138. Медреш Евгений. Гештальт-терапия между медициной и педагогикой. Харьковская конференция. Харьков. 2016.

Дорогие друзья, вы, как уже поняли, находитесь в гештальт-пространстве. Поэтому, и не только поэтому, я, наверное, слишком уважаю здесь собравшихся людей, чтобы говорить какие-то очевидные и бесспорные вещи. Лекция будет местом для неочевидных и очень спорных вещей. Только это и имеет смысл, потому что если человек говорит бесспорные вещи, он к этому встает. А если ему говорить спорные вещи, у него повышается энергия, и он как бы начинает жить более счастливо и более полноценно. Поскольку гештальт — это такая полурелигиозная концепция, которая стоит всего лишь на одном постулате: быть живым хорошо, а наоборот плохо. Так что лекция будет посвящена именно таким возбуждающим, спорным и неочевидным вещам: миссии гештальтерапии, подходу гештальтерапии и практике гештальтерапии. Чем, собственно говоря, мы занимаемся и собираемся заниматься.

Я хочу начать с того, что гештальтерапия все время оказывается между какими-то уже известными, уже стандартными выборами. Очень долгое время была известна такая мысль, что психотерапия зажата с двух сторон между психиатрией и психологией. С психиатрией, опять-таки, вещи, возможно, полемичные, и, скорее всего, в каждом подходе есть свои герои и свои демоны. Тем не менее психиатрия, в принципе, предназначена ограничить общество от людей, причиняющих ему существенные неприятности. И базовый подход психиатрии состоит в том, что человек, который болен, уже не способен сам за себя отвечать, не способен принимать ответственность на себя, и, соответственно, ему нужно помочь более или менее человеческими способами, более или менее вводя его в курс дела.

Есть прекрасная психология, замечательная, которая, в принципе, если бы ей было позволено, могла бы обойтись без людей. Есть некая наука и люди, которые позволяют быть хорошим топливом для развития этой науки. Как все устроено, какие теории, какие выводы, какая статистика — так и следует. А вот есть психотерапия. Психиатрия — безусловно почтенная традиция. Психология — более чем почтенная традиция. А что такое психотерапия? Это такая странная традиция, не исходящая, по большому счету, из серьезных теорий, не исходящая, по большому счету, из каких-то принципов и правил, а исходящая из того, что один человек с помощью каких-то одному ему и всем известным техник помогает другому человеку оставаться живым. Он с ним.

И вот тут возникает очень интересный глагол. Он его не лечит. Психотерапевт — наверное, не совсем было бы правильно так это понимать. Тем более он не спасает. Спасающий другого психотерапевт медленно напитается собственным психотерапевтом. Он его не улучшает. Он способен с ним какое-то время быть. Быть вместе. И это оказывается довольно волшебным эффектом. Потому что если один человек способен быть вместе с другим в контакте, способен быть вместе с другим в каких-то отношениях, способен просто рядом находиться в момент то ли каких-то сложных переживаний, то ли сложных выборов, то ли страхов, то ли гнева, то второму человеку, который это все переживает, как-то становится возможным эти сложности пройти.

И в итоге возникло искусство психотерапии. Странное, ненаучное и все еще бывающее среди нас в современной жизни. Искусство, которое основывается на нескольких постулатах. Прежде всего, человек, имеется в виду клиент и психотерапевт, любой человек, отвечает сам за себя. Ни один человек не утрачивает ответственность за себя. За что отвечает клиент? За способность обратиться за помощью. За что отвечает психотерапевт? За способность быть в контакте, быть в общении с человеком, который пытается за этой помощью обратиться. Кто отвечает за итог? Тут очень просто: естественно, Всевышний. И в какой-то степени сам клиент с психотерапевтом.

Это очень важный и, наверное, сложный момент для того, чтобы воспользоваться психотерапией. Потому что она тоже, по большому счету... Когда я начинал заниматься психотерапией, это было довольно случайно. И мое начало обращения к психотерапии было связано с тем, что мне нужна была помощь. Но какого сорта — мне самому не было понятно. Я оказался между двумя мифическими скалами: медициной и педагогикой. Собственно говоря, тем, чем я всегда мечтал заниматься. На педагогике я все время считал, что занимаюсь спортом. Как говорят мои коллеги, это неплохо, хотя я много раз порывался туда сбежать окончательно. А в медицине, по крайней мере до конца, я все равно по профессии не дошел. Вот психотерапия и оказывается зажата между медициной и педагогикой.

