Гештальт-лекторий

Лекция из Гештальт-Лектория:

133. Тадыка Татьяна. Сытник Сергей. Творческое приспособление в быстро меняющемся мире. 12-я конференция. Киев. 2016.

О тексте

Данный текст является «сырой» транскрибированной версией данного аудио. Создан с использованием автоматизированных инструментов расшифровки, поэтому возможны неточности и ошибки. Текст предназначен исключительно для общего ознакомления с содержанием аудиозаписи и не заменяет оригинальное выступление. Обработанную с помощью ИИ лекцию вы можете прочитать по ссылке

Доброе утро, уважаемые коллеги! Сегодня у нас вторая лекция, мы, скорее всего, Николай Рыбакович, читать ее, и лекция называется «Творческое приспособление к быстроменяющимся медиа». Прежде чем начать, мне бы хотелось обратить ваше внимание на то, что творческое приспособление является одним из важнейших понятий гештальтерапии, которое во многом определяет сам подход. И творческое приспособление непосредственно связано, с одной стороны, с осознаванием, с другой стороны, с теорией поля, поскольку творческое приспособление подразумевает приспособление к окружению окружающей среде или ближайшему окружению, к ситуации, если хотите, в каждый данный момент мира. Соответственно, если это так, то творческое приспособление невозможно без осознавания себя в данный момент, своих ощущений, своих переживаний, своих потребностей и окружающей среды. Как она меняется, что с ней происходит, и затем уже наступает сопоставление возможностей и желаний, и происходит творческое приспособление. Наш мир очень быстро сейчас меняется. Все об этом говорят, и только ленивый не обращает на это внимание. Скорость изменения так велика, что считают, что мир меняется в геометрической прогрессии. То есть возрастает неопределенность, возрастает непредвиденность, возрастает быстротекучесть, и это сильно затрудняет творческое приспособление. Я бы, может быть, сказала, что не столько затрудняет, сколько на него ложится большая нагрузка. То есть как будто быть в очереди к приспособлению от всей этой заводовности процессов адаптации с учетом собственных потребностей, вот этой функции как будто бы нужно поспешить, как будто бы нужно напрячься для того, чтобы успеть за изменяющейся миром, за изменяющейся контекстом. И в этом месте появляется некоторый парадокс, некоторые ограничения, которые связаны вообще-то с биологией, с нашим телом, что мы живые организмы, и что для того, чтобы... мы не можем как механизм, серьезно улить свои функции, для того, чтобы что-то заметить, нам нужно остановиться. То есть для того, чтобы приспособиться, нам нужно что-то заметить, а для того, чтобы заметить, нужно остановиться немножко, чтобы дать тебе время, чтобы это случилось, случилось обнаружение, замечание, замечание внешних феноменов, да, и внутренних. И получается, если ты останавливаешься, резко повышается тревога, и ты не успеешь выпасть из какого-то потока, оказаться выброшенным, оказаться за бортом. На один датов невозможно приспособиться. Вот в этом я считаю парадокс. И это быстро меняющийся мир, к которому очень трудно приспособиться, поскольку трудно остановиться, породил следующее явление. Мир коммуницирует с людьми, с организмами, если угодно, не путем смыслов, а путем кода. Мир создает некоторые коды, которые обозначают смыслы, и не только обозначают смыслы, но и являются свидетельством принадлежности к определенной группе. Ну, например, раньше, если я носил швейцарские часы, это был код, что я принадлежу к определенной группе. Сейчас это уже не является кодом, потому что отличить китайские от швейцарских не можно. И поэтому их перестали носить. И вот так. Быстро меняющийся мир. И код, поскольку он кодирует не только принадлежность к определенной группе, но он кодирует и некоторую лояльность человека, он обозначает некоторый способ жизни, скажем так. И тогда человек оказывается быстро узнаваем, быстро категоризирован и распределен в определенную