется grandiosity, грандиозностью. Но грандиозность возникает из страдания.

Поэтому мы ошибаемся, когда думаем, что нарцисс, который хвастается собой, получает от этого удовольствие. Когда нарцисс так делает, это не является для него хорошим переживанием. Он не наслаждается этим. Это переживается как долг: «Я лучший, и это очень дорого мне обходится». Вот что стоит за этой фразой.

Лучшие книги о нарциссическом опыте, которые я читала, — две. Одна принадлежит Алисе Миллер, Драма одаренного ребенка. Это фантастическая книга. Она показывает, как ребенок становится нарциссом. Ее очень легко читать, она очень феноменологична. Другая книга — роман Милана Кундеры. Это история единственного ребенка и матери, которая очень ценит его рисунки. Это история ребенка, жившего с матерью, которая восхищалась его рисунками. Есть и другие романы, которые говорят о рождении нарцисса. Именно это меня особенно впечатлило. Есть также книги из объектно-реляционного психоанализа — Мастерсон и Кохут. Именно они продвинули психоанализ на шаг вперед в вопросе лечения нарциссов.

Потому что, как вы знаете, классический психоанализ объявил себя неспособным лечить нарциссизм. На этом месте Фрейд остановился. Он сказал, что анализ не может лечить нарциссизм, потому что невозможен перенос. Нарцисс не может развить перенос. Нарцисс — это целитель, одинокий целитель. Чтобы развить перенос, он уже должен был бы быть исцелен. А развитие переноса в психоанализе — это начало исцеления. Лечение в психоанализе невозможно, если нет переноса. Поэтому лечить это невозможно.

И именно в этой точке начинается гештальтерапия. Потому что мы не считаем, что перенос является сутью лечения. Если думать об аналитическом лечении, то интерпретация — это основной метод психоанализа. А интерпретация основывается на интроицировании. Есть клиент, есть терапевт, и терапевт дает интерпретацию. И клиент, в норме, должен согласиться с терапевтом, должен принять интерпретацию, потому что он развивает перенос. Все это связано внутри психоаналитического метода. Но нарцисс не может сформировать перенос. Поэтому он не может принять все эти интерпретации. Ему нужно что-то другое.

Следуя теории Отто Ранка, его теории воли и противоволи, тому, что у нас переводится как негативная воля, гештальтерапия придает очень большое значение агрессии. Вы помните понятие дентальной агрессии у Фрица Перлза? Клиент может кусать. Это означает, что клиент может сказать терапевту «нет». Поэтому у нас нет необходимости в том, что в психоанализе называется переносом, позитивным переносом. В нарциссическом опыте мы встречаем скорее аннигиляцию агрессии, чем биологическую агрессию. Но сейчас важно проследить переход от психоанализа к гештальтерапии. Мы говорим не только о нарциссах, а о том, чем отличаются и как связаны психоанализ и гештальт.

Я говорю сейчас о том, почему гештальтерапия утверждает, что имеет смысл заниматься терапией нарциссов. Потому что нарцисс, будучи сам целителем, не может сказать терапевту: «Ты мой целитель». У него другая потребность. У него нет потребности зависеть от терапевта. А в классическом психоанализе, и я сейчас говорю именно о классическом психоанализе, а не о современном, зависимость необходима. Если же клиент может сказать терапевту «нет», тогда и цель терапии может быть другой.

Потребность нарциссического клиента — быть увиденным, быть узнанным в том, что он делает. Быть увиденным со всеми его чувствами и с его хорошим намерением лечить других, чтобы спасти мир. И быть увиденным в том, что он делает с вами. Он всегда находится в двойной позиции: лечить других и одновременно чувствовать себя одиноким. Это очень драматичная позиция. Поэтому важно вывести ее на сцену.

Например, когда он говорит вам, что вы слишком молоды, один из тысячи возможных ответов может быть таким. Конечно, все зависит от конкретного случая. Но вы можете сказать: «Наверное, для вас неловко, что вам должен помогать такой молодой человек. И в то же время для вас очень важно, чтобы кто-то вам помог, потому что вы чувствуете отчаяние. Я думаю, что такой хороший человек, как вы, возможно, и не нуждается в терапии. Но если вы здесь, это значит, что вы действительно оказались в очень трудной ситуации». Это и есть начало терапии нарцисса.

