137. Медреш Евгений. Кумпан Людмила. Эксперимент и диагностика в работе гештальт-терапевта. Харьковская конференция. Харьков. 2016.

Это цифровка, картинка другого. Иногда становится сложно, потому что вечер закончился недавно. Я прохожу мимо, стоят пару участников, предположим, со стаканчиком кофе и сигаретой, и я слышу фразу: «Ты представляешь, раньше я думал, что без кофе и сигареты утро не начнется. А теперь я уже без лекции не могу». И вот сейчас я хочу объявить праздник Путина и Ельцина. Понятное дело, что этот праздник для граждан немножко печальный, потому что у нас сегодня последняя лекция на этой конференции, ну, крайняя лекция. И тема лекции, которую я предложу, — это разговор про эксперимент и про диагностику в работе гештальт-терапевта. Самая лучшая лекция. Мы будем мечтать вдвоем, хотя название лекции я уточнил буквально минуту назад.

Это, я не знаю, какая особенность, но вы уже слышали, что такое гештальт-терапия. Если связать ее с темой нашей первой лекции, то это рассуждение, возникающее здесь, в споре. Это не воспроизведение того, что мы знаем. Если вы были в вузе, а я надеюсь, что были, учились где-то в высшем учебном заведении, вы видели традиционных лекторов с образом человека, забранного внутрь себя. Внутри мозга у него комплекс тем, и ему важно воспроизвести то, что он из себя заранее приготовил, невзирая на то, что происходит прямо здесь. Есть прекрасные лекторы, которые что-то готовили, но им важно только воспроизвести. Кто пишет лекции? Потому что сообщение, о чем можно порассуждать, видимо, у каждого человека, которого приглашают читать лекцию, уже есть. А самое важное — это то, что будет рождаться в интервале, когда этот человек начинает открывать рот, произносить звуки, видеть реакцию группы, собственно реакцию, которая появляется у слушателей. Вот что такое лекция в стиле гештальта: то, что происходит сейчас.

И если говорить про эксперимент, который сейчас выполняют наши партнеры, и про диагностику, то речь пойдет о том, что вы увидите в ходе происходящего. Мы будем говорить и о том, что мы знаем. Тема лекции родилась у меня после впечатлений от конференции и от того, что я слышала и не слышала. Вы замечательно говорили, исследовали на мастер-классах, на круглых столах, но как будто бы вот этот момент немножко провисал — момент про диагностику и эксперимент. Когда говорили о том, как работать с подростками, как формировать мотивацию, как замечать родителей, окружающую среду, которая есть вокруг семьи, про всякие разные вопросы, связанные с женственностью и так далее, — все это звучало. И вы все учились в вузах и прекрасно знаете, что есть такой метод, как диагностика, есть такой метод, как эксперимент. И в гештальт-терапии очень редко называют еще один метод, которым мы все пользуемся, но мало это проговариваем. Это наблюдение.

Потому что ни диагностика, ни эксперимент не случаются без нашего наблюдения. Это наблюдение то становится фигурой, то уходит в фон. Явной фигурой оно становится в тот момент, когда мы проводим эксперимент, наблюдаем за человеком в работе, за клиентом. Оно уходит в фон тогда, когда мы ведем диалог, общаемся, проясняем, уточняем. Мне кажется, это очень важный метод. И, кстати, участники отрабатывают его, работая даже только клиентами. Это та позиция, которая дает нам возможность, прежде чем заметить себя, понаблюдать за собой; прежде чем услышать другого, понаблюдать за собой и за другими. Мы тренируем этот навык наблюдения, без которого потом не замечаем множественность процессов, происходящих при встрече с нашим клиентом. Да и в личной жизни это тоже очень помогает. Просто мы тренируем этот навык естественным образом. Мне кажется, это важный момент, который мы отрабатываем и делаем.

Соответственно, диагностика в гештальт-терапии отличается от той диагностики, которую проводит психолог в привычном смысле, и вы это тоже знаете. Диагностика у гештальт-терапевта бывает фоновая и процессуальная. Это два вида диагностики, которые происходят постоянно, параллельно, когда мы ведем встречу, ведем терапию, консультацию или просто диалог. И вы прекрасно знаете, что если мы берем фигуру в работе, то она быстро истощается, а если она начинает выдвигаться из фона, то фигура наполняется, становится полной и живет в контакте. И здесь есть такой момент, что фоновая диагностика достаточно интересная и, с одной стороны, сложная, а с другой — иногда, мне кажется, простая. Почему? Потому что мы не будем, особенно на первой встрече, исследовать человека целиком, как будто лечим его один раз и навсегда.

