139. Медреш Евгений. Техника безопасности гештальт-терапевта. Харьковская конференция. Харьков. 2016.

Я хочу с этой проблемой поработать сначала два дня. Вчера я себя сдерживал, чтобы в первой лекции не перегрузить вас информацией и размышлениями, чтобы у вас был нормальный внутренний мозговой желудок, чтобы вы продышались и восприняли главное во время мастер-класса. Сегодня я уже не буду так сильно себя сдерживать. Попробую дать чуть большую, более сложную и сильную нагрузку. Хотя, видимо, если бы вчера это не получилось, возможно, не получится и сегодня.

Когда тема сегодняшней лекции касается техники безопасности в гештальт-терапии, то, чтобы говорить о технике безопасности для гештальт-терапевта, давайте на секундочку подумаем о том, что же он вообще делает. Потому что, возможно, из вчерашней лекции могло возникнуть ощущение, что гештальт-терапевту очень важно ничего не делать. И что чем меньше он делает, тем больше он гештальт-терапевт. Это ложное представление. Но, тем не менее, в этом ложном представлении есть какие-то зерна истины, которые говорят о гештальт-терапии как о принципе «не навреди». То есть отрежь от корабля все лишнее, а не лишнее не ампутируй. То же самое и у гештальт-терапевта: очень важно иногда не делать лишнего.

Что такое гештальт-терапевт? Я как-то однажды говорил, видимо, начитавшись теории Дарвина, что гештальт-терапевт — это зеркало, произошедшее от обезьяны. Но это, конечно, чуть слишком смертельная метафора. Гештальт-терапевт — это живое зеркало, чувствительное зеркало, любопытствующее зеркало. Именно под этим поясом он и работает. С одной стороны, он безусловно жив, что-то чувствует в контакте с клиентом, что-то испытывает, ему что-то приходит в голову. С другой стороны, он все-таки зеркалит клиента.

Вчера мы говорили о том, что гештальт-терапевт находится в некотором промежутке между парадигмой врача и парадигмой учителя. Я говорю, конечно, не о современном возможном враче и учителе, а о наиболее косной и стандартной модели, не то чтобы карикатурной, но достаточно чистой. Так вот, если я человека лечу или учу, он во мне не отражается. Если я его лечу как стандартный врач, то во мне отражается не человек, а его болезнь. А если я его чему-то учу, то во мне как в терапевте отражается тоже не клиент, а его учебная программа, то, чему я должен его научить. В этом отношении терапевт как живое, чувствующее зеркало — это тот, чья миссия, задача, мастерство и техника состоят в том, чтобы в нем отразился клиент. Чтобы клиент смог себя увидеть, смог себя почувствовать, смог обнаружить то, что без контакта со мной как с терапевтом он обнаружить не может.

Это, наверное, главная техническая структура гештальт-терапии: быть этим самым живым, любопытствующим зеркалом, а не носителем ценной информации, не учителем, следующим по заданию, куда тебе нужно идти и как жить, а тем, кто помогает увидеть, кто ты сейчас есть. Это тоже, наверное, очень важная идея гештальт-терапии. Гештальт-терапия всегда про настоящее, про актуальное. Не про то, куда тебе идти и что ты с собой наделал, а про то, кто ты сейчас есть.

Если мы начнем с того, что гештальт-терапевт для своей безопасной работы должен быть тем самым живым, чувствующим, любопытствующим зеркалом, давайте вспомним замечательную и великую практически трехходовку гештальт-терапии. В чем состоит миссия терапевта? Вот три хода. Первое — помочь клиенту осознать свою потребность. Осознать, прочесть, увидеть, расшифровать свою потребность через свои чувства, через либо заглушенные, либо избыточные эмоции, через либо игнорируемую, либо декодированную боль. Почувствовать, осознать свою потребность — это первый ход гештальт-терапевта.

Второй ход — помочь клиенту осознать все поле ресурсов, которыми он может воспользоваться. Собственных ресурсов, которые в нем есть, ресурсов, которые он может привлечь, попросить, украсть, купить, за которые он готов взять на себя ответственность. Тех инстанций, которые помогут ему каким-то образом обнаружить себя в достаточной, живой и существующей силе. Потому что в этом месте очень важно остановиться: очень часто человек находится между двумя фантазиями — либо про свое всесилие, либо про свое бессилие. Эти крайности очень часто человека невротизируют, по крайней мере мешают ему осознавать себя.