Медицинская парадигма имеет в виду, что врач принимает на себя ответственность за здоровье и за исход проблемы у пациента. И в этом отношении у медицины есть потрясающее и бесконечное будущее. Потому что иногда задачей любого человека является найти кого-то, кому можно сдать ответственность за себя самого, желательно вместе с собой самим. Для этого можно жениться или выйти замуж, можно пойти в какое-нибудь религиозное сообщество или найти врача, которому можно сказать: я за себя не отвечаю, давайте я себя вам поручу, чтобы мне было хорошо. Это медицинский подход.

Подход педагогический — когда есть человек, который что-то знает такое, чего не знает другой, и он должен ему это рассказать. Если тот, кому это рассказывают, называется ученик и соглашается это добровольно, педагогика оказывается не очень сильной. Если ученик не очень согласен это изучать, его можно заставить это делать: жалобами, угрозами, подзатыльниками, удержанием — как, в общем, и есть нормальный арсенал педагогики. Да и медицины, собственно говоря.

А вот в психотерапии, в гештальт-подходе, мы не можем похвастаться такими веселыми штуками. Потому что клиент имеет право прийти к психотерапевту с любым вопросом. Ну, с тем, что, допустим, ему сегодня не с чем к вам прийти. Встреча оплачена и назначена, а говорить не о чем и ничего не хочется. И это и есть достойный повод, чтобы про это поговорить. И это не ерунда. Можно прийти с тем, что осталось жить какое-то очень короткое время, безумно страшно, и человек вообще не способен сегодня будет от вас уйти и дальше никогда. И это тоже повод для терапии, которая все равно закончится через час. Такая она, терапия.

И психотерапевту, гештальт-терапевту, оказывается очень важно найти свой путь между этими силами и соблазнами, между этими выборами, между медицинским искушением взять на себя ответственность за другого живого и полноценного человека, которым, в общем, каждый является, несмотря ни на что, и между тем, чтобы начать чему-то обучать, стать педагогом, носителем нормальной группы и норм, чего-то важного обещать и внедрять в сознание другого человека, который, в принципе, и так уже происходящий в мире.

Мне кажется, что это замечательное искусство уже выходит за рамки, собственно, профессии психотерапевта. И как устроено наше сообщество? Что такое это замечательное наше ОПГ? Хорошо, назову полное название, хотя и сам в нем путаюсь. Но что такое наше гештальт-сообщество? Оно состоит, собственно говоря, из множества. Часть этого множества — сообщество людей, практикующих гештальтерапию как профессию. Это индивидуальные терапевты, семейные, детские терапевты, гештальт-консультанты, коучи, люди, которые консультируют организации, консультируют бизнес. То есть люди, которые практически работают, применяя методы гештальтерапии. Это одно окружение — люди, практикующие гештальт. Потом скажу, как его, в принципе, можно практиковать.

С другой стороны, есть подмножество внутри этого множества — участники учебных групп. Теоретические группы, естественно, тоже относятся к первому кругу. Это те, кто изучает на том или другом уровне, на уровне собственной личной практики, если это программа первого уровня, базовая программа первого круга гештальт-терапии, или уровни обучения ведению групп, психотерапевтической работе. То есть люди, которые находятся в обучении, тоже составляют важную часть этого сообщества.

Тут, наверное, многие люди играют всеми ролями, а некоторые даже могут не одну, а две-три одновременно. Я могу быть зависимым, собственно, и больным, то есть тем, кто не очень готов нести ответственность. А могу быть ответственным за других людей. Та же самая история может быть и в личной жизни, и в жизни профессиональной, производственной, когда начинают возникать какие-то педагогические вещи. Кто-то чувствует себя все время учеником, которому необходимо давать новые знания, кто-то все время считает возможным поучать других, возможно, как-то исправляясь от собственной тревоги по поводу экзамена классической жизни.

Так вот, гештальт-терапия в этом смысле позволяет освоить то самое взрослое поведение, культуру, идентичность взрослого человека. Я отвечаю сам за себя. И это не приводит ни к эгоизму, ни к потребительскому отношению к людям. Отвечая сам за себя, я способен к каким-то открытым, достаточно честным, продуктивным и, более того, удовольственным отношениям с другими людьми. И в этом отношении есть еще третья вещь, где существует гештальт-терапия. Это повседневная жизненная практика, по уровню любимой эзотеричности сравнимая с утренней чисткой зубов, с утренним желанием узнать, как правильно ходить прямо и как начать с себя повседневную жизнь.

