Гештальт-лекторий

Лекция из Гештальт-Лектория:

136. Кадышева Ольга . Газо Лариса. Скрытые ресурсы в работе с психологической травмой. Харьковская конференция. Харьков. 2016.

скачать mp3

О тексте

Данный текст является «сырой» транскрибированной версией данного аудио. Создан с использованием автоматизированных инструментов расшифровки, поэтому возможны неточности и ошибки. Текст предназначен исключительно для общего ознакомления с содержанием аудиозаписи и не заменяет оригинальное выступление. Обработанную с помощью ИИ лекцию вы можете прочитать по ссылке

Травма — это очень интересный, очень сразу проконкурировать с предыдущей коллегой, работа странной. Господи, кто об этом не слышал и что еще об этом неизвестно. То есть совсем неинтересная тема. Так случилось, что с Ларисой и Катей мы представляем команду кризисных психологов, которые уже на протяжении почти двух лет оказывают помощь людям, которые принесли, которые не были в этом событии. И мы хотели бы сфокусироваться сейчас именно на тех процессах, которые происходят в психотерапевтах. С чем, какими переживаниями встречаются психотерапевты в работе с травмой. И, в частности, мотивация, скрытые ресурсы и неизбежное вознаграждение в случае экологичности процесса, о котором мы хотели бы поговорить. Я хотела бы сказать, что я хотела бы представить. Здравствуйте, меня зовут Катерина Черепова. Ну что, тема правды изъезжена. Однако, когда вспоминаю, что когда все это началось, тема травмы, которая раздевала на фоне войны, которая пришла в нашу страну, я ехала в Харьков и думала, что точно не буду волонтерить с этими претелями. Точно в травмы я не пойду. Но, тем не менее, в команде Оли Кадышевой я уже почти два года. И как-то мы обсуждали, что наша команда устояла и что-то вдохновляет идти дальше. И я бы хотела поговорить про какое-то удовольствие. Во-первых, что вами работа с травмой, а во-вторых, что помогает удерживаться там. Потому что мы удерживаемся и выглядим достаточно неплохо, живые и здоровые. Точно благодаря какой-то энергии и удовольствию, которое мы получаем в нашей работе. Так что приходите, будем делиться. Я бы хотела не еще как-то теологию, но как психологическая терапевта, когда он работает, по отношению к самому себе, когда он работает в травме. Что помогает терапевту удерживаться, что помогает терапевту сохранять себя в работе с травмирующими. С травмированным клиентом сталкиваясь с травмирующими. И мы готовы поделиться своим опытом. И было бы очень здорово, если бы наши размышления развивались на этой теме. Спасибо. У нас произошел достаточно интересный, содержательный, глубокий и продолжительный опыт. В общем-то он продолжается. Когда довольно долго нам приходилось, нам всем периодически и быть в каких-то не очень, я бы сказала, человеческих условиях. И работать с людьми, которые находились в состоянии острой травмы. Но мне самой приходилось, например, работать с посттравматическим стрессовым расстройством, когда травма уже застарелая. Я думаю, что это очень отличает деятельность от работы с острой травмой или с какой-то травмой, которая достаточно глубоко вытеснена. Саша, ты, конечно, повырезаешь всякие там кусочки паузы, потому что я пока разгонюсь. Я очень на тебя рассчитываю. И в силу того, что мы сейчас выслушали лекцию о самосохранении гештальтерапевта, как раз там немного не хватало тех подробностей, которые происходят в процессе общения психотерапевта с человеком в состоянии острой травмы. И насколько важно знать, от чего же нам стоит самосохраняться и каким образом. В общем, это все вступление мне не нравится, Саша, ты вырежешь. Блин, у меня включается сразу же рефлексия. Да, на самом деле было бы очень важно и интересно поделиться опытом в работе с людьми в состоянии острой травмы. И здесь добавляются еще некоторые аспекты, которые не были упомянуты в сегодняшней лекции по самосохранению гештальтерапевта. Вот это такое какое-то вступление, которое хотелось бы сделать. И мы довольно долго все втроем находимся в этом процессе общения с людьми в состоянии острой травмы. Или какое-то наложение одной травмы на другую, когда невозможно обрести стабильность, расслабиться и накопить какие-то новые ресурсы, где необходимо постоянно находиться в состоянии дефицита ресурсов. И, как известно из теории работы с психологической травмой, люди, которые соприкасаются с травматиками, специалисты, те, кто занимаются помощью пострадавшим, оказываются