Басов Дмитрий Александрович
Психолог, Групповой терапевт Супервизор
Гештальт-лекторийЛекция из Гештальт-Лектория: 123.
Роберт Резник.
Современная теория гештальт-терапии.
2013.
О тексте Данный текст является «сырой» транскрибированной версией данного аудио. Создан с использованием автоматизированных инструментов расшифровки, поэтому возможны неточности и ошибки. Текст предназначен исключительно для общего ознакомления с содержанием аудиозаписи и не заменяет оригинальное выступление. Обработанную с помощью ИИ лекцию вы можете прочитать по ссылке 123.
Роберт Резник.
Современная теория гештальт-терапии.
2013.
Дорогие друзья, коллеги, я рад, что сейчас здесь полный зал. Сегодня, благодаря сотрудничеству нашего факультета с Московским институтом дежурства психотранны, у нас сейчас есть возможность, уникальная возможность встречать здесь Боба Резника, одного из ведущих дежурств терапевтов мира, с лекционно ознакомительным материалом, в частности, у нас будет просмотр этих фильмов. Я очень рад, что Боб смог к нам прийти и выступить перед вами. Спасибо. Я не понял, что вы сказали, но вы улыбаетесь, и это уже приятно. Наверное, это было приятно. Я хочу поблагодарить Алексея Сергеевича за приглашение и Мишу Лехтелева за организацию этой лекции и видеокомплектации, и приглашаю всех посмотреть. Как много народа здесь знакомы с гештальтерапией? В общем. Хорошая работа, наша гитара пристаралась. Окей, первый фильм – это фильм об активности. Первые три минуты будут обо мне, а 28 минут – о гештальтерапии. И дальше будет два терапевтических фильма, то есть фильмы демонстрации реальных сессий. Фильмы не редактированы. Это реальная запись, так как она есть, никаких купюр, никакого фотошопа, то есть это как это происходило на самом деле. Они записаны в режиме реального времени. С реальными людьми, работающими над своими реальными проблемами. Там нет сценария и актеров. Мне не требуется так много говорить, потому что я, собственно, сказал это в фильме. Но я открыт к любым вопросам, комментариям и разнообразным точкам зрения после того, как вы увидите фильм, то есть может быть не в дискуссии. Я надеюсь, что вы в курсе, что фильмы по-американски с русскими субтитрами. Так, для тех, кто по-русски. Можно сейчас уже задать вопросы или все-таки после фильма? После фильма. Окей, первый фильм – это молодая девушка в ее ранних 30-х, русская девушка. В первом фильме это он к девушке молодой. Сейчас увидите, не поняли. Это не моя активность. Моя активность, когда я ее спросил, как бы тебе было, если бы ты болела и умирала? Моя роль – это поддержка и некоторое сопровождение ее. Как она, собственно, натурально. Когда клиент натурально сам себя открывает, раскрывает, роль терапевта – быть рядом и оставаться на этой линии. Не мешать. Вместо того, чтобы смотреть, что бы я еще мог спросить. Но больше, скорее, позволить человеку присутствовать и открывать себя в своем собственном линии. Эта сессия очень отличается от второго фильма, где Бог, собственно, очень активен. И это не очень обычная сессия, потому что это не часто возникает в ходе этих тренинговых семинаров летних. Если вы работаете в госпитале или в тюрьме, или в частной практике, вы спокойно можете получить клиента или участника группы, который ничего не хочет. Я здесь оказался, потому что моя жена сюда прислала. Это его жена Рита, на самом деле, у меня сюрприз. Или есть такая практика, что направляют, что дети не хотят, я здесь, потому что судья сказал, что мне надо быть здесь. Или я здесь, потому что меня заставили, отправили, принудили родители. Но как правило, люди, конечно, не идут на воркшопы и на тренинги, если они ничего не хотят. Но это настолько необычно, что кто-то приходит и ничего не хочет. Это иллюстрирует наличие вопроса для терапевта, как вы можете иметь диалогические отношения, если второй партнер, другой человек, ваш клиент вообще не доступен и не заинтересован ни в каком диалоге. Я ничего не хочу. Не разговаривайте со мной. И ничего от вас не нужно. Оставайтесь там. Как вы можете быть диалогичным с таким человеком? И это то, на чем я присутствую. И это очень интересно, как это нежелание чего бы то ни было становится предметом работы. Я говорю много...