ячейку. То есть сразу понятно, как с ним иметь дело. Вот интересная штука такая по поводу кодов, да? Раньше узнавали друг друга по литературе. Что читал, да, ты Каркасана читал, не читал, да? На какие литературные произведения или нет я опирался? Интеллигенция по цветатам, по каким-то употреблениям, каких-то фразочек, сразу понимали друг друга. Вот сейчас эти коды поменялись, они другие. И часто, если ты говоришь с молодым человеком и употребляешь Маркса Прэша, а не Маркса Фрая, тебя не поймут. Это парадокс совершенно новых людей. Понимаете? Ну, немного таких вещей, которые действительно мир меняет, и нам правда нужно к нему приспосабливаться. И вот творческое приспособление – это, в общем, тот процесс, который обеспечивает нам функционирование нашей цели. То есть это процесс, а это то, что обеспечивает, как бы продуктом его деятельности является творческое приспособление. Ну, если оно более или менее здорово. Скажем так, вот в тех процессах, входящих в функцию услов, они тоже сейчас испытывают в каждой потребности давление за счет темпа изменений. Вот скажем так, если интроицирование какое-то время назад было ограничено родительской семьей, литературой, школой, какими-то близкими, значимыми людьми, да, в большей степени, то сейчас сюда вмешивается огромное количество средств массовой информации, телевидения, интернет и огромное количество технологий, которые развиваются. А опять-таки, ну, технологии влияния на сознание и ум. Вы это знаете, да, нейролингвистическое программирование, магнитология, социология, как это все влияет, как можно сделать, как изменить для целого поколения на какие-то события. И эти технологии работают. И получается, что это тоннель, где наши оказываются перегружены таким количеством интроектов и знаний, которые являются опосредованными. Это не наши знания. Это то, что нам сказали о нами. О том, что где-то вот... Ну, задумайтесь. Нам говорят, что где-то взорвался вулкан. Вы понимаете, вы это воспринимаете как то, что где-то... Ну, если задуматься, вы не знаете. Может, кому-то захотелось порадовать нас таким событием. И вулкан нигде не взрывался, потому что вас там не было. То есть вся информация практически, кроме той конкретной, которая вокруг нас находится, она опосредованная. Правда? И ее просто такое количество, что перепроверить все эти вещи мы не в состоянии. Нам приходится как-то этим обращаться. То есть это тоннель, где... Оказывается, видно за много времени. Никогда-то же раньше было легче с этим разбираться. Сейчас в терапии это гораздо сложнее. Так? И это быстро меняющийся мир, которому очень трудно приспособиться, поскольку трудно остановиться, породил следующее явление. Мир коммуницирует с людьми, с организмами, если угодно, не путем смыслов, а путем кода. Мир создает некоторые коды, которые обозначают смыслы, и не только обозначают смыслы, но и являются свидетельством принадлежности к определенной группе. Ну, например, раньше, если я носил швейцарские часы, это был код, что я принадлежу к определенной группе. Сейчас это уже не является кодом, потому что отличить китайские от швейцарских невозможно. И поэтому их перестали носить. И вот так. Быстро меняющийся мир. И код, поскольку он кодирует не только принадлежность к определенной группе, но он кодирует и некоторую лояльность человека, он обозначает некоторый способ жизни, скажем так. И тогда человек оказывается быстро узнаваем, быстро категоризирован и распределен в определенную ячейку. То есть сразу понятно, как с ним иметь дело. Вот интересная штука такая по поводу кодов, да? Раньше узнавали друг друга по литературе. Что читал, да, ты Каркасана читал, не читал, да? На какие литературные произведения или нет я опирался? Интеллигенция по цветатам, по каким-то употреблениям, каких-то фразочек, сразу понимали друг друга. Вот сейчас эти коды поменялись, они другие. И часто, если ты говоришь с молодым человеком и употребляешь Маркса Прэша, а не