обожжены теми же самыми процессами. И мы так или иначе на себе испытываем влияние всех симптомов психологической травмы, на себе каким-то образом их можем прочувствовать. И нам важно поделиться тем, как мы обходились этим тоже травмирующим опытом. Кто готов что-нибудь сказать? Катюш, может ты? Ты у нас уникальная. В плане того, что тебе пришлось пережить два параллельных процесса. Один процесс – какой-то собственный травматический опыт. И в то же время ты оказалась очень несменимым специалистом, как кризисный психолог. И, наверное, я думаю, с чего бы начать. Если с клиентского опыта, то, скажем так, до переезда в Харьков у меня было за плечами 7 лет работы в кризисной службе. Но сейчас с удивлением понимаю, что за эти два года работы в команде Оли как-то у меня вскоре не изменилось отношение и к травме, и к себе как к кризисным специалистам. А, как я уже говорила на презентации, когда я ехала в Харьков, я точно понимала, что с травмой встречаться не готова через людей, и идти туда не хотела. Потому что было много опасения пораниться еще больше. То есть была информация, был опыт, что травма – это опасно. Тем более я подозревала, что у меня как-то не очень там все хорошо. Но тем не менее я пришла, помню, что пришла как клиент на группу поддержки. И тогда я помню, что для меня было ресурсом, ну вообще прийти. Прийти, когда стыдно. Но прийти – это уже как-то признать. Я пришла психолог, терапевт, который сертифицировался еще в девятом году, который в Горловке там имел какую-то базу клиентов, опыта. А тут прийти, ну даже не в сообщество гештальтистов, а прийти рядом с простыми смертными, простите за выражение. Сесть с ними в круг. Но там было очень много стыда, связанное с этой уязвимостью и травмированностью моей. И мне тогда что помогло? Это какое-то стремление к красоте, что ли. Когда готовились к этой съемке, мы прихорашивались, и я вдруг подумала, что в работе с травмой, что мне помогает и как клиенту, и как терапевту, это какое-то красота. Видение этой травмы, красоты как этой травмы, вот правда, во всем этом ужасе, там же много всякого, может быть, и кошмар, и отчаяние, и отвращение, разглядеть что-то прекрасное. И вот я же говорю, у меня какой-то мороз по коже. И тогда я шла, мне было очень стыдно, сложно. Я помню, что я очень собиралась, не особо нечего было одеть, потому что мы выезжали с такими, что можно было взять, еще тогда мы не присылали вещи. Я очень прихорашиваюсь. И это было настолько важно, и вот именно эта возможность как-то прихорошиться, потратить время возле зеркала, найти этот каблук, как-то прийти. Потом я пришла и поняла, что это не совсем стена. Но тем не менее, мне это было важно, чтобы зайти. И я за это держалась, и люди как-то похвалило, и это тогда было для меня ресурсом. Тема красоты и удовольствия. Катюш, я как раз вспоминаю, когда ты пришла, я тебя первый раз увидела, узнала, что мы коллеги, я увидела юную девушку. Ты была в клетчатой юбочке, коротенькой, в простую какой-то футболочке. Я тебя очень хорошо запомнила, ты была изящна, прекрасна. И ты испытывала тогда очень сложные чувства, но переживала ты их очень красиво. Я не помню, что я тебе говорила, мне даже интересно, что ты скажешь. Образ твой я очень хорошо запомнила. Если можно, я... Конечно, давай. Я как-то много слушаю про красоту, и поймала себя на ощущение, что когда начинала работать на свадьбе Харьков с кризисным психологом, я наоборот полностью забыла о том, что я женщина. То есть я приходила в каких-то самых простых штанах, в какой-то самой простой футболке, и я практически не пользовалась там ни косметикой, ничего. Мне казалось, что я красивая и не проживающая сейчас переезд, бомбежки, весь этот ужас войны, буду каким-то лишним напоминанием людям о том, что их прежняя жизнь потеряна. И мне как будто бы хотелось таким странным, жопным, простите, способом приблизиться к своим клиентам, показать, Я тебя вижу, есть еще это, у меня точно это есть. Но здесь для меня в чем всегда была засада, как для психолога, но это такая очень тонкая грань. В какой дозировке и в какой точке терапии или общения с клиентом это можно показать? Потому что правда бывали такие случаи, когда это бы не было ресурсным. И тогда я могу не говорить клиенту, что ой, слушай, ну я тоже переселенка, ну как ты не можешь помыть себе работу? А я нашла, для меня наоборот это. Естественно, это ему не говорю, потому что я понимаю, что это травматично для него. Но