Гештальт-лекторий

Лекция из Гештальт-Лектория:

126. Калитиевская Елена. Профессиональная идентичность. Интенсив Одиссея гештальта. Каролино-Бугаз. 2016.

О тексте

Данный текст является «сырой» транскрибированной версией данного аудио. Создан с использованием автоматизированных инструментов расшифровки, поэтому возможны неточности и ошибки. Текст предназначен исключительно для общего ознакомления с содержанием аудиозаписи и не заменяет оригинальное выступление. Обработанную с помощью ИИ лекцию вы можете прочитать по ссылке

126. Калитиевская Елена. Профессиональная идентичность. Интенсив Одиссея гештальта. Каролино-Бугаз. 2016.

обязательны к кризису, ну и по большому счету каких-то основах философии нашей профессии, о том, чем, собственно, терапия отличается от супервизии, что такое клиентская работа как некоторая идентичность клиента и так далее, и так далее, и так далее. Ну и вообще, как можно пользоваться интенсивом для того, чтобы развивать коллегиальные отношения. В свое время Саша Маховиков, на мой взгляд, очень удачно сформулировал, что отношения у нас в сообществе, они бывают как бы трех типов. Это коллегиальные отношения, это учебные отношения, это терапевтические отношения. Вот все эти три типа отношений, они представлены в сообществе. Но очень важно, конечно, когда человек учится в каких-то программах, но он находится в учебных отношениях. Если он работает как терапевт или как супервизор, он находится в терапевтических отношениях. А если мы оказываемся среди себе подобных коллег в сообществе и принимаем какие-то коллегиальные решения в трудных ситуациях, когда мы определяем для себя референтные группы, свою принадлежность, ощущение того, что как бы ни складывались личные отношения, мы все равно можем принимать достаточно ясные коллегиальные решения и быть в профессиональном диалоге. Поэтому коллегиальные отношения, они являются такой основой безопасности жизни сообщества. Тогда, когда учебные отношения, они могут быть разными, люди проходят их в разном темпе, терапевтические отношения, они исключительно обращены к тому полю профессии, которая относится к области практики. А коллегиальные отношения – это вот про жизнь в сообществе, про то, ну вот как бы остаться одному или переживать какие-то проблемы из гостья, или иметь возможность чувствовать себя принадлежащим к какой-то команде, какой-то группе, к какой-то, ну я не знаю, такой части сообщества, которая занимается определенным делом. И это, конечно же, очень сильно вызывает, ну такой вызов дает в отношении проблемы признания. И вот тут возникает путаница, потому что иногда люди начинают решать проблему признания через достижения. А через достижения проблему признания, принадлежности, да, вот принятия вас какой-то определенной группой, референтной для вас, невозможно через достижения. Можно сколь угодно долго развешивать сертификаты по стенам, можно достаточно много получать высших образований, учиться в куче международных программ, но если вы при этом не находитесь в отношениях с коллегами, то это все признание оказывается каким-то таким, ну в общем, бредвенным регалиями, ну и таким нарциссическим путем, который ведет к изоляции, к абсуляции. То есть я такой великий и прекрасный, столько программ учился, столько образования имею, столько сертификатов у меня есть, но если вашей работы никто не видел, если вы эту работу никому не показываете, если вы боитесь эту работу обсуждать, например, в какой-то референтной группе коллег, то никто про вас ничего не будет знать. Вдруг видите ваш сертификат и говорит, а ну вот, ездит там, где-то учится, что-то там закончил. Ну, похоже, не глупый человек, но работы не видели, не знаем. Поэтому некоторые люди удивляются, почему, например, куда-то не приглашают, где-то там, ну, например, не замечают. Говорят, да не знаем мы просто, ну, не видели. Поэтому очень важно, что то, что относится к нашей профессиональной идентичности и к кризисам нашей профессиональной идентичности, проживается в отношениях и в обретении в отношениях чувства принадлежности к определенной