Нужно присоединиться к его желанию исцелить мир и дать ему возможность почувствовать, что вы видите его чувства, его намерения и его двойную проблему, то есть то, что он не виден на двух уровнях. Он не чувствует себя признанным ни в своей спонтанности, ни в своем творческом приспособлении. И этого никто не видит. Поэтому важно увидеть это и сказать ему, что вы это видите.

Это нужно не только для того, чтобы снизить напряжение, которое он переживает на границе контакта. На границе контакта существует особое напряжение: когда я приближаюсь к вам, мне кто-то нужен, но в то же время я знаю, что на девяносто процентов вы не увидите, что нужно мне, а увидите только то, что нужно вам. В этом и состоит напряжение, в этом и состоит драма, которую переживает нарцисс на границе контакта. И когда вы выводите эту драму в свободное взаимодействие, результатом становится снижение напряжения на границе контакта.

Следующий шаг заключается в том, что нарциссический клиент начинает переживать свою спонтанность. И это самая трудная часть. Быть способным рисовать со спонтанностью ребенка — почти невозможно. Это как рана, как травма. И это очень грустно. Очень грустно, потому что нарцисс не может просто вернуть себе свою спонтанность. Но тем не менее он может попытаться ее восстановить. Он может любить, смеяться. Смех — это такое восточное решение.

Вы знаете Германа Гессе? Я думаю о Степном волке. Единственное решение человеческой драмы — это смех. Это прекрасно. Мне кажется, лучшая способность Будды — это смех. Это как преодоление любого блока, который создается в человеке и ограничивает его. Но это также и нарциссическое решение. Сейчас я уже сама себя критикую. Я чувствую себя очень нарциссично, когда говорю это. Смех — очень человеческая вещь. Ты соприкасаешься с человечностью другого человека, но одновременно немного возвышаешься над ним. И снова становишься одиноким целителем. Если только не смеешься над собой. Да, спасибо, это очень хорошо.

Я думаю, что лечение нарциссизма касается самой сути человеческого страдания. На каком-то уровне мы всего лишь терапевты. И мы не можем разрешить драму, с которой сталкиваются люди. Мы можем только помочь им лучше чувствовать.

Есть ли у вас вопросы о нарциссизме? Как чувствует себя терапевт в поле нарциссизма? Это очень сложно. Есть психодинамические авторы, которые писали о столкновении, когда терапевт сам является нарциссом и работает с нарциссическим клиентом. Тогда может произойти столкновение, когда они как будто наезжают друг на друга. Терапевт может чувствовать себя униженным, одиноким, остановленным, ограниченным. Я думаю, что эти переживания действительно могут быть переживаниями терапевта. И не только потому, что сам терапевт является нарциссом. Я думаю, что нарциссический клиент напоминает, восстанавливает, возбуждает нарциссические переживания терапевта.

В журнале, который я редактирую, есть статья, и, думаю, у многих из вас этот журнал есть, это Исследования в гештальтерапии. Там опубликована статья Бертрама Мюллера и его коллег о нарциссизме. Это пересмотр теории Исидора Фрома о нарциссизме. Если вы найдете эту статью, там написаны важные вещи.

И остается вопрос: где проходит граница между нарциссическими реакциями, которые бывают у любого человека, и клиническим нарциссизмом? Или, если сказать иначе, как различить человеческий нарциссический опыт и ту форму, в которой он становится клинической организацией личности?

Я согласна, что у всех нас, особенно в психотерапевтическом пространстве, существуют нарциссические аспекты. Но это не та причина, по которой каждый из нас пойдет к терапевту. Даже если я очень глубоко понимаю драму нарциссической личности, например своих нарциссичных клиентов, я знаю, что, когда я переживаю тревогу, моя тревога не обязательно относится к нарциссической модели. Когда я чувствую себя плохо, это не из-за этого, а по другим причинам. Мы все нарциссы, мы все понимаем эту драму. Но причина, по которой ты чувствуешь себя плохо или переживаешь тревогу и приходишь к терапевту, может быть разной. Я не думаю, что мы можем сейчас это разрешить, это действительно очень важный вопрос.

Образ, который пришел мне в голову, — это вирус. Как вирус в организме: он присутствует, и когда складываются определенные условия среды и самого организма, вирус активируется. Мне кажется, болезнь устроена именно так. Мы не можем просто сказать: ты нарциссический, ты пограничный. Есть определенные условия, которые принадлежат полю, а не только организму или только среде, и именно они позволяют этому вирусу проявиться. Мне кажется, это соответствует и самым современным теориям о болезнях. В этом направлении сейчас движется наука, туда направлены научные исследования.