У меня есть метафора, она мне очень нравится. Когда клиент к нам приходит со своим материалом, он красочный, он раскрашен, это его картина, это его история. И мы потихоньку начинаем это полотно не восстанавливать, а как будто бы дополнять одно полотно другим. Потом получается, как в лоскутном шитье, зигзагообразная строчка: не сшивание впритык, а соединение некоторых утраченных элементов клиента, и мы помогаем ему это сделать. И фоновая диагностика происходит там, где есть поле настоящего: пришел он в пятнадцать минут или в четырнадцать минут, как он вошел, как сел, как заговорил, — это уже поле настоящего, и клиент может про это говорить. И там же есть поле прошлого, то есть его история, его способы поведения, его ценности и взгляды, которые сформировались либо в семье, либо в ходе его собственной жизни. Соответственно, мы потихоньку фоном это полотно замечаем, но не переделываем. То полотно, с которым пришла клиентка или пришел клиент, — это его узор. Мы просто пытаемся сделать ярче некоторые моменты. И получается, что рядом оказываются два полотна, которые начинают останавливаться друг возле друга через диалог.

Вы прекрасно знаете, что мне нравится эта фраза: речь не о комфорте, а о русле, которое у нас формируется с клиентом уже в понятный момент, когда мы с ним вместе с первого взгляда. И, соответственно, важно помнить про процессуальную диагностику, которая происходит здесь и теперь, потому что без этого мы не можем заметить некоторые паттерны поведения, способы реагирования, его реакции. Естественно, в группе, на мой взгляд, и это мое наблюдение, у кого-то может быть иначе, проще заметить поведение, то, как человек выстраивает контакт с другим человеком. В контакте с терапевтом поведение сложнее заметить, можно заметить только реакции: насколько человек депрессивен, насколько конкурентен, какая у него реакция на то, что говорит другой. И, соответственно, мы тогда тоже опираемся на эту ситуацию. И я наблюдаю за собой, чтобы не привнести лишние фигуры. Или если привнести, то в каком контексте и когда. То есть фоновая и процессуальная диагностика существуют, и они нам важны.

И то, про что вы говорили, вы, конечно же, делаете эту диагностику. И, конечно же, вы включаетесь в потребности, желания клиента. Вопрос в том, что не всегда мы можем замечать наши собственные желания и потребности, хотя, вспоминая, как мы пришли сюда, мы как-то принимали во внимание и желания, и чувства, и настроение. Тем не менее вы это делаете, возможно, не всегда ставите на этом акцент. Потому что, правда, это у нас идет как бы автоматически, параллельно, мы это замечаем и можем это делать. Но важно просто про это помнить.

И вы прекрасно помните и знаете, что то, что происходит между нами в условиях кабинета или в условиях группы, — это все-таки лабораторный эксперимент. Это лабораторные условия. Я являюсь одним из сотых, десятых, сотых тысячных людей, с которыми клиенту приходится устраивать отношения, а мне — с ним. И я надеюсь, вы помните, что терапия — это не лечение, хотя в последнее время принято так считать. Вообще перевод слова «терапия» — это служение. Это можно было читать у Джина, у Линча, у тех, кто писал про терапию контактом, это прекрасно описано: это служение. То есть я для кого-то. Мне это размышление подходит, кому-то, возможно, подходит другое. И тогда я понимаю, что, проводя эксперимент в лабораторных условиях, где я лишь некоторая часть картинки мира моего клиента, я делаю этот эксперимент для него.

Давайте помыслим. Теперь объект движется со скоростью света. Умозрительный эксперимент. Вежливый путь эксперимента. То, о чем мы с вами говорили. А теперь скажи то же самое, только посмотри на меня. А теперь то же самое скажи, только без слов. Это классические эксперименты, которые позволяют клиенту прикоснуться к своему чувству, к тому, что сейчас может происходить в контакте. А есть эксперименты, которые похожи на квантовые, умозрительные эксперименты. Кому бы ты сейчас это сказал? Кого бы ты поставил рядом с собой, когда бы это делал? Где бы оказался? И так далее.

И вот здесь возникает более интересная тема, которую сейчас можно развить. Если говорить про гештальт-терапию и вообще про психотерапию, можно выделить два подхода: клинический и динамический. Так вот, соотношение смысла эксперимента и диагностики в клиническом подходе и в динамическом подходе будет совершенно разным. В клиническом подходе эксперимент служит постановке диагноза. Эксперимент ради диагноза. Мы делаем эксперимент, чтобы в ходе разных проб понять, какой же диагноз поставить этому пациенту. Поставили, значит, некий медицинский штамп — и начали думать, что с ним делать. А в динамическом подходе обратная ситуация: диагноз ради эксперимента.