группе. И вот по этому поводу я хотела немножко поговорить о том, что есть основа нашей профессии. Основа нашей профессии есть присутствие. Не большие какие-то знания, не тренировка памяти по поводу того, что мы знаем огромное количество техник. Ну, и не то, что я перечисляла до сих пор, там, большое количество законченных учебных программ, а именно качество присутствия. Потому что, похоже, это та профессия, где вместо себя, ну, как Данила говорит, невозможно посадить кого-нибудь другого и просто платить ему деньги, чтобы он вовремя улыбался, кивал и делал вид, что он слушает клиента. Ну, это можно, конечно, там, на пару сессий сделать, но потом клиент все-таки начнет вас обнаруживать и захочет какого-то от вас эмоционального отклика. И вот здесь существует заказов, что наша профессия, она, как никакая другая профессия, требует именно личной причужденности, личного присутствия и какой-то, знаете, пронзительности, исчезности, какого-то биения сердца в этом контакте. Потому что если этого нет, если это уходит, то уходит все. Невозможно в этой профессии оставаться. Деньги можно заработать менее токсичным способом. И если работать становится неинтересно, и достижение оказывается единственным, зачем я нахожусь в этой профессии, то это тупиковый путь. Он, в общем, никуда не ведет. И, в общем-то, тем признание, оно такое, которое, в общем-то, предполагает признание реальности, то есть соответствие, сообразности самому себе. Вот я всегда привожу такой простой пример, на котором все сразу становится ясно, что у меня рост метр восемьдесят один сантиметр. Это не достижение, но мне приходится это признавать как некоторую реальность феноменологическую, потому что иначе я буду биться головой о притолке разных дверей, которые построены для людей меньшего роста. И поэтому вот это некая реальность. Наш возраст, наше образование, наши какие-то детские истории, какая-то, я не знаю, национальная, культурная принадлежность, ощущение того, что я обладаю определенным опытом в развитии своего профессионализма, и я начинающий, например, терапевт или супервизор, или у меня уже есть достаточно большой опыт в такой практике. Это не достижение, это просто признание того, что я нахожусь на своем месте и хорошо понимаю, кто я. Но для того, чтобы ответить на этот вопрос, нужно достаточно много времени и достаточно много сомнений. Через сомнения происходит рост профессионализма. Даже клиентский опыт, он начинается с сомнения. Это очень любопытная штука, потому что я сталкивалась с такой точкой зрения, что профессионализм – это осознавание своих возможностей и грамотное использование своих возможностей. Я определяю профессионализм абсолютно иначе. Я считаю, что с опытом растет количество сомнений, растет количество тревоги и волнения по поводу того, что действительно ли я вижу этого человека. Насколько я сейчас могу с интересом включиться в работу с ним. Потому что поначалу это все любопытно, представляете, но сидит перед вами клиент, и вы думаете, надо ли что с людьми происходит. Потом приходит другой клиент, вы думаете, ого, и это бывает. Потом приходит третий клиент, вы думаете, ого, какой бывает у людей опыт. Ну и слава богу, что эти передряги не со мной. А потом, когда вы 5, 10, 15 лет поработаете, у вас исчезает вот это ощущение. Вы очень много уже слышали, вы очень много кого видели. И тут встает вот эта ловушка, да? Как смотреть на клиента, с которым вы, например, 3 года уже работаете с личной терапией, свежим взглядом каждый раз. Как не думать о том, правильно ли вы работаете как терапевт, насколько прекрасна и сногсшибательна ваша работа, на которую, например, смотрят ваши коллеги. А интересоваться тем, что происходит с человеком, который сидит перед вами. И это, правда, очень серьезный вызов – интересоваться статусом или непосредственно интересоваться делом. Это вызов, через который проходят все кризисы профессионального созревания, кризисы идентичности, кризисы принадлежности и, в конечном счете, переживания присутствия и признания в отношениях. И вот я уже начала говорить про то, что вообще