Маркса Фрая, тебя не поймут. Это парадокс совершенно новых людей. Понимаете? Ну, немного таких вещей, которые действительно мир меняет, и нам правда нужно к нему приспосабливаться. И вот творческое приспособление – это, в общем, тот процесс, который обеспечивает нам функционирование нашей цели. То есть это процесс, а это то, что обеспечивает, как бы продуктом его деятельности является творческое приспособление. Ну, если оно более или менее здорово. Скажем так, вот в тех процессах, входящих в функцию услов, они тоже сейчас испытывают в каждой потребности давление за счет темпа изменений. Вот скажем так, если интроицирование какое-то время назад было ограничено родительской семьей, литературой, школой, какими-то близкими, значимыми людьми, да, в большей степени, то сейчас сюда вмешивается огромное количество средств массовой информации, телевидения, интернет и огромное количество технологий, которые развиваются. А опять-таки А во время выбора квартир, которую они хотят снять вместе, они простудились, у них вопрос. И это реальное переживание. Она пришла слезах, она плачет, она в отчаянии, она в потере и утрате. Ему тоже интересно выбирать стратегию терапии с таким человеком. Здесь тоже творчество определенное. С чем работать? С реальными переживаниями или с попыткой раскрыть ее глаза на то, что ничего этого нет? Ну как же, ничего этого нет, а переживание есть. Тоже вызов для терапевта, тоже интересный опыт, как этим обращаться. И вот эта функция, которая несет ответственность за румпу. И ответственность за румпу, конечно, затруднена у людей. Затруднена тем, что тестирование реальности очень тяжело случается. Во-первых, потому что реальность быстро изменяется, во-вторых, потому что она изменяется виртуальной реальностью или опосредованным каким-то знанием. И тогда чувства случаются не вырастают из ощущений, они не имеют организмического характера, а они возникают по поводу мыслей или по поводу информации. И затрагивают организм. И затрагивают организм. И тогда чувства привнесены извне рекламы, привнесены извне событий, например, зариковыми сообщениями или еще чем-либо, которое несет высокий эмоциональный обязатель. И тогда возникает вопрос, могу ли я по этим чувствам, которые случились, несут ли они маркировочную функцию, маркируют ли они мою потребность или нет. Или может быть они уже утратили эту маркировку. И это тоже такой вопрос, который требует ответа и требует разрешения. Но тем не менее тестирование реальности важный процесс. И как бы то ни было, человек все равно живет в реальности. И там, где находится его тело, по крайней мере. Он приходит домой, он ложится в кровать, он спит в определенном месте в определенное время. И вот эта часть организмическая, те реакции, та информация, которую несет организм человеку, и та информация, которая поступает извне, часто конкурируют или взаимно исключаются. И это тоже затрудняет выбор и тоже затрудняет тестирование реальности. И получается, что звучит все как-то безнадежно, как будто бы мы тонем, как будто бы мы начинаем исчезать как биологические существа. И все больше и больше начинаем проявляться как очень зависимые от средств цивилизации каких-то организмов, непонятно какие. Как будто бы наше животное начало сейчас, но оно органичным оказывается очень. И слава Богу, за счет того, что это единственное, в чем может жить наша небиологическая сущность, наша социальная, то мы вынуждены поддерживать жизнь в наших телах. Иначе все остальное, ну просто в психике жизни не существует, по крайней мере никто не видел. У нас психика есть у покойника, но проверить трудно, как не удается. И тогда получается такая ситуация, что новорожденный младенец, который только родился, он уже в устаревшем организме. Ну чистая биология, да? Ну потому что устаревает каждую минуту. Это только один раз начал движение. Вот я о чем, наверное, хотела сказать. Одно из важных концепций, ну в дичайшей терапии, это