в этом нет смысла. Но я это знаю про себя. И вот это знание, это все равно какая-то энергетика, которая есть в нашем контакте. Я могу не говорить ему, что эй, посмотри на меня, я тоже переселенка. Но у меня тоже есть там все эти чувства. Но я как-то справилась. С ними возможно справляться. Иногда это не нужно говорить, потому что клиент это не услышит. Он еще не готов. Но если я это знаю, и если я себе это могу сказать, то это уже чувствуется в поле, так сказать. Получается, это вопрос, что я должна сама, как терапевт, я должна сама идти иметь какое-то видение внутреннее, какое-то опору иметь, чтобы эту ситуацию отразить клиенту. То есть, допустим, есть травма, это или нет травмы, неважно. Если бы не было травмы, я все равно уверена в том внутреннем, что возможно найти ресурсы. Если бы у меня была травма, как у терапевта, я еще могу это подтвердить на собственном опыте. Но по сути неважно, была травма или нет у терапевта. Большому счету я вам скажу, мы все имеем травматический опыт. Мы бы не пришли в этот мир первое. У нас тут идет за стеночкой мастер-класс по родам. Мы все по факту рождения и бытия имели травматический опыт. Даже если кого-то вырезали из матки собственной мамы, все равно это очень травмирующее событие, слишком резкий переход. Просто это в глубинных слоях нашей памяти находится. И в работе с травмой в процессе дебрифинга, когда ты приходила, важно было видеть отражение этого какого-то первичного травматического опыта, его присутствия в ретравматизации. Потому что так или иначе, попадая в ситуацию психотравмирующих событий, начинает фонить наши какие-то воспоминания. И в этом тоже есть очень важный опыт дотянуться до этой глубинной памяти, которая у нас есть, и она хранит очень много энергии. На самом деле это уже подошли к какому-то еще одному глубинному ресурсу в работе с травмой. Эта энергия начинает опять подниматься, и переживание этого сопровождается очень сильным страхом, очень высоким уровнем тревоги, непонятной, какой-то еще дополнительной тревоги, которая фонит просто из этого прошлого опыта. Это у терапевта тоже. Мы же находимся в одном поле. Я понимаю, что я сейчас не об этом, наверное, говорю. Просто сам факт, что страх – это энергия, а энергия – это ресурс. Само знание об этом. И это же просто сейчас не мой страх, но он фонит у клиента, и у меня ведь тоже фонит. Но я сейчас нахожусь в другом состоянии. Все-таки, как мы говорили, у нас была наша какая-то основа жизни, стабильность, на которую можно было опираться. И в то же время можно было себе позволить это пережить. И если я могу это пережить, я могу быть опорой в этом плане для клиента. Теоретически, мне не понятно. Я поняла, что ты сейчас не об этом, наверное. Просто сам факт, что страх – это энергия, а энергия – это ресурс. Если говорить о… Я вернусь все равно. Если говорить о том, что в процессе работы с клиентом поднимаются мои страхи, мои травмы, вот именно все равно это с ужасом и страхом, то как с этим обойтись? Ты имеешь в виду прямо в сессии? Прямо в работе? Сейчас это происходит. Можно признаться в своих чувствах? Да, мне страшно. Ты знаешь, мне сейчас страшно. Ну, это как раз была базовая наша делительность чувствами. Но это, правда, дает возможность и мне слегка отреагировать, и, по крайней мере, признать ее, что да, ты знаешь, мне сейчас очень страшно. У меня сейчас желание сбризнуть вообще отсюда, с этой планеты, а желательно на Марс, а может быть, еще куда-нибудь подальше. И тогда это дает возможность и клиенту свою энергию не запихивать куда-то. И тогда мы не остаемся поддержаны. Самосохраниться, но остаться живой. Потому что если мы пугаемся и подавляем этот страх, раз-раз ее куда-то, и вот такие мы сидим, не дышим, в латах железные, и вот слушаем клиента, что-то вещаем от головы, а в итоге и клиенту худше, и нам что-то хуже и хуже становится прямо тут на столе. Это про какое-то умерщвление себя. И как только я... Здесь хорошо бы, чтобы этот опыт был, проживание этого страха в контакте с ним. Если этот опыт есть, ну как в этом мультике «Давай бояться вместе». Давай бояться вместе. Я тоже, клиенты иногда говорят, но я не буду рассказывать, там очень страшно, там очень страшно, ты этого не выдержишь. И тогда я говорю, я точно напугаюсь этого, но мы будем бояться вместе. Я обещаю, что я не уйду от тебя. Мы будем бояться вместе. Если можно, дурацкий вопрос, если у меня нет ресурса, чтобы встретиться с этим