развитие в профессиональном сообществе начинается с сомнения. Как люди приходят в терапию? Они начинают сомневаться в том, что их картинка мира, в которой они уже достаточно долгое время живут, достаточно адекватна. Как будто бы возникает некоторая надежда на то, что другой человек, с которым можно быть какое-то время в контакте, возможно, даст какой-то полезный отклик, какую-то полезную информацию для того, чтобы, возможно, обратить внимание на какие-то вещи, которых я просто не вижу. Потому что я сама себе все объясняю очень хорошо. Но в присутствии другого человека набрать себе сложнее. И вот это сомнение и надежда на то, что меня, конечно, не увидят, и огромная надежда на то, что меня услышат, и огромная надежда на то, что не услышат одновременно, мне не понадобится менять свою картинку мира. Это такая особенность кризиса идентичности клиента, его опыта. Очень любопытная проблема. Люди готовы платить деньги за то, чтобы не менялась картинка мира. Я пришел к тебе для того, чтобы что Дело уходит на это, тогда мы обрезаем, ну, какое-то, ну, как вам сказать, ощущение, что ли, страха, отвержения, которое глушит любопытство. А если наше любопытство в профессии оказывается заглушенным, то вся профессия исчезает. Исчезает вот этот необыкновенный феномен человеческого присутствия, в котором правда чувствуется вот это какое-то биение сердца, вот тому, что мы называем встречей. Я сразу хочу отговориться. Иногда это биение сердца возникает тогда, когда возникает встреча, но переживание близности, встречи такой синхронности, синхронности, ощущение того услышанности бывает далеко не всегда. И я очень хорошо помню одну сессию в одном из наших Данилой Балдывых курсов, прекрасная сессия, которая мне запомнилась на всю жизнь. Это когда сидят два человека. Ну, там у нас была немножко плацковая борьба на этот момент в группе, и люди были очень разными. Они говорили, что у нас разные философии, разные мировоззрения, мы очень из разных миров, давайте этим поговорим. Ну и они организовали вот такое терапевтическое пространство. И вот терапевт говорит клиенту, вот смотри, мы с тобой вот пять минут уже разговариваем, а я как-то не могу тебя услышать, или возможно тебе не удается мне передать то, что ты хочешь мне сказать. Давай попробуем еще дальше. Вот уже 15 минут мы разговариваем с тобой, но похоже ни мне не удается услышать то, что ты говоришь, или тебе не удается передать мне то, что ты хочешь сказать. Мы похоже еще не встретились, похоже нам не удается встретиться. Вот уже 35 минут мы с тобой говорим, и похоже мы говорим на разных языках. Возможно, что эта встреча произойдет какой-то в следующий раз, и может быть мы сможем опереться на опыт этой встречи. Мы увлажились очень сильно в попытках услышать друг друга, но не смогли. Видимо, этому что-то препятствовало. Надо вспомнить, что. Потому что, вероятно, препятствие было настолько сильным, что к нему стоит уважительно отнестись. И на все, знаете, люди оглушенные каким-то стрессом ничего не слышат, человек там в шоке находится. И эта сессия не может быть сессией, в которой мы можем поставить навстречу. Такого человека нужно просто выдержать в его состоянии. И не стремиться немедленно сближаться, видеть, слышать и быть в каких-то тесных отношениях, чтобы, значит, сердца у нас бились одновременно и синхронно. Это огромный путь и очень часто невстречи являются очень полезным результатом терапии. И порождают сомнения и массу вопросов. А почему же этой встречи не происходит? И мне кажется, что это очень серьезный вопрос, когда мы рассматриваем сопротивление различной полусторонней отчуждения. Мы наталкиваемся на ресурсы нашего несовершенства, потому что, похоже, мы не все в своей жизни хотим слышать. Мы не все в своей жизни хотим менять. А терапевт это далеко не тот человек, который, как вам говорят, ты же психолог, пришел и на раз все решил. Тогда это какая-то унизительная процедура для клиента. Он там бился, я не знаю, 35 лет в своей жизни с кем-то. Пришел к психологу, психолог говорит, да, ну, раз, два, плюнуть, господи, что ты как