Из вот, что выглядит как в пути к работе, что выглядит как проблема, чтобы добраться к работе. То, что является помехой для работы, как раз таки является... Да, да, да. Нет, нет, нет. Это просто, что мы чувствуем, как сопротивление, является главным... Работой. Главным целью работы. Да. То есть, если что-то является помехой, или я воспринимаю нечто как форму сопротивления от клиента, это и есть предмет тогда работы. То есть мы переключаемся на этот процесс, как на основной. То, что является... Помехой для работы, и есть сама работа. Окей. Она позвонила по-английски, и лечение было хорошим. И два года спустя ее друг все еще жив. Я не знаю, с года назад я не знаю. Но они связаны. Она также имеет возможность, и она интересуется, исследовать это побольше, побольше и поисторичнее, в какой-то другой сессии. Но для этого она должна быть сама заинтересована. Можно еще раз. А вы, как член клиента, предъявляете? Если клиент не хочет, чтобы вы показали, что она вот эта забота о других детстве приобрела. Как-то это нам сказали, но в сессии вы с ней это не поговорили. Я поняла. Подождем, подождем. Вы сказали, что мы стараемся защитить других людей, и это приходит из ее детства, может быть, или это была старая история. Но в сессии вы не показали это ей, не привели этот процесс. Почему? Она умная молодая женщина. Она заметила, что она делает с ее друзьями то же самое, что она делала с ее мамой. Это осознавание и есть терапия. Даже если это случилось, когда ей было 2 или 3 года от рода, это археология, это не терапия. Она также имеет возможность, и она заинтересована, исследовать это побольше в другой сессии. Сессия, как вы ее определяете? Если клиент не будет обычным человеком, а не из педагогического образования. Иногда да. И иногда нет. Например, это знакомо ли вам? Вы знакомы с тем, что защитить кого-то чувства, держа голову закрытой? Так что я говорю, что здесь есть что-то важное, но только вы знаете, что это будет. Это знакомо ли вам такой способ заботиться о чужих чувствах или переживаниях путем умолчания, замалчивания себя? Так что я говорю, что здесь есть что-то важное, но только вы знаете, что это будет. Хорошо. Да, да. Она вышла и сделала такой шаг, но само содержание немного расписано. Идея. Эта женщина не хотела быть в центре, но через весь процесс она стала более и более важной, и более и более важной, правильно? И весь фокус группы на ней, и она изменила группу процесс и группу терапии в своем индивидуальном процессе, в своем индивидуальном терапии. Это не была группа терапии. Это тренировка группы индивидуальной терапии в групповом формате. И если группа прерывает это, то мы обратим внимание на группу. Ее трудность в выходе, конечно, связана с другими людьми. Кто мы, это соотношение с нашим отношением к миру. И ее характерологический способ оставаться в состоянии остановит ее от саморегулирования. Потому что саморегуляция иногда выходит, иногда входит. Когда вы спите, вы саморегулируете, чтобы спать. Когда вы устали и полны энергии, вы саморегулируете, чтобы выйти.
Если вы бодры, полны энергии, то вообще в подходящий момент выйти в мир с чем-нибудь. So there's no right directionality to self-regulation. Нет правильного направления для саморегуляции. Self-regulation is in or out to rebalance the person. Саморегуляция – это то, что наружу для того, чтобы восстанавливать баланс организма. Можно? Да. Я все тоже. Скажите, она ведь говорила о своих родителях и их взаимоотношениях. She was talking about her parents and their relationships. Как вы считаете, вот этот ее характер, что с ней сложилось в детстве? Почему она не могла в детстве тоже себя предъявлять как Родика Братского? Как правило, ее влияние родителей, как на среду сложилось ее характер. Как в детстве? Как в детстве? Я не имею четкого ответа, потому что я там с ними не был. Если бы меня был заинтересован, мне нужно было выяснить ее феноменологию как ребенка. Не то, что камера увидела бы, но то, как она этот опыт переживала, будучи маленьким ребенком. То есть, как она этот опыт переживала, будучи ребенком, значение этой тяжелой грусти. Какое значение она придала тому, что был холокост и то, что ее родители в нем выжили? У меня нет ясного ответа, потому что я там с ними не был. Если бы меня был заинтересован, мне нужно было выяснить ее феноменологию как ребенка. Если бы меня был заинтересован, мне нужно было выяснить ее феноменологию как ребенка. Мы не можем получить калибрашку из ее детства о том, как именно себя вели родители. Поэтому не давайте узнавать, ты все равно узнаешь только ее феноменологию. Ведь нет никакой объективной реальности, которая была бы доступна