Попробую эту мысль развернуть. В традиционном клиническом подходе кому нужен диагноз? Врачу, терапевту. Мне нужно понимать, что с тобой. Мне нужно понимать, чем ты болен. Это классический клинический подход. Когда я понимаю, чем ты болен, я знаю дальше, как и чем тебя лечить. Это традиционная парадигма «я и оно», если восходить к текстам Бубера. Парадигма «я и оно»: я — это терапевт, оно — это тело, оно лежит, оно утратило способность себя обслуживать, оно больно. И вот это «оно больно» я должен понять: как его лечить, чем его лечить, какой поставить диагноз. Я делаю самые разные эксперименты, чтобы до этого диагноза дойти.

Переходя к динамическому подходу, к гештальт-терапии, мы говорим про парадигму отношений «я и ты». И в этом плане, если говорить про терапевта, то, по большому счету, это не совсем мое дело — понимать, что с тобой в окончательном смысле. Мое дело — понимать, как я сейчас воспринимаю тебя, что происходит со мной, что я чувствую, какие у меня есть фантазии, и делиться своими. А итоговое осознавание того, что с тобой происходит, — это прерогатива и ответственность клиента. В ходе моего взаимодействия клиент должен осознать, что с ним, что он переживает, и принять этот выбор.

Тогда получается, что все возможные диагностические интервенции в ходе гештальт-терапии, все возможные диагностические вбрасывания терапевта, его способность гипотезировать, выстраивать гипотезы, приводят к тому, что клиент становится способным на некоторый эксперимент. Этот эксперимент чаще всего в гештальт-терапии является поиском новой формы. Мы говорим, что смыслом гештальт-терапии являются два слова, два градиента. Первое слово известное — awareness, осознавание. Общее, интеллектуальное, эмоциональное, физическое осознавание того, что происходит со мной. Другой важный градиент гештальт-терапии — это поиск хорошей формы для жизни. Получается, что поиск хорошей формы для жизни клиент может провести именно в ходе эксперимента. И целью этого продуктивного, выводящего новую форму эксперимента являются разные диагностические усилия терапевта вместе с клиентом в ходе взаимодействия. Вот эта разница между клиническим и динамическим подходом для меня очень важна: эксперимент ради диагностики, чтобы поставить штамп, закрыть вопрос и закрыть лечебное дело, или, наоборот, диагностика ради эксперимента, который выводит новую форму.

Мне очень откликается то, что ты говоришь: не диагностика ради диагностики, а для того, чтобы помочь человеку в поиске новой формы. И эксперимент предоставляет терапию как пространство для нового опыта. В этом понимании новый опыт человек может получить, но уже его задача, его ответственность — как он будет поддерживать, закреплять этот новый опыт у себя в реальной жизни. Естественно, мы не можем ни проконтролировать, ни прожить за клиента его жизнь, если он не захочет, если он не сможет. Тогда это происходит только рядом с терапевтом.

Более того, даже в моем любимом сериале про доктора Хауса это очень часто было предметом отдельной дискуссии. Помню, что однажды, еще когда не вышел даже первый сезон целиком, я привез его на Азовский интенсив. Мы включили первый сезон «Хауса» и по вечерам смотрели всей командой на экране перед разбором и обсуждали. Поскольку диагнозом у Хауса все заканчивается, он как будто конструирует такую позицию: я поставил диагноз, и дальше меня ничего не интересует. Я разгадываю загадку, а человек мне глубоко антипатичен. Это была общая идея Хауса. А я с Виталием был настроен иначе: нет, он прав, все нормально, с этим работают люди. Люди работают, люди думают, что это удобно, это подтверждение для своей теории. И вот здесь была самая интересная штука.

В клиническом подходе, поскольку диагнозом все заканчивается, очень часто есть такая длинная мифология. Люди верят, что существует болезнь. И это из терапевта, из пациента, из чего угодно — кубиков, подручных средств, всего, чем можно, — формирует ощущение, что я окончательно зафиксировал болезнь. Но только человек очень мифологически ориентированный и ригидный считает, что есть болезнь как нечто самостоятельное. Нет болезни. Есть болеющие люди. Есть страдающие люди. Болезнь — это некоторое слово, термин, которым мы обозначаем некоторую типологию сходных переживаний. Это различие принципиально для динамического подхода. Нет болезней — есть болеющие люди. Нет типов страдания — есть страдающий человек.