ужасом, который... Это очень важный вопрос. Это как раз не дурацкий, он как раз очень нужен. Я уверена, я никогда не слушаю, но я уверена, что я не могу слушать про насилие над детьми. Про насилие над детьми. Это невозможно. Я не смогу с этим встретиться, и точно это знаю. Спасибо большое за этот вопрос, потому что он очень важен. И именно в чем еще большой ресурс в кризисной работе? Это командная работа. Это то, что вы сказали, можно в сессии проговаривать, не страшно. Можно идти на супервизию, и можно получать поддержку от команды. Наша способность самосохраняться в этих условиях, она во многом была еще обеспечена командной работой. И один человек мог сказать, я не могу работать с темой потери детей. Я не пойду, кто возьмется? Значит, я не могу работать вообще с темой потери сейчас. Или я сейчас устала, или даже человек не говорит о себе что-то, но те, кто наблюдает, другие участники этого процесса, могут сказать, слушай, тебе нужно отдохнуть. Побудь дома, побудь с семьей. Или как-то позаботиться прямо на месте. В этом плане это очень важный ресурс. Тут мы можем говорить не только о нашей команде, а вообще о том, что в профессиональной деятельности очень важно сообщество, коллегиальность. Это те профессиональные принципы, которые прописаны в кодексе психолога. И это то, на что я начинала всю эту деятельность, с того, что профессиональная этика, кодекс психолога и все такие кодексы гуманитарных организаций, они действительно не случайно существуют и давали очень важную поддержку. И вся наша деятельность была организована именно как коллегиальная, с возможностью получить поддержку у коллег, и терапию, и супервизию, и групповые супервизии, обмен опытом. И это было регулярно и обязательно. Вот именно системный подход, он и говорит о возможности быть в этой профессии. Я бы еще хотела... Можно, Мишка, да? Подсуждал, что... Я просто переживаю вопрос. Я просто сейчас слышу то, что ты говоришь, что интересно. Я не могу сталкиваться с темой насилия, не могу сталкиваться с темой потери. Мы говорим тут про ресурс. Мне кажется, что это уже там, потому что не о точке, что возникает, а несколько. Прикольно, а как многие? Получается, я не могу сталкиваться, потому что здесь есть какое-то чувство, которое мне созовут, или там правда такой интенсивный страх в чистом виде. Просто я сейчас слышал тему, о которой ты говоришь, и думаю, с чем я не могу сталкиваться. И что для меня наиболее непрямоносимое – это не страх. Где-то обращение. Но когда мы выходим обращение, здесь становится спокойнее. Больше всего это как раз для меня непрямоносимое – это сочувствие. То есть мне так много в этом месте, что... Своего? Своего. У меня даже что-то с этим еще как-то... Мне правда интересно, вот эту скульптуру разложить вот этих непрямоносимости в этом месте. Для меня это про осознание процесса. Когда я начинаю что-то осознавать а как ты себе это представляешь, а как это возможно пережить эти составляющие не как сумму чего-то непереносимого страшного, когда даже невозможно взглянуть в эту сторону, а как вполне переносимые отдельные составляющие. Если я в состоянии это сделать с собой, то я в состоянии оставаться рядом с клиентом, когда для него в травме все сливается в одно непереносимо. И когда вместе с клиентом мы можем исследовать. Если я в состоянии это сделать с собой, мы с клиентом можем исследовать, с чем он сейчас сталкивается. С отвращением, с стыдом, с виной, еще с чем-то. И когда вот это огромное целое становится вот этим вот дробленным, ну в этом месте всегда как-то становится легче. Места становится внятнее, и в нем можно находиться, и в нем можно жить. Потому что я понимаю, что злюсь я. Причем важно кому это все. Злюсь я туда. Вот это. Боюсь того же, допустим, кого же злюсь. Все чувства вот здесь есть. Мы сейчас немножко спешим, да, и ты задаешь очень важные вопросы. И здесь очень большой класс всего поднимается. И опять же, надо понимать, что в состоянии переживания травмы, да, психотравмирующих событий, возникает регресс. Этот регресс глубокий. Он идет вплоть до младенческого периода, когда весь мир слит в какой-то огромный вообще, какой-то неясный образ, который вызывает ужас. И это не просто страх, это ужас. И противоположное ему переживание, да, это гнев. Это не просто злость, это гнев. И ребенок, который кричит, он кричит от гнева, младенец. И от непереносимости, давления этих вот неясных образов мира он защищается сном. И это как