Либо я чувствую, что ничто не в моей власти, и я просто щепка в бурном потоке, худший вариант ежика из известного мультика, который лежит на спине в ручье: куда понесло, туда и понесло. И второй вариант — когда я чувствую себя всесильным: все в моей власти, я все могу, все сокрушу, и если это не так, то берегись, жизнь, берегитесь, люди. Вот эта вторая часть, которая отвечает за то, чтобы клиент мог с помощью терапевта осознать свои ресурсы, как раз про то, чтобы присвоить себе реальное, то есть достаточное для того, чтобы сейчас оставаться живым, количество сил, ресурсов и возможностей.

Наконец, третий, завершающий ход работы гештальт-терапевта состоит в том, чтобы помочь клиенту принять решение, сделать какой-то выбор в отношении своей потребности — на основании именно своей аутентичной потребности и на основе реально доступных человеку ресурсов. Выбор может быть любым. Он может состоять в том, что я нахожу способ удовлетворения своей потребности. Он может состоять и в том, что я нахожу возможность сейчас отказаться от своей потребности, отложить ее, принять решение о том, что она не является сейчас для меня либо смертельной, либо настолько ценной, чтобы я мог пожертвовать чем-то ради ее удовлетворения. Любой выбор из тех, за которые клиент готов нести ответственность, за который он будет, не скажу что благодарить терапевта, но, скорее всего, наконец оставит его вовремя.

Вот эта трехходовка гештальт-терапии — осознавание потребности, осознавание ресурсов и способность сделать некоторый ответственный выбор — и есть, собственно говоря, техника и стратегия работы гештальт-терапевта. А теперь давайте все-таки подтягивать безопасность. Главная безопасность для клиента — чтобы у него был терапевт. Когда у клиента есть терапевт, клиент уже в безопасности. Он может пытаться на него, как мы уже вчера говорили, сдать свою ответственность. Он может у терапевта усыновляться, удочеряться. Он может с ним конкурировать, может его ругать, даже не замечать. Может строить терапевту глазки. Да все что угодно он может с ним делать, потому что когда у клиента есть это живое, одухотворенное, любопытное зеркало, клиент даже в этом мире может начать по-настоящему страдать, что невозможно для клиента, когда нет терапевта.

Что же для терапевта? Как ему-то уцелеть в этой истории, как ему сохраниться? Я выведу три правила безопасности, исходя из этих самых трех предыдущих шагов. Первое правило безопасности: для того чтобы терапевт смог как-то выжить и уцелеть в ходе своей профессии, ему нужно действительно интересоваться клиентом, любопытствовать клиентом. Ему нужно быть любопытным и интересующимся. Это чистое правило безопасности для гештальт-терапевта.

Представьте себе ужасную картину: вы сидите с вашим клиентом, и он вам неинтересен. За этот час работы терапевт может сойти с ума и проклясть все на свете. Вот с вами разговаривает человек, а вы никак не можете им заинтересоваться. Ничего в нем нет интересного. И терапевт думает: господи, за что со мной такое? Почему я, такой нежный, хрустальный, тонкий человек, должен это выслушивать за эту небольшую кучку денег? Просто я как в этом смысле-то всех? Это все стоит того, чтобы я мог это выслушивать?

И это не значит, допустим, что замечательный ход терапевта — сказать: «Вы знаете, я вас слушаю уже три часа». Нет, три часа — это вряд ли, это уже совсем терапевт-страдалец. Хорошо, пятнадцать минут. Но если за это время вы не нашли в человеке ничего, что вас по-настоящему зацепило, ничего, что вызвало бы живой интерес, вы уже в опасности. Потому что терапия без интереса к клиенту превращается в пытку. А интерес — это не украшение профессии, это ее техника безопасности.

Вас необходимо ко всем символообразным вещам разделять. Нет никакого «уже психотерапевта» и «уже клиента» как чего-то слитого. У вас общее только одно — поле контакта. А все остальное разное: скорость, потребности, динамические процессы. Скорость разная. И клиент может быть в ходе терапии более внимательным, чем он обычно проявляется в личной жизни. У него есть время с терапевтом что-то посоздавать такое, мимо чего он обычно проскакивает или что обычно складывает в сторону. Может ли в ходе терапии скорость клиента быть больше, чем в личной жизни? Может, если он что-то оттормаживал. Но, возможно, это тоже приведет к какой-то поспешности.

Короче говоря, второе правило состоит в том, что терапевт не должен гнать. Не должен, знаете, рисовать клиента в виде звезд на фюзеляже, как рисуют истребители сбитые вражеские самолеты. Задача быстро еще одну звезду нарисовать и идти к следующему клиенту — это не задача гештальт-терапии. Это задача истребительной авиации. А есть, как вы понимаете, разница между терапией и истребительной авиацией.