И в этом отношении, если мы говорим, что в клиническом подходе часто, поскольку диагнозом все и заканчивается, неважно, что дальше, лишь бы мы поставили диагноз, то дальше это воспринимается уже как технологии и стандартные пути. А в динамическом подходе, в гештальт-терапии, поскольку диагнозом все только начинается, диагноз нам нужен условно, как некоторое слово, провоцирующее слово, провоцирующее название. Оно необходимо для того, чтобы в дальнейшем запустить процесс отношений между клиентом и терапевтом. В этом отношении есть такое выражение, которое в гештальт-терапии часто приходится применять. Ужасное выражение, что-то почти обезличивающее, как будто лагерное. Но все-таки: отношение — это благодать. И всем придется с этим дальше что-то делать.

Я часто говорил эту метафору, она мне очень близка. Если бы продавали пузырьки с названием «гештальт-терапия», мы бы сложили их в красивые пластмассовые коробочки, и там было бы написано официально. В разделе «Действующее вещество гештальт-терапии» не было бы написано «диагноз». Даже не было бы написано «инсайты». В разделе «Действующее вещество» было бы написано: «отношение». Заживляющим, терапевтирующим, вводящим новую форму действующим веществом психотерапии являются отношения между терапевтом и клиентом. И вот этот самый диагноз, диагностика — это первый шаг к тому, чтобы эти отношения вообще начались, чтобы начался адресованный контакт. А экспериментирование является уже тем материалом, в котором эти отношения могут активно реализоваться.

Мы же выясняем, интересуемся жизнью человека для того, чтобы поддержать его восстановление и исследование тех пробелов или тех белых пятен, которые у него есть. Именно с этим к нам и приходят люди. И еще, конечно, есть разные способы, когда мы начинаем работу. Когда вроде бы даем диагноз, у нас есть очень много интервью — и личные интервью, и структурированные интервью. Я считаю, что начинающий специалист, консультант, может ими пользоваться для поддержания себя, потому что это дверь туда, куда можно зайти. Иногда, когда клиент приходит, он хочет, в своем сопротивлении, как будто бы провериться, все контролировать, заранее знать будущее. И тогда вы устанавливаете контакт, ориентируясь в том числе на его реакции.

С экспериментом, конечно, тоже можно ошибиться. Скажем, в практике клиенты иногда реагируют примерно так: «Да, хорошо, я только подумаю». А терапевт, уже возбуждённый собственной идеей, говорит: «Да, давай продолжать», — и как будто присоединяется к эксперименту. А потом выясняется, что клиент пережил это как полную неуместность, как некоторое насилие или как реализацию собственных интересов терапевта. Поэтому внимательно смотрите: эксперимент, если говорить в гештальт-подходе, — это не просто техника. Эксперимент — это то пространство, в котором клиент может освоить какую-то свою новую, улучшенную, более продуктивную, более насыщенную энергией форму.

Если вы хотите предложить клиенту эксперимент, посмотрите на то, что он говорит, и на то, как он это говорит. Очень часто, помните, в гештальт-терапии говорят, что вопрос «как это происходит?» важнее, чем вопрос «что?». Вопрос «что?» включает рационализацию, а вопрос «как?» дает точное представление о чувствах и о форме. Так вот, как откликается наш клиент на предложение эксперимента? Это и будет первичным знаком того, действительно ли эксперимент для клиента является требовательным, продуктивным, плодотворным, или он просто из вежливости, из уступчивости соглашается с терапевтом: «Ну, наверное, то, что ты говоришь, мне кажется важным».

Важно понимать, что не всегда то, где я работаю с внутренним монологом, нужно путать с экспериментом. Если мы работаем со схемой, со стратегией, то это еще не эксперимент. А вот то, как у человека возникает нечто живое, конкретное, именно у него, какие формы это принимает, для чего он это говорит, какая новая форма ему нужна и когда он хочет эту форму, — вот тогда мы потихоньку это и делаем. Эту разницу не всегда легко объяснить словами, потому что слов часто не хватает, это надо уточнять прямо в живом процессе.

И здесь важно добавить еще одну вещь. Помните, что введение диагноза — это тоже может быть проявлением личного невроза терапевта. Диагнозы бывают нужны терапевту для того, чтобы он сам чувствовал себя спокойнее с клиентом: чем больше я знаю диагнозов у этого клиента, тем как будто больше у меня инструментов, тем быстрее я с ним справлюсь. Но если я достаточно хорошо чувствую себя в контакте с клиентом, то я скорее пользуюсь эстетикой японского минимализма в диагностике. Я выбрасываю в поле отношений с клиентом только то, что действительно работает. Я не жонглирую диагнозами и не успокаиваю себя тем, что я еще знаю, как его назвать.