толерантность к неопределенности. И вот мне кажется, что вот это некоторое замедление и некоторая способность что-то пропустить за чем-то, не успеть и остаться вне какого-то потока, вот толерантность к этой остановке, это то, что помогает обнаружить себя как биологически живую сущность. И вот задача, ну в общем, дичайшей терапии, она как раз похожа в этом. И тогда мне кажется, что вот философия дичайшей терапии, это последний островок, вот я сейчас так подробно говорю, последний островок биологического существования человека. Вот образ такой родился, мы вот с Сережей вчера говорили вечером, вот как будто бы солнышко подогревает воду и в ней плавает льдина. И по мере того, как греется вода, эта льдинка становится меньше, меньше, меньше. Ну очень не хочется, чтобы она растала совсем, растаяла, да? И исчезла. Ну как будто скорость изменения в мире, скорость новшеств, скорость замены наших человеческих функций, функций механизмов, да, она настолько больше человеческих возможностей, что стараться угнаться за этим с помощью творческого приспособления, мне кажется, ну такое, знаете, утомительное старание, вот угнаться. А вот воспользоваться творческим приспособлением как возможностью остановиться, от чего-то отказаться, делать выбор отвержения, заметить, что в мире еще столько всего и всегда было, столько всего, чтобы не в состоянии понять, увидеть, заметить. Да и есть люди, которые просто бесконечно ездят и смотрят на всякие-то достопримечательности, архитектурные, там, природные и так далее. Но мне кажется, я уверен, у них есть чувство, что они посмотрят все. Понимаете? Ну все интересные места на планете, какие только есть. Все равно какая-то часть останется, останется, в общем, для них неизвестной. И тогда, может быть, появляется возможность, ну, не так суетиться. Вот там на 10 достопримечательностей меньше, на 10 больше. Все равно же все. И как будто бы это не так парад. Не тоже про достопримечательности, а еще о очень многом другом. И никогда не смогу прочесть все хорошие книги. Я никогда не смогу встретиться со всеми хорошими людьми или плохими людьми. Для меня очень многое в этой жизни останется неизведанным пятном. И я какой-то из этой жизни, не зная этого, вот как бы научиться к этому отнестись, без тревоги, в ситуации осознанного выбора отвержения. Может быть, будет чуть-чуть меньше суеты. Может быть, лучше будет удаваться находить контакты с собой. Сережа, я много говорю. Таким образом, в этой ситуации, в обществе потребления, отказ оказывается более значим, чем согласие. Ну, то есть, возможность отказаться, это значит, что я труднее, она значительно труднее, чем возможность согласиться. И если я эту способность отказываться культивирую, то есть, тогда я сохраняю, есть возможность сохранить собственную индивидуальность. Если я соглашаюсь, то тогда возможность сохранить собственную индивидуальность уменьшается с каждым согласием. И вот это... Это если они отдельны. Вот смотри, если мы на что-то соглашаемся, значит, что-то мы отвергаем. Выбор отвержения — это же единый процесс, да? Просто иногда нам кажется, мы не можем сделать выбор, решиться на то или на это. А одной смыслу мы не можем ничего, ни от чего отказаться. Ты об этом говорил? Ну, я просто слушаю. Если бы можно было отказаться, то все хорошо. То тогда получается, что у нас есть возможности, и есть место, есть куда принять то, что нам годится, а не то, что нам предлагают. То есть, я делаю выбор самостоятельно, а не заменяю бы дело. И вот этот отказ, он приводит к тому, что пространство для выбора увеличивается. И пространство выбора увеличивается, и есть возможность осознавать, осознавать, что мне нужно, что я хочу, и так далее. Но отказ, оказывается, это действительно одновременно существует. Но если раньше говорили о том, что выбор начинается с согласия, то на сегодня актуально выбор начинается с отказа. Отказа. Отказ это первый шаг. Затем возможность остановиться, посмотреть