к ребенку. Мы имеем в деле только ее реальность. Но если бы она привела свою маму, то мы бы имели реальность ее мамы. И это может быть полезным диалогом этих двух феноменологий. Но то, что мы вспоминаем, независимо от того, насколько это ясно или аккуратно, это все равно те значения, которые мы сейчас придаем тому, что мы вспоминаем. Это не объективная реальность. Собственно, она ни разу не произнесла, чтобы ее родители говорили ей, что твои потребности не нужны. Это она, это решила. Мои родители прошли через такие ужасные испытания. Как я вообще могу хотеть, ходить, кого-нибудь как велосипедом? Это невозможно. Не надо нам выяснять, что там делали родители, а выяснять только то, что есть. Нам терапевтам. И это все, что у нас есть. Мы не можем найти фильмы, которые показывают, что они сделали или сказали. Но то, как она этот опыт переживала, будучи маленьким ребенком. То есть, как она этот опыт переживала, будучи ребенком, значение этой тяжелой грусти. Какое значение она придала тому, что был Холокост и то, что ее родители в нем выжили? У меня нет ясного ответа, потому что я там с ними не был. Если бы меня был заинтересован, мне нужно было выяснить ее феноменологию как ребенка. Не то, что камера увидела бы, но то, как она этот опыт переживала, будучи маленьким ребенком. Мы не можем получить карликрашку из ее детства о том, как именно себя вели родители. Поэтому не давай узнавать, ты все равно узнаешь только ее феноменологию. Ведь нет никакой объективной реальности, которая была бы доступна к ребенку. Мы имеем в деле только ее реальность. Но если бы она привела свою маму, то мы бы имели реальность ее мамы. И это может быть полезным диалогом этих двух феноменологий. Но то, что мы вспоминаем, независимо от того, насколько это ясно или аккуратно, это все равно те значения, которые мы сейчас придаем тому, что мы вспоминаем. Это не объективная реальность. Собственно, она ни разу не произнесла, чтобы ее родители говорили ей, что твои потребности не нужны. Это она, это решила. Мои родители прошли через такие ужасные испытания. Как я вообще могу хотеть ходить кому-нибудь как велосипедом? Это невозможно. Не надо нам выяснять, что там делали родители, а выяснять только то, что есть. Нам терапевтам. И это все, что у нас есть. Мы не можем найти фильмы, которые показывают, что они сделали или сказали. Немного. Да, она боялась, что они ее обидят. Скажите, в чем вопрос? Она же боялась, что они ее обидят. А что, это вопрос? Что, они говорили, что она как-то сложилась, что ей нельзя выходить от своих потребностей. Скажите, в чем вопрос? Я могу переводить это как текст, но мне кажется, как-то... Это именно такой шарф так себя вели родители, что она себя не могла предъявить. Какая была их отставка, что она предпочитала держать все в себе, не быть активной? Что такое влияние? Нет, я не имею четкого ответа. Я не был там. У меня нет ясного ответа, потому что я там с ними не был. Если бы меня был заинтересован, то мне нужно было выяснить ее феноменологию как ребенка. Не то, что камера увидела бы. Но то, как она этот опыт переживала, будучи маленьким ребенком. То есть, как она этот опыт переживала, будучи ребенком, значение этой тяжелой грусти. Какое значение она придала тому, что был Холокост и то, что ее родители в нем выжили? У меня нет ясного ответа, потому что я там с ними не был. Если бы меня был заинтересован, то мне нужно было выяснить ее феноменологию как ребенка. Мы не можем получить калибрашку из ее детства о том, как именно себя вели родители. Поэтому не давай узнавать, ты все равно узнаешь только ее феноменологию. Ведь нет никакой объективной реальности, которая была бы доступна к ребенку. Мы имеем в деле только ее реальность. Но если бы она привела свою маму, то мы бы имели реальность ее мамы. И это может быть полезным диалогом этих двух феноменологий. Но то, что мы вспоминаем, независимо от того, насколько это ясно или аккуратно, это все равно те значения, которые мы сейчас придаем тому, что мы вспоминаем. Это не объективная реальность. Собственно, она ни разу не произнесла, чтобы ее родители говорили ей, что твои потребности не нужны. Это она, это решила. Мои родители прошли через такие ужасные испытания. Как я вообще могу хотеть, ходить, кого-нибудь как велосипедом? Это невозможно. Не надо нам выяснять, что там делали родители, а выяснять только то, что есть. Нам терапевтам. И это все, что у нас есть. Мы не можем найти фильмы, которые показывают, что они сделали или сказали. Но то, как она этот опыт переживала, будучи маленьким ребенком. То есть, как она этот опыт переживала, будучи ребенком, значение этой тяжелой грусти. Какое