130. Повереннова Алла. Кулишов Владимир. Терапевтические отношения. Интенсив Одиссея гештальта. Каролино-Бугаз. 2016.

Все лекции на интенсиве читаются по-разному, но в данном случае у нас будет такая парная лекция. И посвящена она, собственно говоря, вопросам терапевтических отношений. Не в смысле слов о них, а в смысле того, что это по сути может делать, чем мы вообще занимаемся, что происходит у вас в терапевтических парах, в вашей группе. Попробуем как-то это рассказать. Одна из участниц группы как-то сказала, что лекция ей понравилась на 80 процентов. Я спросил: а почему на 80? Она ответила: ну, там процентов 20 было просто переведено, поэтому я не поняла. И мы подумали с Аллой, что хорошо бы на теме терапевтических отношений попытаться говорить для разных слоев нашего интенсива. Поэтому я попробую начать издалека, от печки.

Данила в своей лекции упоминал, что гештальты, если помните, он сравнивал с молекулой, с такой элементарной частицей любого живого организма. Соответственно, гештальт является такой элементарной частицей любой психики, какова бы она ни была. Если эту аналогию продолжить дальше, то эти гештальты у нас могут объединяться. Как молекулы могут объединяться в какие-то структуры и формировать органы, так и гештальты, как некоторые частички нашего опыта, могут объединяться в некоторые образы другого человека в нашем внутреннем мире. Если вы внимательно посмотрите, то в вашем внутреннем мире уже поселились все участники группы, в которой вы сейчас находитесь. Вы с ними можете вступать в полемику, вы на них злитесь, радуетесь, кто-то вам приятен, кто-то менее приятен. Но они уже в вашем внутреннем мире поселились и каким-то образом на вас влияют.

И вот здесь хочу сказать еще одну начальную вещь. На прошлом интенсиве приехала такая полевая группа родственников-гештальтистов. Они были такие мужикастые, розовощекие, яркие и нарушали всю динамику в клиентских группах вопросом: «Нахрена вам все это нужно? Что вы тут делаете? Вот нет бы пошли на дискотеку, на пляж, бухнули бы — вот это было бы да. А вы сидите, блин, на стульях в кружочках и плачете». И вместо того чтобы обидеться на такой хороший вопрос, а они долго его задавали, настойчиво, крепкие ребята попались, боевые, я что-то задумался, оправдывался. Но ведь это действительно интересно: нахрена мы здесь этим всем занимаемся? Что это нам дает? И каким образом это все устроено? И вот эти размышления об образах других людей для меня как раз и являются некоторым ответом на такой сакраментальный вопрос.

Образы других людей — это чрезвычайно ценная штука психики. Во-первых, если брать первичные родительские образы, то они являются одновременно и строительным материалом для нашей психики, и некоторым образцом, по которому наша психика строится. Это очень ценное приобретение. Потому что если бы эти образы не формировались, наша психика была бы, скажем так, условно-рефлекторной. А эти образы делают нас людьми, потому что это тоже образы других людей, которые рождены в нашем внутреннем мире посредством отношений с другими людьми. Эти первичные объекты могут быть более или менее целостны, более или менее интегрированы. И чем более они интегрированы, тем психика ребенка тоже становится более интегрированной.

С другой стороны, они в любом случае могут быть неидеальными. И вот эта дурацкая идея о том, что был бы у меня какой-то идеальный родитель, — это было бы несчастье. Если бы у нас у всех были идеальные родители, мы бы выглядели как клоны. То, что есть у любого человека, — некоторая исключительность, некоторая непохожесть, — существует только потому, что ваши родители были неидеальны. Они смогли создать что-то совершенно новое, не похожее на абсолютно прекрасное. Зато вы — личность, которая не конвейерной сборки. Все может быть. Это как с красотой, например. Не знаю, как у мужчин, а у женщин настоящая красота всегда связана с какой-то нешаблонностью. Бывает идеальная форма разных частей тела, лица, всего — смотришь и скучно. А бывает какая-то экстравагантная деталь, которая окрашивает всего человека совершенно неожиданным образом. И неидеальность ваших родителей окрашивает вас совершенно неожиданным образом, и вы являетесь для кого-то исключительным. Но и родители ваши являлись для вас исключительными — в том смысле, что исключение в том, что они вас создали на свет. И они будут исключительными всегда, независимо от того, какой у них характер. Не было бы в свое время их близких отношений — и все, вас бы тоже не было.