дурак-то мучаешься над ерундой? И это очень долгий путь уважительного признания невстречи, отчуждения, невозможности, сопротивления, неслышания, которая обслуживает какие-то очень важные ценности, которые есть я, тоже я. Я хочу изменить это, есть я, и я что-то не хочу менять в своей жизни, я готова за это дорого платить, и это тоже я. И это очень важные такие части кризиса терапевтической идентичности, понимать ограниченность своих возможностей. И, ну, как бы не бороться за образ прекрасного терапевта, скорее, видеть, слышать, присутствовать и жить. Кризис супервизорской идентичности. Это тот сложный кризис, когда я уже клиент, я терапевт, а дальше мне надо помочь другому человеку, такому же терапевту, как и я, увидеть что-то еще и поддержать его профессиональную какую-то позицию в терапевтических отношениях, возможно, вместе с ним отойти немножечко от его работы и просто обсудить, а что же это было такое. Но вначале надо обнаружить этого терапевта, потому что, может быть, он попал в клиентское состояние от ужаса перед своей сессией, и, в общем, нет там никакой сейчас терапевтической идентичности. Признать как-то, что, например, работа была терапевтической, не надо обязательно сразу хвалить, но все мы хотим оценки. И если супервизор ничего не говорит терапевту по поводу того, что твоя работа, похоже, состоялась, и мы можем о ней поговорить, ну, в общем-то, этих слов достаточно для того, чтобы терапевт выдохнул, ну и дальше уже смог просто большим интересом поговорить о своей работе. А вот если мы долго мучаем терапевта тем, что, ну да, конечно, надо вопросами какими-то задаться, что ты от меня хочешь, бедный терапевт трясется, как осиновый лист, и думает, боже мой, а что же этот супервизор думает о моей работе? Ну что же он мне ничего не говорит про то, что работа-то была или нет? Ну, в общем, не шмотничайте. Какая-то пурпуть ненужная здесь. Скажите человеку, что работа состоялась, если она состоялась, а дальше предложите о ней поговорить. Если терапевт в состоянии о ней поговорить с интересом, то есть в состоянии как бы взять вашу поддержку его профессиональных рассуждений, его профессиональной рефлексии, может как-то с гордостью сказать, что у него что-то получилось, а где-то он наткнулся с любопытством или напряжением на какие-то зоны, которые бы ему хотелось обсудить супервизором, окей, прекрасно. Все это до этого было приконтактом. Чудесно. Вы как супервизоры поддерживаете, пожалуйста, этот приконтакт. Потому что если сразу после работы с этим терапевтом сразу сказать, ну что ты хочешь от меня, какой у тебя запрос, часто терапевты чувствуют эту ситуацию, как будто ему револьвер приставили к виску. Что ты сейчас чувствуешь, чего от меня хочешь? Давай быстрый запрос. Дайте возможность человеку сформулировать, что он сам думает по поводу этой работы. Возможно, он что-то удержал в этой работе. Была какая-то гипотеза, но он ее не пустил на границу контакта, не озвучил какие-то важные переживания. Они могут оказаться, если мы работаем в такой полевой парадигме, как раз переживаниями клиента, которому у нас есть доступ иногда только через сдержанные чувства терапевта. Мы можем вот эти фигуры избегания нащупать через то, а про что мы молчим. И это тоже задача супервизора, нащупать эти зоны любопытства, напряжения, но перед этим чуть-чуть расслабить терапевта, что в общем-то супервизору интересно размышления терапевта. Не только поделиться своими супервизорскими прекрасными мыслями по поводу того, как надо было работать. И сразу вступить в эту ненужную конкуренцию с терапевтом, а поддержать терапевта как коллегу, как профессионала, который работал, сделал то, что мог, рассуждал, что-то разместил, что-то удержал. Про что-то у него есть напряжение и любопытство. И только после этого мы формулируем запрос. Потому что, как правило, запрос, если он хорошо сформулирован, он уже содержит в себе 80% ответа. Потому что если вы обнаружили терапевта, если вы сделали какие-то шаги в поддержку этого терапевта, если вы выслушали его профессиональное какое-то размышление, если вы