бы либо полной там опекой, поддержкой матери, родителя, вот, и как-то я вот училась всю жизнь. У меня вот такая была склонность и огромное уважение к людям с опытом, к пожилым людям, к старикам. Я много с бабушкой своей общалась и мне было интересно узнавать о ее каких-то жизненных историях. И здесь, когда люди делятся этим, для меня это тоже ценно. И это искренне. Вот я впитываю как уже опыт, ставший еще и моим. Ну, потому что я могу рассказать огромное количество невероятных историй, на базе которых можно было бы писать сценарии для бестселлеров, для каких-то там фильмов ужасов, фантастических, мистических, сюрреалистических. И это меня лично наполняет. Это тоже для меня очень значимый ресурс. Я услышала из первых уст, я не прочитала в книжке от какого-то известного писателя. Да, когда вот... Как бы что-то критич хочется. Пошути. Сказать. Да, поздравить тебя очень ценно. А вы не знаете, кому-то было бы в промежуточной ситуации или ногу сломало? Вот это еще как-то такой опыт. Миша, это можно я пошучу? Конечно, в данном случае не очень восхищаться, например, на встрече со совершенным насилием. О, Господи, конечно, есть ситуации, когда нечего восхищаться. Но всегда есть место каким-то еще чувствам. Тогда правда как-то хорошо было бы обнаружить, что, собственно говоря, есть у меня к этому человеку. Возвращение. Все чувства, которые связанные. Совершенно насилие. Господи, конечно, есть ситуации, когда нечего восхищаться. Но всегда есть место каким-то еще чувствам. Тогда правда как-то хорошо было бы обнаружить, что, собственно говоря, есть у меня к этому человеку. Возвращение. Все чувства, которые связанные. Совершенно насилие. Нет, смотри, мне кажется, важно что-то. Как я это вижу. Когда человек совершает насилие, я испытываю отвращение. Я испытываю отвращение не к самому человеку. Я испытываю отвращение к тому, что он сделал. К насилию. К факту насилия. Я в этом месте отвергаю не своего клиента. Я отвергаю действия. И тогда мне важно увидеть, что происходило с этим человеком. Почему это сложилось так? Как это организовано было в его жизни? Можешь ты видеть человека шире, чем просто как насильника, грубо говоря. Что-то увидеть с другой стороны. Здесь хотелось бы добавить, но не про насилие. Вот у нас в рамках проекта мы ездим по работая с переселенцами. Как они называются? Места временного поселения. И работая с ними, у меня частенько возникает чувство по поводу их жертвенного поведения. Когда они говорят, что все экономика. И здесь я сталкиваюсь, у меня это сама переселенка. У меня есть какое-то, может что-то похожее на отвращение. И здесь я понимала, что очень важно, особенно когда это стабильные встречи, уметь найти приемлемую форму, чтобы разместить это отвращение. И тогда оно ресурсное как для меня, так и для клиента. То есть если я им скажу, ну вы лузеры. Ну вы заняты. Запололась я уже к этой мите. Вот, это как бы нет. Ну ближе, сколько можно? Но с другой стороны, если я могу как-то подобрать слова, и найти какое-то все-таки сочувствие, что жаль мне в этом. Ну вот понимание, грубо говоря, как это произошло. И сказать, что ну да, ну вот как-то жалко. Или там, слушай, ну правда злюсь на тебя, что вот столько в тебе ресурсов, но вот ты столько рассказываешь про твой способ жизни, и вот что как-то в этом зависаешь. Ну правда как-то грустно. И как-то хочется тебе это... Ну вот да, тут хочется как раз сказать, что это продолжение темы насилия, потому что ведь многие люди, занимаясь самопожертвованием, самоограничением, на самом деле насилуют себя. То есть это какая-то аутоагрессия, если нет возможности разместить агрессию вовне, и кстати, часто непонятно, на кого злиться, а злость есть. И происходит вот эта аутоагрессия. И форма, да, она очень важна в данной ситуации. Но я могу привести пример, возвращаясь опять к теме красоты. Послушай, ну ты же такая красивая женщина. У тебя дочка. Это вот реальная история. И как ты думаешь, какая ей нужна мама? Если ты заботишься о дочке, то что для нее важно на самом деле? Чтобы мама была красивая? Или, так сказать, неухоженная какая-нибудь? Конечно, красивая. Ведь ты же красивая женщина. А как же ты забываешь о себе? Ведь хотя бы ради дочери. Ведь хотя бы ради дочки, ведь важно заботиться о своей красоте. И я могу поставить очень жесткие условия. Мы с тобой в следующий раз увидимся, но только при одном условии. Ты приведешь себя в порядок. Ты снимешь эти черные вещи, подыщешь