Здесь я бы зафиксировал, что, во-первых, качество доверия как будто уже начинает складываться, а во-вторых, в этом месте действительно остается многоточие и пространство для реакций и вопросов. Потому что это как раз та зона, где важно не только объяснять, но и вместе замечать, что происходит.

Если говорить про доверие, то очень важно смотреть, становится ли сам эксперимент содержанием контакта с клиентом, или содержанием контакта становится реакция клиента на эксперимент. В этом смысле у терапевта есть два плохих выхода. Первый — говорить клиенту: «Нет, ты сопротивляешься, тебе понравится. Просто открой ротик, и мы сейчас это сделаем». Это плохой вариант. Другой плохой вариант — сразу отступить: «Ну все, не получилось, тогда бросим». Хороший вариант — когда эксперимент уже не является актуальным содержанием контакта, а актуальным содержанием становится само сопротивление эксперименту. На что оно возникло? Почему человек сказал «нет»? Почему это не прошло? Это тоже может быть некоторый маленький эксперимент в контакте с тобой. То есть сопротивлением тоже можно пользоваться.

Можно вспомнить такой почти карикатурный случай. В самом начале моего пути я видел, как терапевт, очевидно, что-то свое вкладывая в запрос, буквально давил на клиента: «Встань». Клиент говорил: «Я не хочу». Терапевт снова: «Встань, я тебе сказал». — «Я не хочу». — «Встань». И человек встает, а потом оказывается, что его как будто обманули, продавили. И это, конечно, не то, о чем мы говорим. Потому что за этим стоит фантазия терапевта: «Я лучше знаю, что для тебя полезно». Это очень опасное место.

На самом деле здесь видно, что мы не можем проводить эксперименты сразу. Нам бы сначала надо хоть как-то восстановить доверие, хотя бы маленькое. Пусть я буду средой, но такой средой, в которой уже что-то сформировалось. А не так, что мы сразу врываемся с техникой. И тогда я могу сказать: «Я сейчас с тобой в контакте, но я встречаю тебя первый раз. Я чувствую, что ты меня игнорируешь, не замечаешь». И вот это уже может быть экспериментом.

Чем больше терапевт преисполнен собственными идеями, тем меньше он терапевт. Чем больше в нем собственных переживаний, собственной захваченности, тем в меньшей степени он может быть терапевтом. В этом смысле парадигма живого зеркала, чувствующего и отражающего зеркала, является основной. Чувства, которые испытывает терапевт в ходе работы, — это чувства, вызванные отношением с клиентом, чувства по отношению к клиенту. И его ответственность — сказать об этом так, чтобы это было по делу, чтобы это помогало контакту, а не обслуживало его собственную драму.

Поэтому все эти странные терапевтические призывы в духе «давай, давай, давай» — они, конечно, не про терапию. Я бы даже хотел защитить терапию от того, чтобы этот механизм не подменял собой работу. Это не терапевтическая активность, это не терапевтическое вмешательство, это скорее личные реакции терапевта. И если я не замечаю, когда начинаю так давить, то это, наоборот, повод для меня остановиться и понять, что происходит в цикле опыта, где я не в контакте, а уже в чем-то своем.

Если клиент, например, приходит позже, если он как-то сопротивляется, то это не значит, что нужно сразу говорить: «Дорогая, это все уже проверено». Нет, это, конечно, история не про режимы и не про диагнозы в грубом смысле. Здесь важно различать. Анализ — это не просто фоновая диагностика, анализ — это предварительная фоновая диагностика, и она тоже нужна. Но это еще не диагноз. А диагноз — это актуальная, динамическая диагностика, то, что сейчас происходит в контакте с клиентом, то, какую продукцию он выдает, какие феномены появляются в ходе моего взаимодействия с ним. И в этом отношении это совершенно разные, хотя и дополняющие друг друга, способы понимания.

То есть речь идет о качественной диагностике. И когда мы спорим о словах, часто оказывается, что это просто разная терминология. На самом деле вопрос всегда один и тот же: ради чего? И в этом отношении это действительно гештальтистский подход. Диагностика — не следствие и не итог экспериментирования. Диагностика, конечно, динамическая, нужна для того, чтобы клиент осознавал что-то про себя и мог дальше прийти к экспериментированию по поводу какой-то новой формы осознавания и жизни.

В общем, это вопрос о том, как в жизни. Место эксперимента не заканчивается просто потому, что его оборвали. Важно смотреть, чем именно его оборвали, что произошло в этот момент, что стало невозможным, где прервался контакт. И именно там часто и начинается настоящая работа.