В этом отношении гештальт-терапия является каким-то удивительным и почти несуществующим искусством именно этой повседневной жизненной практики. Мы живем в обществе, в котором, послушайте, человек так никогда и не может вполне сам за себя отвечать. Наше общество построено на том, что всегда есть возможность не отвечать. Коллегам, которые работают со мной в другом образовании, очень хорошо известно, что впечатление государства о моем образовании такое, что дети и учителя — очень неразумные болваны. Им нужно обязательно приписывать, как им встречаться, что говорить друг другу, как даже в повседневных общениях себя вести, а потом проверять, хорошо ли это усвоено. Получается, что свободное общение почти не существует.

Это патроновское общество говорит о том, что наш человек живет в синдроме «ребенок — родитель». И это еще не только если ребенок — ребенок — ребенок, а рядом папа или мама. Обычно бывает ребенок — ребенок — ребенок — другой ребенок, уже уставший быть ребенком, поэтому начинающий учить другого. И вот эта маленькая прослойка взрослого человека, который способен просто быть с другим, общаться с другим человеком, говорить ему о себе, любить то, что между ними происходит, не перегружая на себя ответственность другого человека, — это и есть то искусство, которое очень часто наши клиенты через терапию осваивают дополнительно, снимая при этом другую симптоматическую форму. И это искусство, которое доставляется как будто дополнительно, по сути, является основным.

Возможно, сейчас то, что я скажу, звучит слишком сильно, но мне иногда кажется, что психотерапия как искусство — это то, что человек должен практиковать так же, как, по моему глубокому убеждению, йогу, разминку, личную гигиену и, не знаю, бассейн, если вдруг он дошел до какой-то хорошей жизни. Потому что то, что психика человека устроена справедливо и живет в существенном тракте, мы вроде уже знаем. Но это такая же удивительная система. Такие же мышцы в теле, такие же мышцы есть и в душе. Они из другого материала сделаны, но их тоже нужно раздвигать, прогревать, растягивать, чтобы они не застаивались, чтобы они не спазмировались, чтобы они не рвались под утверждающимися жизненными комиссиями.

В этом отношении искусство психотерапии действительно является серединой между медицинской и педагогической парадигмой. Человек имеет право на врача — это основа жизненной философии взрослых людей. Человек имеет право в какой-то момент утратить способность за себя отвечать и найти того, кто на себя возьмет эту ответственность. Это обращение к врачу или к учителю. И человек также имеет право, находясь в самых разных переживаниях, пробовать оставить на себе эту ответственность и найти того, кто будет способен с ним находиться в детях или в акторе жизни, будет способен с ним пройти те или иные, более сложные или менее сложные, критические и патологические вещи.

И вот это искусство быть взрослым, искусство не прожить свою жизнь вполсилы, вернуть себе всю полноту своей жизни — это и есть применение гештальтерапии. В эти три дня у вас будет очень много мастер-классов, которые будут посвящены каким-то практическим аспектам: работать с телом, работать с семейными системами, работать с травмой, с экзистенциальным переживанием, с острым горем. Я не знаю, на что способны наши коллеги, они способны на все. Это кайф.

Но мне кажется, сегодня очень важно ни в коем случае не верить, что терапевтически можно продавать четкие ответы и тягаться с великими системами. Нет великой психологии, нет великой медицины — у них свое светлое и бесконечное будущее со своими кайфами. Мне кажется, что на сегодняшний день, начиная эту конференцию, я бы хотел, чтобы вы, ребята, со мной пообсуждали на мастер-классах и дальше то, что лежит в основе гештальтерапии: способность оставить на себе ощущение живого человека. Это касается и позиции двух стульев, и связи клиент — терапевт, и связи с супервизией. Это очень сложное искусство и очень важное, в сущности, искусство.

А если мы говорим о клиенте и терапевте, то важно оставить на себе вот это ощущение живого человека, что бы ни происходило, отвечающего за себя, что бы ни происходило в моей жизни, сохраняющего удовольствие в пути жизни, как бы она в этот момент ни происходила, опирающегося не на нормы и правила, не на «правильно» или «неправильно» все происходит, не на какие-то идеи нормативности, не на какие-то существительные связи, а на то, что жизнь имеет право повернуть в любую сторону. И при этом тоже помнить, что если это поможет в следующем раунде жизни, то, наверное, это хорошо. Вот, собственно говоря, о чем я сегодня хотел поговорить в первой лекции.