что-нибудь другое, но приведешь в порядок волосы, и мы с тобой обязательно увидимся. Я хочу видеть твою красоту. Это обязательные условия. И иногда такие жесткие вещи, но это такая форма, которая помогает человеку. Это какой-то такой импульс, энергия от меня, которая человек нуждается. Напоминание. Правда, я согласен, что это хорошо, потому что я сам забываю, что я превращаюсь в себя. Да. Когда это чувство вообще в теле все исправляется, то может появиться любой тогда, это начинается защита, чтобы не быть жертвой, не быть полубуржуем, полуживым, когда люди забывают. Но я как... Все, что сказали люди, это определение. Да. Я тоже переживаю. Но вот это все, что происходит. Ну вот произошла слишком, а были слишком, да, никаких. Нет. Я всегда это чувствую, когда это можно сделать. И я вначале размягчу как-то, как. И такой человек, ой, я же красивая женщина. И это видно, как такое воспоминание о себе, вдруг такой взгляд в себя, такой какой-то скрытый немножечко в уголках улыбкой, аж неудобно, неужели это я? Да, да, это ты. У меня была клиентка 70-летняя бабушка, которая работала. И после сессии ушла, мы работали на кафе. Она после сессии ушла, потом прибегает к одной волонтерше, подходит и говорит, девочки, а можно у вас краску для волос попросить? Я же красивая, надо срочно закрасить себя. Это какой-то, ну я когда это увидела, подумала, ну вот это правда классный ресурс. И для нее, и для меня, потому что я тоже пошла, купила себе краску для волос. Это ты вырежешь, Саша. Тут слово прозвучало, его надо вырезать. Слово надо будет вырезать в этом месте, вот чтобы ты не пропустил. Какое? Блять. Ну просто ты можешь пропустить, и я... А вы... Ну просто вырезай. Ну вдруг... Ну вдруг... Продолжайте. Ну что, в этой теме травма, там же ее очень много. У меня, ну вот как-то если про групповую работу, просто ее сейчас много, у меня два ярких способа. То есть если такое фигура жертвенного поведения в группе, что все, все пропало. Здесь тоже чувствуешь, иногда нужно... А, и это ж злить. Ну то есть злить очень. И тогда я напрямую как-то возвращаю эту агрессию. Ну опять же, в почву вздобрив, ну то есть как-то выразив, да, да, да, тяжело. Но и тут как-то... Ну вот находишь эту форму. Но иногда, ну вот даже это не годится. И тогда я делаю так, чтобы эту форму нашел кто-то из них. Ну когда эта тема запускается, ну вот как-то, слушайте, ну да, ну вообще досада. А как вы думаете, а вообще вот из этой... Ну выход оправдан или нет? Как считаете? Ну вот. И как ни странно, вот кто-то, ну как нет? Ну вообще-то вот мой приятель, и тут идут положительные истории, и не от меня. И правда были такие случаи, когда я понимала, что если я, хотя я тоже переселенка, но если я начну хвастаться своим опытом, ну нет, это выплюнут, это не воспримут. Но если кто-то из них, ну вот все, и тогда, ну да, да, ну вот. А у меня там-то, там-то. И тогда уже можно переводить, слушайте, ну там-то смогли. А как вы думаете, вот на что опирались, вот как получилось? И тогда уже можно на ресурсы выводить. А что у вас? Ну это сейчас про ресурс групповой работы, и как важно вообще выхода из изоляции. Поскольку в травме человек очень часто самоизолируется, и в этом есть опасность, а его и не найдешь, вообще говоря. И люди, которые приходят и набрасываются со своей агрессией, с какими-то агрессивными претензиями, подозрениями, ожиданиями, то есть мы считаем, что это прекрасно. Значит человек, в общем-то, ну живой. Второе, у него есть доверие ко мне, если он свою агрессию может здесь размещать. Значит он возвращается, ну вот к этим доверительным отношениям с миром. Поскольку человек, живущий в страхе, он будет самоизолироваться и удерживаться. И главное, таких людей все-таки найти и вытащить. А в групповой работе происходит вообще какое-то такое вот обнажение всего, что долго сдерживалось, и возможность вот эту вот энергию превратить в творческий поиск. Поскольку энергии в травме очень много. Ее по определению очень много. Поскольку самый страшный страх, этот ужас, он обеспечивает организм той энергией, которая необходима для проживания этого опыта. В принципе любой опыт может быть травматическим. Вот, и нам важно понимать саму суть того, что происходит и энергетически, и эмоционально, и ментально. То есть почувствовать это как энергия, обработать это, осознать во всей гамме чувств, о которых мы говорили, что их очень много, и важно разложить это на радугу. И в предании всему этому