значение она придала тому, что был Холокост и то, что ее родители в нем выжили? У меня нет ясного ответа, потому что я там с ними не был. Если бы меня был заинтересован, мне нужно было выяснить ее феноменологию как ребенка. Не то, что камера увидела бы, но то, как она этот опыт переживала, будучи маленьким ребенком. Мы не можем получить карликрашку из ее детства о том, как именно себя вели родители. Поэтому не давай узнавать, ты все равно узнаешь только ее феноменологию. Ведь нет никакой объективной реальности, которая была бы доступна к ребенку. Мы имеем в деле только ее реальность. Но если бы она привела свою маму, то мы бы имели реальность ее мамы. И это может быть полезным диалогом этих двух феноменологий. Но то, что мы вспоминаем, независимо от того, насколько это ясно или аккуратно, это все равно те значения, которые мы сейчас придаем тому, что мы вспоминаем. Это не объективная реальность. Собственно, она ни разу не произнесла, чтобы ее родители говорили ей, что твои потребности не нужны. Это она, это решила. Мои родители прошли через такие ужасные испытания. Как я вообще могу хотеть, ходить, кого-нибудь как велосипедом? Это невозможно. Не надо нам выяснять, что там делали родители, а выяснять только то, что есть. Нам терапевтам. И это все, что у нас есть. Мы не можем найти фильмы, которые показывают, что они сделали или сказали. Немного. Да, она боялась, что они ее обидят. Скажите, в чем вопрос? Она же боялась, что они ее обидят. А что, это вопрос? Что, они говорили, что она как-то сложилась, что ей нельзя выходить от своих потребностей. Скажите, в чем вопрос? Я могу переводить
У него нет никаких впечатлений об университете. У него есть прямо сейчас некоторые переживания и благодарность Алексею Сергеевичу за приглашение провести все это и за то, что все было так чудесно готово в тот момент, как только он пришел, и ко мне за то, что я, так сказать, эту идею подала, зародилась и это как-то организована. Также я ценю, что, похоже, есть какая-то свобода в том, чтобы задавать вопросы, а не в том, чтобы задавать какие-то патенты за то, что он думает. И если кто-то из вас студенты или выпускники этого университета, то это говорит мне о том, что этот университет поддерживает различия. Представляет массу возможностей. Что я люблю. Я все равно не люблю так много ступеней. Ехать важно как последняя сеть. Как клиент не позволяет себе выйти в круг механизм такой обстановки, но она же все-таки вышла. И как она себя поддержала, какой-то кусочек, как она это сделала. А я хотела спросить, вот в этой сети, может быть я прослушала, но мне показалось, больше фокус был в том, как она останавливает себя выйти, чем как она поддерживает, что она уже вышла. Как она это сделала. Все-таки так прошло. Она сказала, что она прошла уже очень недель. Это были последние два дня 9-дневной программы. Поэтому я решил, что мне интересно, почему она так это все спускает. Потому что, опять же, очень необычно приехать на 12-дневный маршрут, заплатить столько денег и все время говорить, что она спускает. На следующий день, там есть какой-то кусочек, который здесь не был представлен, который показывает утро в группе. Где она размышляет и решает, что она все-таки хочет работать. Это вообще есть фильм, у меня этот кусочек записан, этого нет в этой версии и, наверное, стоит все-таки сюда их включить. На моей перспективе было несколько моментов, когда я фокусировалась на ее силе и возможности. Когда она говорит, что я не способна, я не успешна в том, что вы. Я говорю, ты уже здесь. Она себя продолжает переживать. И я ее спросила, а как ты все-таки здесь? Как ты будешь рассказывать о том, что ты вышла своим родным, если ты все-таки это сделала? Какие ты значения предлагаешь, что ты это уже произвела? И она сразу же поняла, о чем я, собственно, говорю. Но она очень тихо сказала. Это большой шаг. Я ее немножко в этом месте еще перехватила. Я показал ей, как она это делает, говоря, что это большой шаг. Там есть некоторое смущение. Но не всегда смущение это плохо. Иногда чуть-чуть и хорошо. Но в большей картине, в большей модели, терапия все-таки фокусируется на прерывании. Когда же мы начинаем с точки убеждения, что человек является саморегулирующимся? Фрейдитская модель, которая базируется на медицинской модели, основана скорее на идее патологии, что что-то патологичное. Что что-то непременно нарушено, характер структурного устроения неправильный. Мы скорее основываемся на такой зрелой модели. Мы говорим скорее, что может быть прерывание функционирования здоровой зрелой модели, но нет ничего плохого в структуре. Спасибо, что переводили. Спасибо большое.
|
  |