выяснили зону его любопытства и зону его удачи, скорее всего у этого терапевта уже есть какое-то количество поддержки и остается какой-то небольшой вопрос вот в этом месте. Вот что-то я как-то сдержался. Давай подумаем, а вдруг это была фигура избегания? Давай, говорит супервизор. Я вот тоже в этом месте об этом же думал. Похоже, наши мысли совпадают. Ага, говорят они оба. Так оказывается, про это была работа. Окей. И тот же самый главный супервизорский вопрос – про что все это было? Про что же все это было? О чем теперь говорит этот человек? Вот он сейчас в течение 40 минут о чем-то говорил. Так он о чем теперь говорил? Он куда-то смотрел, двигался, дышал, где-то замолкал мне интересно, а могу задаваться какими-то вопросами, развивать любопытство? Но как бы творить с любопытством возможно только тогда, когда зона безопасности достаточно простроена. А зона безопасности простроена только тогда, когда в общем-то я себя обнаруживаю такого, какой есть, когда мне не приходится все время прикидываться перед миром не собой. То есть преодолеть вот эту ловушку нарциссического вызова и все-таки продвигаться как бы своей колеей. Вот я так вроде бы про это рассказываю, но какие-то такие достаточно простые вещи, а путь этот очень сложен, потому что как вырасти в профессиональном сообществе. Но это же огромное количество проб, когда, например, новый человек, допустим, вот у кого-то учился, потом он учился еще в каких-то программах и стал коллегой, и начинает работать вместе с тем, у кого учился. И это очень интересный трансферентный конфликт, в чем-то и типальный конфликт, который надо как-то преодолевать, проживать. Но это та ситуация, где справляться с проблемой означает не выстаивать героически молча, да, вот в ситуации какой-то невыносимой тревоги и напряжения, а проживать это в диалоге, в проговаривании, в возможных каких-то, ну, таких небольших конфликтных спорах, которые являются пробами пера. А имею ли я право рядом с человеком, у которого я, например, училась, на свое собственное мнение, на свое собственное суждение? Или я так вот буду выполнять по указанию старшего товарища, делать упражнения, отстой, сессию, может мне позволят иногда интеллектуальную сессию где-то провести и так далее. У нас вот так устроена программа обучающая, так устроено сообщество, что без этих этапальных конфликтов терапевты в принципе вырасти не могут. Точно так же, как и в жизни дети без них не могут вырасти, стать взрослыми. Все построено по образу и подобию того, как устроена человеческая жизнь. И развитие профессиональной идентичности в сообществе тоже предполагает то, что мы в нормальном варианте проходим все эти экзистенциальные кризисы и их проходим и проживаем в сообществе наряду со своими личными экзистенциальными, возрастными, семейными и так далее кризисами. Мы проходим кризис профессиональной идентичности. И как-то очень важно сохранить уважение к себе, принятие себя, внимание к себе, возможность как-то слушать себя, уважение к собственной чувствительности, где это шаг вперед, два шага назад. И это какая-то такая подборка темпа, баланса, которая происходить не может тоже в изоляции. Она может происходить только в отношении. Поэтому, ну не знаю, наверное, я так предполагаю, что моя лекция уже скоро должна завершаться. Где-то, наверное, минут пять у меня осталось о чем-то поговорить. Ну, наверное, в каких-то основных вещах я сказала. О чем еще хочется сказать? Как-то, ну, наверное, вот просто, может быть, про этот интенсив немножечко доказать. Вот про то, что у нас здесь действительно такая зона получилась на этом интенсиве некоторых сложностей. То есть, понятное дело, что есть несколько таких достаточно заряженных тем, на которые люди уже устали говорить, им уже трудно про это говорить. Эти темы могут как-то игнорироваться. Ну вот то, что я понимаю про эти темы, это три темы, возможно, и больше. Первая тема – это, конечно, вот эта геополитическая ситуация, в которой все очень сильно устали. Но надо понимать, что люди, которые, допустим, переехали из зоны Донецка, Луганска, они чувствуют