смысла. И вот люди, которые ищут виноватых, которые пытаются обижаться, удерживаться в своих каких-то страхах, подозрениях, претензиях, они будут как-то эту травму оставлять при себе и не позволять самим себе ее переваривать. Если же возвращать человека к смыслу, к значению, для чего это было, что это тебе дало. Не что это у тебя забрало, а что это тебе дало. Оказывается, что это дало гораздо больше, чем было в прежней жизни. Я не знаю, как мотивироваться. Я не знаю, как мотивироваться. Я вышла из этого проекта, но я не могу работать с детьми, как обеспечить свое присутствие. Дети, которые вообще не идут, нет конечности, нет сохранения интеллекта, к сожалению, или абсолютно все осознательные. Как живут наши детские дома, но в нормальных странах они функционируют как полноценные люди. Здесь это, конечно, ужасно, в этой стране. Я с ними продолжаю встречаться, но вышла из проекта, потому что мы ходили регулярно в детский дом, с ними общались просто. Мы в церкви служились, занимались с ними чем-то. И у меня там групповая с ними была работа, и это был кошмар. Я после этого лечилась год, потому что мне было очень неполезно с ними встретиться. У меня возникли свои ограничения и так далее. У меня куча вопросов, как им могли вложить смысл, что с ними произошло, что у них нет рук и ног, но есть голова. И что у них нет родителей, которые их бросили, если брать их в свободное, просто потому что система, которую мы не можем исключительно сохранять для таких детей. И даже вокруг преподавателей, которые виноваты, у меня нет чувства вины, но просто преподаватели, которые в детских домах, то, что сейчас итальянцы с ними работают, то, что они делают, они обеспечивают это присутствие. Я поняла, что я, в отличие от итальянцев, не могу обеспечить присутствие, потому что я, видимо, глубокая травматика, и они могут, а я нет. Я не могу с ними встречаться и создавать им смысл. Я хожу в состояние, я просто в принципе вышла, я с ними общаюсь, но я не могу ходить, не могу обеспечивать дружбу. И когда я вижу результат, что дети, которые 18 лет не умеют читать, писать и считать, они в 10-й поступают в университет через полгода, это только все как нормальная оказалась. И вдруг оказалось, что они умеют читать, писать и считать. И в заводу они готовят поступление в университет и поступали, и не читали. И все педагоги, которые в этой системе стоят, они говорят, что это невозможно, вы даже это не начинайте. Естественно, это происходит, они в это все не верят. И это все делают люди не психологи, естественно. Это люди, которые просто, я не знаю, что это. Мне так они, наверное, отберут. Тут мы возвращаемся к теме мотивации. Тут очень важно, потому что мотивация имеет свою динамику. И на протяжении всего времени работы, особенно длительной работы, а в травме она длительна, мотивация меняется. И за этим очень важно тоже наблюдать и хорошо осознавать. Потому что мотивация в самом начале, она может быть очень сильно искажена, идеализирована. И как правило, люди приходят с какими-то идеалами, блест А то, что агрессию обрушили, опять же, это признак доверия. Это то, что вы наконец могли расслабиться. И можно сейчас вернуть себе ценность этого опыта. В плане того, что вы вызываете доверие. Вот. И с этим ресурсом, это ресурс, а не ограничение, надо знать, что здесь очень много у вас ресурса, как с ним обходиться экологично. Вот. И для меня здесь все равно еще тема распределения ответственности. Ну, то, о чем Женя говорил в конце лекции. Моя ли это ответственность? Найти им смысл жизни? Ну, да. Но если происходит зацепление за тем, что мы обнаружили смысл... Ответственность моя? Ну, не всегда вот это, когда я работаю с травмированным клиентом, я реально ищу, ну, помогаю ему искать смыслы. Вполне возможно, что конкретно этому травмированному клиенту нужно не искать смыслы, а просто сейчас побыть в этой своей травме. А смысл он потом найдет сам. Ну, это конечный, конечно, пункт в работе с травмой. Конечно. До него еще не дойти. Да. И тогда, ну, возможно, вот эти дети, ну, действительно ли это была ваша ответственность искать смыслы? Возможно, действительно все, что вы могли им дать, это просто выделять. Да, мне не было, значит, искать смыслы. Даже быть не могла бы. Но мне сейчас, если честно, я поняла, что, вы говорили вначале, что обеспечить клиенту ресурсы, да, это как бы, ну, то на самом... То есть, конечно, уверенность, ну, какая-то, что ты понимаешь, что