И не знаю, мне кажется, что я справился идеально. Вопросы какие-то? Да, можно аплодировать. Мы все-таки в гештальт-пространстве. У нас есть очень короткий выбор, потому что я большой любитель пунктуальности, кто меня знает, может подтвердить. Либо я еще пятнадцать минут поговорю, либо вопрос. И вот возникает вопрос: вы рассказываете о том, что терапевтические техники, что это единственное искусство, которое действительно касается души, что это психотерапия. То есть гармония с собой — это единственное искусство. Более того, это не просто психотерапия, это именно гештальтерапия. И тогда действительно хочется чуть более развернуто: в чем же состоят эти самые основы важных техник гештальтерапии?

Я, правда, сейчас скажу уже вещи очевидные, которые вы все знаете, но есть два момента, которые лежат в основе гештальта как психотерапевтической практики. Это теория поля и это принципы феноменологии. Когда я сказал, что гештальтерапия зажата между медициной и педагогикой, я могу еще чуть-чуть сказать о феноменологии человека.

У нас не только почти нет прослойки взрослых людей в обществе, а есть люди или дети, или родители. Люди, которые готовы отдать кому-то свою ответственность — не знаю, еще какому-то дяде, государству, политике, управлению коммунального хозяйства, жене и так далее. Или, наоборот, готовы просто взять ответственность и уже, еще раз не морщась и не боясь страшного суда, отвечать за других людей, как им жить и что им делать. И получается, что, кроме детей и родителей, у нас почти нет собственно людей. А по-человечески жить могут далеко не многие.

Фактически большинство людей делятся на две категории. Одни по идеологическим причинам стараются стать ангелами при жизни, а другие по физиологическим причинам — стать животными. И вот средний человек как-то находится в таком жутком заключении между ангелом и животным. Так вот, что такое в этом отношении искусство психотерапии? Оно прежде всего основано на принципе феноменологии.

Мой опыт, и то, что я много книг на эту тему читал, привели меня к пониманию, что мы находимся с жизнью не в каких-то коммунальных, не в причинно-следственных отношениях. Мы находимся в полевых отношениях. И дело никогда невозможно свести к сумме факторов, которые на него влияют как условия. Невозможно так вычислить форму жизни, форму любви, форму счастья. Это в принципе невозможно. И возможность вот этого полевого способа жить — это, с одной стороны, ежедневное практикование собственной взрослости, собственной здравости, собственной трезвости.

В этом смысле трезвость — очень важная вещь. Трезвых и при этом достаточно свободных людей вообще не так много. А это, наверное, очень важная часть того, о чем часто говорят гештальт-подход и гештальт-терапевты. Гештальт никому никогда не обещает счастья. Если гештальт-терапевт обещает своим клиентам: «Приходите ко мне, будет вам счастье», — значит, он, видимо, сам в своей жизни недавно прервал терапию раньше, чем ему следовало бы это сделать.

Гештальт-терапия как практика — и для терапевта, и для человека, практикующего гештальт-подход, и для клиента, которого до этого доводят местные терапевты, — дает не счастье, а достаточную свободу. Свободу в жизни, свободу обращения со своей жизнью, со своей судьбой. А счастье иногда, когда наступает, сходит как нечто бескорыстное, как благодарность. Но, простите, вы же знаете: иногда счастье сходит и к людям, которые не прошли терапию. Я этого понять не могу, но это правда.

Еще вопросы? Видимо, вопросы меня как-то больше оживляют, чем просто необходимость что-то вещать. Мне гораздо проще собираться, когда я слышу вопрос другого человека, чем когда я просто говорю вам подряд. Я, собственно говоря, и в этом режиме делал какие-то ходы, потому что хотел вспомнить, что про это еще сказать. Поэтому задайте еще вопрос, потому что я чувствую, что не могу ответить, пока не слышу живого обращения. Хотя это, в общем, тоже входит в гештальт: важны ведь эмоции, а не просто формальный вопрос.

В каком месте лекции были спорные моменты? Видимо, вопрос был слишком глубокий, и мы просто не успели в него войти. Но если есть спорные обсуждения, то, скорее всего, они не бесполезны. Тогда давайте еще, пожалуйста. Если вы недовольны, я сейчас попробую сразу на это ответить. Итак.