на ту место, которая у меня образовалась, и тогда решить, нужно ли заполнять это место тем, что мне предлагают или нет. У нас остается не так много времени до конца. Я хотела, наверное, сказать о том, что если говорить о творческом приспособлении, о гештальтерапии, о нашей профессии, о какой-то гибкой ходите миссии, вот я боюсь пахотных слов, но в общем, мне кажется, что гештальт студенты, терапевты, супервизоры, просто интересующиеся, это люди, которых еще пока интересует их биологическое существование. Они мечтают о счастье, причем их мечты похожи пока объемные. Это не счастье достижения, это не счастье успех. Это что-то более всеобъемлющее, туда входит и практическая зона, да, про любовь, про принадлежность, да, это и про признание, и про безопасность. Вот мне кажется, что идея целых функций, целых, она гармонизирует как будто бы существование человека. И мы носители этого знания, этого умения. И хорошо бы нам на него опираться, не вовлекаться в нарциссические процессы очень сильно, да, а больше отдавать внимание процессам безопасности, да, автономления, фуно-координатности, неопределенности, покоя, наблюдения за внешним миром. И мне кажется, мы этим и занимаемся, и я думаю, что слава нам. Мне кажется, что мы можем немножко, не будем меня заломоничить, или планы строить, да, но немножко вообще понимать Спасибо, это тоже важно знать. А по поводу мест, которые можно сделать, если разгреть? Если вы случайно 4 жилье, то можно бесплатно. Ну вот, правда, то есть все-таки можно объездить все места на планете, но виртуально. То есть видео в твоем торговле, ну это все досмотреть. Знаете, и, наверное, это тоже выбор, который возможен. Но обычно люди к нам приходят тогда, когда что-то их начинает в этом беспокоить, когда они начинают испытывать дефицит. А дефицит, как правило, они начинают испытывать именно по этой биологической части жизни, непротической части жизни. И вот тут мы на твоей творчестве приспособлены. Мы можем оказаться им в поддержку. Можно размышления, мнение про то, как все-таки начинается нереальный контакт. Телефонный разговор, который вы получили, это ведь тоже, ну, и тела нету там. Конечно, это тоже контакты, правда, нельзя все доводить до маразма, что это, ну, правда, не очень реальный. Я вижу образ. И я достраиваю, я слышу, с вами работает мой инженер, я все понимаю, у меня какой-то образ этого человека в моем внутреннем мире есть. Ну, если это незнакомый мне человек. И у меня есть какое-то отношение к этому человеку. И я реагирую на него как на реального. И отдаю себе отчет, что если бы мы говорили с глазу на глаз, наш разговор, может быть, был бы другим. Это как терапия пускай. Это возможно. Но ничего невозможно поделать с тем, что я не слышу, как этот человек, не чувствую, как этот человек пахнет. Я не вижу все его тело. Как правило, я вижу вот такую его часть. Я никак не влияю там по квартире, где видит этот человек, может пройти кто-то из его родственников, который данила несерьезное движение. Ну, то есть, я понимаю, что это контакт, но я понимаю, что он ограниченный. И исходя из теории поля, если бы мы все это ощущали друг о друге, он бы тоже меня видел в ограниченном виде. Мои реакции, мои интервенции, его потребности в этом контакте были бы другие. Они бы были как-то изменены. Поэтому терапия постольку возможна, но вы понимаете, это отдельная ситуация. И никогда же ничего нельзя проверить. Потому что даже живьем, когда мы работаем с человеком, сопрогладительного наклонения нет. В другой момент, если бы мы встретились через 2 часа, не в 11 утра, а в 18 дня. И за эти 2 часа я что-то пережила, и какой-то форум у меня, и у него. А проверить нельзя. Вот зона неопределенности это самое прекрасное, что мы можем как терапевты быть толерантными в зоне неопределенности. Вот. Ну, может, достаточно? Да.

Приглашаю присоединиться к моему каналу «Заметки группового терапевта» в Телеграм или MAX

Получить мою
консультацию