Вот это «не гони», «дай клиенту время», «не спеши», «еще раз вернись», «переспроси» — важнейшее правило. Каждый ответ клиента, каждая обнаруженная фигура, каждый обнаруженный момент связанности с ресурсами должен быть еще раз переспросен, уточнен. В принципе, терапия и есть оттормаживание процесса, замедление, распознавание того, что обычно проскакивается в жизни. Чаще всего скорость проживания у человека чуть больше, чем ему это необходимо. Я сейчас, правда, не буду сильно увлекаться темой скорости проживания в терапии, это тема другой лекции, следующей. Сейчас все-таки про технику безопасности.

Так вот, не спешить, не гнать, возвращаться к вопросам, исследовать их, а также, условно говоря, отдавать клиенту право управления временем сессии — это важнейшее второе правило безопасности работы гештальт-терапевта. Время вообще такая достаточно скорбная штука для человечества, и в нем очень много функции цели. Появляются у человека некоторые цели — и тогда появляется время. Для человека это, может быть, простительно, а для терапевта непростительно. Если терапевт в ходе терапии ставит себе некоторые цели, куда должен дойти клиент, как нужно, к чему должен дойти, терапевт в опасности. Клиент в опасности тоже, но это потом посмотрим. Главное — терапевт в опасности, потому что главный ресурс клиента — это живое сознание, в том числе терапевт.

Поэтому как только у терапевта появляются цели в ходе терапии, фишки или промежуточные точки — вот уже звезда, почему бы не нарисовать ее на фюзеляже, — он сразу в опасности. Потому что вдруг клиент не реализовал цели терапевта. И терапевт чувствует себя просто сбитым летчиком. Как же так? Я же наметил, что мы должны к этому прийти. Мы к этому не пришли. Все впустую. Я бесполезен как терапевт, моя жизнь прошла не туда, я должен был заниматься продажей чего-нибудь другого.

И вот этот момент, когда у терапевта отсутствуют поставленные им четкие веховые точки, когда он не должен достичь чего-то к определенному времени, и является техникой безопасности. Терапевт может с удивлением и с радостью обнаружить, что мы пришли куда-то туда, куда даже и не собирались и даже не мыслили прийти. И, кстати, я думаю, что первое, что касается безопасности, — как-то нужно устроить свою терапию так, чтобы вам, понятное дело без крайних форм возбуждения, было интересно этим заниматься. Это, еще раз, базовая техника безопасности терапевта. Если вам этим заниматься интересно, то уже многое спасено.

Есть много анекдотов про коллег-актеров, которые говорят: «Это мне безумно интересно». И они правы. Но интересоваться тем, что возникает, относиться к тому, что возникает в терапии, просто через зрение живого зеркала — это техника безопасности. Наконец, третье, последнее правило безопасности терапевта, которое связано с этапом финального контакта и постконтакта, состоит в том, что для того, чтобы работа была безопасной, терапевту не следует принимать за клиента его решения, выборы, давать советы, указания, как дальше жить, как сохранять себя в дальнейшем. Какие-либо формы советов, указаний и предписаний крайне опасны для терапевта. Для клиента в том числе, но и для терапевта тоже.

И здесь опасность даже не в том, что потом ко мне во сне будут приходить фигуры клиентов и говорить: «Ты мне сказал не трогать каждый вечер, а вот я мог бы иначе поступить». Не в том дело, что клиент будет предъявлять какие-то претензии терапевту за неверно принятое решение. Терапевта перегружает сама необходимость принимать за клиента его решение. Она его деградирует, она мешает ему быть слушающим, видящим и легким. Мы уже много раз говорили, что для психотерапевта намного важнее слышать и видеть клиента, нежели его дешифровать, понимать и предъявлять это самому клиенту.

Это задача самого клиента — расшифровывать свои потребности, предъявлять самому себе свои слабо артикулированные зоны и принимать в отношении потребности решения. Для терапевта очень важно оставаться в достаточной степени легким в отношениях с клиентом. И это ответственность терапевта. Мы говорили о том, в чем же ответственность терапевта. В том, чтобы оставаться легким, не принявшим на себя чужую ответственность, не перегруженным. Потому что перегруженный чужой ответственностью терапевт вряд ли кому поможет, вряд ли кого накормит, вряд ли кого выдержит.

Вот это и есть принципы безопасности работы терапевта. Все остальное — важные мелочи. Очень важно начинать терапию вовремя, так же важно ее заканчивать. Затягивающий время терапевт дает очень неверные сигналы и себе, и клиенту. У нас была небольшая анкета в клиентской группе: что вы чувствуете, если терапевт затягивает время сессии? Ответы клиентов были настолько потрясающими, что я бы их просто в каком-нибудь коридоре выписал, в виде табличек, и показывал бы каждому терапевту.