Соответственно, вторая часть, кроме построения идентичности, на что я намекаю, состоит в том, что родители и все другие люди являются еще и нашим зеркалом. Мы в них смотримся. И те реакции, которые другие люди на нас дают, помогают нам понять что-то про нас: как устроен наш характер, как то или иное наше поведение влияет на этого человека, что-то он одобряет, что-то не одобряет. Понятное дело, что наибольшие зеркала — это, опять же, родители. Но потом этот образ родителей обогащается всеми следующими начальниками, хуже того, даже мужьями, ну и прочими такими приличными людьми, которые могут оказать на нас влияние.

Следующая важная вещь, на мой взгляд, состоит в том, что эти образы создаются вне нашего контроля. В этом смысле мы как художники, которые обречены рисовать все время. Мы рисуем, рисуем, рисуем и не можем прекратить рисовать. Это автоматическая функция психики. Точно так же мы не можем, в отличие от других художников, уничтожать эти портреты. Я часто слышу, как говорят: «Я не хочу этого человека помнить, я хочу выбросить его из своей жизни». Не получится. За исключением лоботомии и летального исхода, все остальные способы уничтожить образы значимых людей вам не светят. И, собственно, слава богу. Потому что беспокоящий вас образ — это то, что вас взрослит. Любой важный беспокоящий вас образ не обязательно плохой. Скорее это то, что вы пока не смогли интегрировать в собственную жизнь.

Потому что значимые люди, их образ вами дорисовывается по мере вашего взросления. Представьте себе, что вы рисовали собственного родителя с самого начала, сразу после рождения, начиная с его улыбки, когда начинали его узнавать. Мастерство художника росло, а образ все равно представляет собой большой объем различных рисунков. И ваша способность понимать действия родителя или других людей зависела от когнитивного развития на тот момент. То есть рисовать вы все равно могли, а вот понимать, почему это именно так устроено, могли очень по-разному. И ваши воспоминания о различных поступках родителей носят крайне разнообразный характер: от детского восприятия взрослого поведения и дальше, по мере взросления, до какого-то более позднего восприятия взрослого поведения ваших родителей.

Собственно, психотерапия занимается тем, что мы пытаемся эти образы повнимательнее рассматривать. Потому что то, что касается очень примитивного детского восприятия, — этот образ нарисован, но смысл ему придавался еще детский. Значительные вещи могут строиться именно на этом. Допустим, представьте себе такой вывод из маминого поведения: мальчик спит в своей комнате, ему по ночам страшно, а мама почему-то уходит в другую комнату и спит с папой, которому не страшно. Как вы думаете, что ребенок по этому поводу думает?

От одного человека к другому передаются не только какие-то концепции. Этот образ является скелетом профессиональной идентичности. А все эти идеи, концепции, прекрасные мысли — это всего лишь косметика. А отношения — это как будто мышцы, кожа и прочее. Думаю, что еще важная штука в том, что значимые другие дают не только мысли, но и какие-то устойчивые стереотипы, которыми мы пользуемся. Мы ведь знаем, что, войдя в комнату, нужно сказать «здравствуйте». Мы даже не задумываемся о том, когда и кто нас этому научил. И если кто-то смотрел «Человека дождя», хороший фильм про шизоидов, там тоже был такой прорыв между способностью к наследованию этих стереотипов. Он ими пользовался, но только на уровне научения. И там было интересно: он заходил в какую-то комнату, где было много очень печальных людей, улыбался и говорил «здравствуйте». То есть он делал какие-то концептуально правильные вещи, но вне контекста.

А эти образы, эти ситуации, в которых мы живем, являются и контекстом нашей личности. И тогда мы уместны. И в этом смысле задача всех терапевтов, на мой взгляд, — это некоторая способность создать контекст, в котором клиент переосмысливает какие-то важные части своей жизни. Мне очень нравится идея гештальтиста, который не знал о том, что он гештальтист, товарища Выгоцкого: мы ничему не можем научить вообще в принципе. Мы можем только создать условия, в которых человек способен будет чему-то научиться, что-то взять сам. И в этом смысле у меня предложение к терапевтам — постараться не отягощаться всей глубиной своих профессиональных знаний. Ваша задача всего лишь создавать контекст: поливать, удобрять, переворачивать, для того чтобы клиент смог найти свои собственные смыслы тому опыту, который он с вами получает. Это не говорит о том, что нужно бла-бла-бла, всякую глупость говорить. Нет, нужно создавать профессиональный контекст, в котором клиент может найти собственные решения. А то, что найдено им самим, гораздо лучше приживается, чем все наши прекрасные идеи. И засим передаю микрофон Алле.