себя в каких-то других городах несколько менее комфортно, чем те люди, которые в них живут. И вот это переживание, когда я должен казаться таким же, как и все остальные, я не могу уже больше говорить про это, потому что это переживание, от которых уже люди устали, они не хотят про это слышать. Это переживание очень большой боли, большого страдания, невысказанных потерь. И я думаю, что нам не стоит эту тему игнорировать на интенсиве, потому что, в общем, она касается всех и каждого. И я думаю, что люди приходят отовсюду, мы терапевты, мы не политики, и в каких бы взглядах не придерживался человек, не важно. Важно, если он говорит не об идее, а говорит о своей личной истории, о своих личных переживаниях, мы терапевты, мы слушаем, мы присутствуем в этой рассказе, в этой истории своей человеческой частью и своими профессиональными усилиями. Поэтому я бы не стала игнорировать то, что было шоком 2-3 года назад, сейчас уже пройдя зону гнева и бессилия, зону отрицания, начинается некоторым этапом переживания, переживания реальных потерь, что чего-то уже никогда не будет, что мир изменился, и чего-то уже не будет никогда, а переживания, возможно, только в отношении. Только в диалоге с человеком, который способен тебя услышать. Поэтому я опять-таки говорю про этот мост. Мы можем очень долго беспокоиться, тревоги, это вторая тема, по поводу того, что надо как-то от тревоги быстрее начать жить, быстрее развиваться профессионально. У нас еще никогда не было 60 супервизоров на интенсиве. Ну, то есть, как-то, в общем, вот этот ускоренный темп, он немножко снижает какую-то чувствительность к собственной жизни, увеличивает тревогу, заставляет куда-то быстрее бежать, куда-то стремиться, чего-то не замечать. Ну и третья проблема, конечно, это не проблема, это наша большая боль, это потери Саши Маховикова, который, ну, как-то тут все пространство пробито Сашиным присутствием. И многие еще не пережили эту потерю как потерю, а только начинают осознавать, насколько нам сильно не хватает Саши, насколько велика его роль в сообществе, до сих пор велика. И я думаю, что если мы будем о нем говорить, будем иногда вспоминать с благодарностью про какие-то его словечки, какие-то его угноватые высказывания резкие, на которые вы сначала сердились, а потом полюбили его за это, я думаю, что это будет какой-то, ну, частью честной правды, честности какой-то присутствия здесь, потому что, собственно говоря, 20 лет Саша развивал это сообщество. И сейчас как будто бы, вот он сказанный, вот того участника нашей группы, участницы, она говорит, да, вот как будто бы Саши нет, и мы должны уже жить дальше без него. И как будто бы мы без него уже куда-то пошли. Ну, как будто немножко забыли. Ну, не надо, я думаю, я не знаю, но кто-то знал, кто-то не знал. Специально тоже не надо себя куда-то тащить. Это же та же самая ситуация, что с близостью. Если у нас хорошие отношения, если мы говорим про отношения, то это обязательно отношения встречи и близости. Нет, если человек говорит, например, а я не знаю, а я не очень этим интересуюсь, а я как-то вот до сих пор не запомнил твое имя, ну, мне как-то не очень близко то, что ты говоришь. Я не очень хорошо там знал Сашу Маховикова по этому поводу, я как-то не буду тут как-то так искренне страдать, потому что ну не очень я знал этого человека. И в этом не меньше честности и присутствия, чем вот в каком-то искусственном выдавливании из себя вот этой близости и интимных подробностей в рассказах о своей жизни. Вот, ну, в общем, все то, о чем я сказала, наверное, это вот правда про присутствие, про ясность и честность своего присутствия в этом дне, в своей жизни, на этом интенсиве, в своих группах, со своими коллегами. Хорошего вам дня и хорошей вам работы и, ну, не знаю, может быть, просто немножко побольше радости, что ли. Ну, если не сильно радуетесь, не надо это из себя выдавливать. Вы погрустите иногда, бывает тоже полезно. Хорошей работы, хорошей учебы.

Приглашаю присоединиться к моему каналу «Заметки группового терапевта» в Телеграм или MAX

Получить мою
консультацию