Я не помню всех ответов, но были там такие: «Видимо, я настолько плох, что терапевт не может меня бросить». Вот еще один прекрасный ответ: «Ему жаль, что мы прощаемся, видимо, мы больше не встретимся». Был такой ответ: «Если терапевт затягивает время сессии, ему больше некуда пойти. Я у него единственный клиент, и когда я ухожу, я вижу, что на его столе в нормальном положении как раз лента». Кроме того, эти ответы, кстати говоря, показывают, что клиенты чаще всего здоровы. Это тоже очень важное правило безопасности для терапевта: перед тобой все еще человек.

Не больной, не тело, не объект твоих исследований, не нечто, что требует сейчас реанимации, не пациент. У него еще много здравого. Перед тобой живой человек. И раз он пришел на терапию, у него есть какие-то живые места и живые функции, на которые он готов опираться для того, чтобы жить дальше. В этом отношении работа со временем, работа с рамкой — это очень важная часть безопасности.

И второе маленькое, но важное правило безопасности терапевта — это мимика и интонация. Когда-то была замечательная фраза у кого-то из великих режиссеров. Он говорил про какого-то актера: очень хороший актер, но всегда большая беда — он сильно схлопочет лицо. И вот для терапевта очень важно не схлопотать лицо. Терапевт, который делает страшные глаза, разбивается, передерживает дыхание в своей сессии, пытается разодраться, взламывает руки... Вы знаете, кому нужно взламывать руки и делать страшные глаза? Это, может быть, главное, что требуется от человека, поступающего в Малый театр. Но не от терапевта.

И тут есть, конечно, другая крайность: терапевт, который смотрит на клиента скучающим лицом и говорит: «Конечно, вам невероятно повезло, что вам сегодня достался я. Мне стоило больших усилий терпеть эту сессию до конца, но я это усилие над собой тоже взял». Вот это тоже лицо терапевта. Поэтому мимика и интонация важны. Они должны быть живыми, но не театральными; включенными, но не разыгранными; человеческими, но не обрушивающимися на клиента.

На этом месте был вопрос из зала: «Есть ли другой вариант? Давайте изменим право управления временем сессии. Я понимаю, что это не ответ, но можно ли подробнее?» И я уточню: я имею в виду не про длительность сессии. Время сессии — это как раз то, чем клиент не управляет. Речь не о том, что клиент решает, когда начинать и когда заканчивать. Речь о другом: о внутреннем времени движения в сессии, о темпе, о праве задержаться, вернуться, не успеть, не быть подогнанным к заранее намеченной терапевтом точке. Именно это я имею в виду, когда говорю о праве клиента управлять временем в терапии.

Теперь к вопросу. Есть ли другой вариант? Да. Давайте изменим ракурс разговора про управление временем в сессии. Я имею в виду не просто время сессии как отрезок, а то, кто управляет движением внутри сессии. Клиент определяет скорость в течение сессии. Для того чтобы терапевту было безопасно работать, он должен идти за клиентом, а не тащить его за собой, как упирающееся животное. Когда терапевт идет за клиентом, когда он движется в скорости сессии, в скорости обнаружения чего-то, в скорости контакта, это, помимо того что очень полезно для клиента, еще и принципиально важно для самого терапевта.

Если клиент управляет скоростью в течение сессии, то это и есть одно из главных умений, которое терапевт помогает ему освоить: брать на себя ответственность за свою жизнь. Это полезно клиенту, потому что он учится замечать, как именно он движется, как приближается, как отдаляется, как выдерживает контакт. Но это полезно и терапевту. Он не крутит педали сессии, у него не устают ноги. Он не пытается своим усилием разогнать или затормозить то, что должно происходить в темпе клиента.

А если наоборот: клиент быстрее, чем вы, очень быстро прокатывает все свои чувства? Прекрасно. Тогда терапевт как бы садится поудобнее на стуле рядом и говорит: «Господи, господи, куда же мы несемся так быстро? Я ничего не успеваю увидеть». Если без шутки, то смысл в том, что я не перехватываю управление. Я не начинаю управлять вместо клиента. Я просто обнаруживаю для клиента то, что он делает. Но сам момент управления временем, ритмом, скоростью сессии остается за клиентом.

Я, как терапевт, могу сколько угодно раз указывать ему на то, что я ничего не успеваю заметить, что пейзаж за окном несется со скоростью пятьсот километров в час, что я не успеваю его разглядеть, что меня, терапевта, уже подташнивает рядом с вами, потому что мы очень быстро несемся. Это очень полезно клиенту, потому что он по-прежнему отвечает за то, что делается с его жизнью. И это очень полезно терапевту в плане безопасности: я не сжигаю свои тормозные колодки. И мне напоминают, что время наше пробегает неумолимо. Все, теперь пусть.