Продолжая Володину мысль, хочется внести такие разъяснения. Если правда говорить о том, что это за пространство — пространство терапевтических отношений, — то прежде всего хочется напомнить, что терапевтические отношения — это уникальные, в общем, искусственно специально созданные отношения. Кроме как в психотерапевтическом контексте, мы нигде с такой формой отношений не встречаемся. И раз они искусственно создаются, значит, у них есть очень определенная задача. Поэтому, когда мы говорим, что терапия — это когда просто два человека встретились и о чем-то разговаривают, это уже терапия, — нет, не совсем так. Мы разговариваем с очень большим количеством людей в разных местах, и эти разговоры вовсе не имеют терапевтического эффекта. Равно как и другой полюс, когда мы говорим, что психотерапевтическое пространство — это пространство изменений.

Я много над этим задумывалась, и мне кажется, что мы удивительные, уникально собранные явления, и переделывать в нас ничего не надо. На самом деле у каждого из нас уже все есть. И задача психотерапии — не переделывать, а, наверное, фонариком высветить, раздвинуть дымные завесы, раскрыть, развернуть, научиться пользоваться более объемно и более разнообразно своим собственным материалом, который у нас уже есть. Не привнести туда что-то или отсечь, а рассмотреть себя для того, чтобы выборы, которые мы делаем в своей жизни, были более многогранными. Вы знаете эту фразу, но я все-таки ее скажу: психотерапия никого не делает счастливым, богатым. То есть это не средство для обретения вечного счастья, вечной любви, какого-то очень хорошего материального уровня. Это всего лишь возможность лучше себя понимать и знать, и быть более свободным в выборе тех возможностей, которые нам предоставляет мир, окружающая среда.

И когда мы делаем этот выбор, он не всегда приводит нас к радости или к удовольствию, но позволяет нам что-то еще узнать про себя. Поэтому, когда мы оглядываемся на свою жизнь, я очень грущу, когда слышу, что человек говорит: мне хочется что-нибудь убрать, какой-нибудь этап из своей жизни я бы выкинула, вырезал, потому что мне больно вспоминать то, что со мной там происходило, мне трудно переживать эти воспоминания. Очень хотелось бы попросить всех вас ничего не выбрасывать из вашей жизни. Потому что то, какими вы являетесь сегодня, — это результат и ваших удач, и ваших страданий, и ваших потерь, и ваших находок.

И тогда, если мы опираемся на эти вещи, терапевтическое пространство для меня сродни такой лаборатории. И для того чтобы эта лаборатория работала, есть два момента, на которые мы должны обращать внимание. Она должна определенным образом быть организована, и у нее есть этапы своего развития, своего процесса. Когда я говорю, что она должна быть определенным образом организована, хочется еще раз вернуться к понятию сеттинга. Почему мы так много уделяем этому внимания, почему мы иногда так резко требуем соблюдать границы, обращаем на это так много внимания? Потому что прежде всего ничего не рождается из ниоткуда. Сначала мы должны обжить некоторое пространство, пространство, в котором будут находиться два человека — терапевт и клиент. И это пространство должно быть достаточно безопасным.

Я расшифрую это слово, потому что иногда мы носимся с понятием безопасности прямо как с флагом и ждем от мира какой-то внутриутробной абсолютной безопасности. Так не будет никогда. В этом смысле я всегда люблю повторять, что как только рядом со мной появляется любой другой человек, моя безопасность уже в каком-то процентном соотношении нарушена. А если исходить из того, о чем Володя говорил до этого, и какое большое количество людей еще живет внутри нас, то без них мы не остаемся никогда. Поэтому поиск абсолютной безопасности — это такая несбыточная мечта. И когда мы используем профессиональное слово «безопасность», мы скорее имеем в виду некоторое время, которое очень важно, чтобы человек себе уделил для того, чтобы замедлиться и осмотреться.

Мы живем вообще в такое время, когда такую роскошь, как замедлиться и осмотреться, мы можем позволить себе не очень часто. Мы живем в такое время, которое требует от нас быстрых решений, быстрого темпа. Очень большое количество различных перемен в жизни происходит на очень непродолжительном временном отрезке. И мы как будто все время должны быть мобилизованы: куда-то бежать, куда-то успевать, смотреть, чтобы нас не обошли, нестись к каким-то поставленным целям. И для того чтобы обнаружить себя, прежде всего, никуда не деться — нужно замедлиться и остановиться.