ему интересно. То есть, внутренне веришь. Я пообщалась с ним в тебе и посмотрела, что я не верю. То есть, у меня проблема, наверное, в том, что я не верю в то, что они могут быть интересованы. То есть, я не знаю, как это. То есть, я сама не верю в это. Я не верю в то, что они могут быть интересованы. Ну, как будто и не даете им права на это. Я не верила, получается, что благодарятся, они верят. Слушай, они как бы нормальные, у них все хорошо, они верят. В общем, это видно. И когда они по мне видно, что я не верю, потому что я действительно не верю. Я не могу поверить, что они здесь интересованы для себя. Да. И вот это вот грандиозное сочувствие. Вообще все, что становится грандиозным, и сочувствие, и страх, и вина становится токсичным. Это интересно. Хороший вопрос, действительно. Что дальше начинается, ну, какое-то... Ну, в этом много высокомерия на самом деле. Во всех этих грандиозных переживаниях. Если встретиться со своим высокомерием, а из него очень легко прийти и к тому, что просто вот из такого высокого положения невозможно дать право другому человеку быть таким, какой он есть, в той ситуации, какая есть, и ее таким образом пережить. А дальше можно пойти еще дальше, к осуждению. Ну, что ж, ну, вот там есть своя растяжка таких переживаний. Если оставаться в этом высокомерном положении, то все чувства становятся грандиозными, и можно прийти легко к отсутствию, ну, то есть лишению прав у этого человека на проживание его персонального опыта в твоих глазах. Тогда ты не можешь находиться рядом, и ему будет очень тяжело находиться под таким вот каким-то очень холодным, ультрафиолетовым взглядом. Или наоборот, через чур теплым. Ну да, да, да. Тоже высокомерным. Он тоже очень высокомерный, да. Это как ультракрасное или ультрафиолетовое излучение, да, там нет жизни. Да, признаюсь, что они могут находиться в этом состоянии, как бы, без рационализации, действительно, оценки ситуации, которая... То есть рационализация этой ситуации, это тупик полный. Ну, что? Здесь исходно. Потому что это не твоя ситуация. Да, и получается, что эта рационализация, нет, она никуда не идет. Про поиск смысла, хотела еще немножко добавить. Я понимаю, о чем вы говорите, вот когда я только с ним работаю, с человеком, у меня такого не было. Ну, там, смерть близкого, там, у меня ребенка, у человека. И я тогда, я не ищу, я не задаюсь мыслью, в чем для него это смысл, ну, у меня это вызывает ужас. Но я ищу свой смысл в работе с этим человеком. Вот я на что-то опираюсь, и, ну, вот, ищу свои смыслы. И это дает какую-то свободу человеку искать свои. Ну, да, вот, может быть, не находить для себя этот смысл. Я для себя не нахожу, я нахожу где-то, которое позволяет быть в этой ситуации. Ну, в общем, для тебя интересно. Друзья, я думаю, что мы можем потихонечку заканчивать, да, потому что много сказано. Может, есть какие-то такие, не знаю, там, обратная связь, что-то такое. Вот, и я хотела бы вас еще поблагодарить, что вы сегодня нашли много ресурсов, нашли много таких каких-то вещей, которых мне не хватало в моей даже работе, с которой я сейчас работаю. То есть, правильно слов нашла, например, то есть, вообще, у меня это становится интересно, а вы просто говорите о том, что вы ощущаете, что через эти слова, формы, издевательные формы. Говорите правду, выражение. Спасибо, что пришел. Спасибо, что пришел, пожалуйста. Спасибо, что пришли. Спасибо, что поделились на историю. Да, да, да, для меня, да, действительно. Спасибо. Не будь оригинальной, Миша. Мне понравилось, что с энергией, с интересом, почему мы начали, мы такого там решали, чтобы из-за интереса. Началось. Мне показалось, что прикольно, для меня лично, потому что... Наверное, в кино не снимался никогда, Миша. Я? Ну да, потому что это нудная деятельность. Это прикольно, в общем-то, спасибо, да, то, что вернули, ну, я для себя верну к тому, например, бессатаните, которое признание ограничений, бессилия, просто прикольно понять. Я понял, хорошо, как состыковать бессилие, примирительное бессилие, и то ли из гвозди, то ли из сочувствия. Это такие вещи, которые возвращают ресурсы, это можно ограться, но я сейчас еще раз так пробежался, потому что... Здорово, что вы пришли, и без вас бы ничего этого не состоялось, но, в общем, ну, хорошо, что все кончается. Спасибо, коллеги. Спасибо.

Приглашаю присоединиться к моему каналу «Заметки группового терапевта» в Телеграм или MAX

Получить мою
консультацию