И безопасность в психотерапевтическом смысле — это как раз место, где я могу остановиться. Потому что после долгого бега, если я останавливаюсь, я всегда попадаю в такое переживание, как растерянность. Я думаю, что многие из вас на первой трехдневке столкнулись с этим состоянием, и оно иной раз нас пугает. Нам кажется, что если мы растеряны, нам очень быстро надо мобилизоваться и очень быстро найти какой-то вектор, куда двигаться дальше. Нас так приучили. А растерянность, по сути дела, — это очень ресурсное состояние, потому что из него может родиться истинное желание, истинная потребность. Это такой путь к себе, но не очень простой.

И поэтому очень важно, чтобы рядом со мной был кто-то, кто может позаботиться обо мне в таком немножко распустившемся на первых этапах состоянии. И я смогу это делать в присутствии этого кого-то только в том случае, если для начала успею рассмотреть, понять, заметить этого человека. Поэтому терапевтические отношения начинаются с того, что, как есть выражение, мать появляется в глазах ребенка, нет отдельно матери и отдельно ребенка, мать появляется в глазах ребенка. Так, мне кажется, и терапевт появляется в глазах клиента. А клиентами мы тоже не рождаемся. Поэтому, когда мы впервые пробуем этот опыт, впервые обращаемся к психологу, впервые рискуем проявить интерес к тому, как устроен мой внутренний мир, очень хорошо, чтобы рядом был профессионал, который меня этому научит.

Дальше на человека перед нами начинает натягиваться образ. Иногда он натягивается плохо, а иногда как по маслу — как пойдет. Но в любом случае, независимо от усилий, которые мы прилагаем к этому процессу, получается одна и та же ситуация: мы перестаем видеть реального человека и, по сути дела, вроде бы оставаясь в контакте с другим человеком, уходим во внутренний феноменологический процесс. Потому что разговариваем с ним как с частью себя. И вот мы наделяем его какими-нибудь качествами и свойствами. Эти качества и свойства могут быть прекрасными: он самый мудрый, самый добрый, самый сексуальный, никто меня в этой жизни так не понимал, как этот человек, ни с кем мне не было так хорошо, как именно с ним. Вот, наконец, встреча всей моей жизни.

Но есть и другой разворот, не такой прекрасный: боже мой, где были мои глаза, как это чмо я мог выбрать, ну ведь и туповат, и страшноват, и вообще какую-то фигню говорит, и глуховат еще, и слеповат. Как же можно было так неудачно выбрать. И вы понимаете, что как первая прекрасная картинка, так и вторая, печально-ужасная, к реальности не имеют никакого отношения. Это то, что может происходить с клиентами.

Но, знаете ли, с терапевтами ведь тоже может происходить беда. Особенно когда мы осваиваем эту профессию, есть много волнений, и мне кажется, это очень нормально. Когда вы говорите на группах: «Я волнуюсь, когда иду к клиентам», — для меня это очень естественный процесс. Я не знаю, как можно не волноваться, если вы живой, чувствующий человек и делаете что-то новое. Да даже не впервые. Я, честно скажу, с утра тоже читаю лекцию не первый раз в жизни, но некоторое волнение все равно испытываю. Не такое, чтобы оно меня сносило, но некоторое волнение есть. Потому что это другой момент, эту лекцию я читаю впервые. И от волнения, конечно же, когда вы уже терапевт, добавляется еще и то, о чем Володя говорил: у вас уже много разных гипотез, мыслей, знаний. Вы уже наслушались, начитались. И очень сильный вызов — вместо того чтобы знакомиться, быстренько достать одну из подходящих концепций и идей и в ответ наградить ими вашего клиента.

И тогда появляются наши любимые спойлеры, про которые вы знаете: ко мне пришел шизоид, ко мне истеричка, а у меня пограничник, а у меня нарцисс. Знакомые вещи. Что в этот момент происходит? Это хороший сигнал для вас. Если вы себя ловите на том, что вам так хочется описывать вашего клиента, значит, что-то одно вы сильно увидели, а какая-то остальная часть его личности осталась для вас пока не проявлена. Можно, конечно, злиться на одно это увиденное, если оно вам не очень понравилось, а можно проявить любопытство к тому, что осталось пока неизвестным, не проявленным. Потому что, поверьте мне, не бывает так, что это все, чем обладает ваш клиент.

И даже если вам кажется, что единственное, что он умеет, — это пить из вас кровь, и для этого приехал на этот интенсив, что это его основная задача, то поверьте мне на слово: это не так. И даже если ваш контакт пока переживается вами именно таким образом, это говорит о том, что что-то еще происходит в душе этого человека. Что-то такое происходит, не от хорошей жизни он злится. Да и вы, терапевты, когда злимся на клиента, тоже хорошо бы это понимать. На самом деле клиент — это не главный человек в моей жизни. Это человек, который пришел, выбрал меня, пришел с интересом, у него есть любопытство, он хочет понять что-то про свою жизнь. И если мы злимся, то тоже хорошо понять, какая потребность за этим стоит.

Я вообще люблю эту идею, что мы иногда носимся со злостью. Вы же знаете, за что нас иногда боятся в гештальт-терапии. Сначала мы узнаем, что злость есть, и ужасно радуемся при этом. Потом начинаем ее пробовать, пихать во все места, которые подворачиваются, и люди начинают нас пугаться и говорить: вот ты попал в эту секту, теперь посмотри, на кого ты похож. И иногда мы застреваем на этой фазе. А ведь на самом деле злость — это энергия, это очень важное переживание. Если она поднимается, это очень хороший сигнал о чем-то. Но очень важно посмотреть, какая потребность стоит за злостью. Злость всегда вторична по своей природе. Я злюсь, потому что что-то уже нарушилось внутри меня. И для нас гораздо важнее выяснить, а что нарушилось. Вот это ключик к каким-то нашим потребностям, к восстановлению внутреннего комфорта.

Поэтому очень важно не проскакивать. Когда мы говорим понятие pre-contact, я уже говорила, что, говоря о сеттинге, мы говорим о двух вещах. Есть очень простые штуки: место для терапии, то, что клиент приходит к терапевту, а не наоборот. И это важно. Потому что терапевт в этом смысле должен почувствовать некоторую устойчивость. Если он будет приходить к клиенту, тогда у них очень велика вероятность поменяться местами. Смотрите: клиент живет в хорошем номере, и вам, может быть, очень симпатично у него работать. Но он-то у себя дома. И тогда всю работу по обживанию пространства делает не он, а вы.

Почему нельзя затягивать сессию или прерывать ее раньше времени? Потому что временная рамка — это как раз то, что дает нам возможность на нее опереться и почувствовать свою устойчивость. И мы можем по-разному обходиться с этим временем. Мы можем сидеть и молчать, например, но не покидаем это место. И даже если мы сидим и молчим какое-то количество времени, это тоже опыт, через который мы можем что-то про себя узнать.

Есть и динамическая составляющая: очень хочется торопиться и, например, сразу приносить терапевту какую-нибудь заготовку, привезенную из дома, чтобы уже на третьей трехдневке испытать массу инсайтов и чтобы какое-нибудь просветление на нас произошло. А не выйдет. Все равно процесс устроен так, что если мы проскочили этот этап знакомства, о котором я говорю, мы обязательно к нему вернемся. И очень хорошо, если вернемся. Мне кажется, это очень важно. Если вы, начиная вторую трехдневку, вдруг заметите, что уже разговариваете в четвертый раз с кем-то, но, похоже, так и не понимаете, с кем, плюньте на то, про что разговаривали, и вернитесь к этой задаче. Обнаружьте друг дружку. Это самое главное, что происходит.

В том смысле, что в любой технологии говорить — это когда вы пытаетесь решить фигуру без фона. А психотерапия, гештальт-терапия в частности, — это взаимоотношение фигуры и фона. Взаимоотношение текущей потребности нашего клиента на фоне описанной им вам жизни. И только в этой встрече между жизнью клиента, его личностью, контекстом, например временным, о котором Алла говорила, и текущей фигурой его потребности может найтись что-то хорошее.

И буквально скажу пару слов еще об одной форме отношений на интенсиве — это отношения терапевта и супервизора. На самом деле никаких особых, уникальных законов формирования этого контакта нет. Точно так же встреча этих двух людей начинается с того, что супервизору важно обнаружить перед собой терапевта, а терапевту — супервизора. И когда супервизор обнаруживает терапевта, хорошо бы, чтобы он заметил, что это другой человек. Это коллега. Это профессионал.