Тема, о которой мы хотим говорить, продолжает вчерашнюю лекцию Нины Гулсовой. Кажется, это одна из главных тем, ради которых мы приезжаем на такие мероприятия. Мы шутливо обозначили ее как «инструкция по пользованию психотерапией». И я не оговариваюсь: не инструкция для психотерапевтов, не для супервизоров и не для клиентов, а именно инструкция по пользованию психотерапией.
Первое, с чего хочется начать, это попробовать самим дать определение: что такое процесс психотерапии, чем я занимаюсь, когда я занимаюсь психотерапией. Я начну с метафорического определения, потому что задавала себе этот вопрос много раз за все годы в профессии, и у меня родился образ. Для меня психотерапия — это проект исследовательский, познавательный, не лечебный и не учебный, а именно исследовательский. Это как поход в новое место: в пещеру или в какое-то дикое красивое природное пространство. У одного есть фонарик и опыт исследовать неизвестные места. Мы заходим в эту «пещеру», и то, что делает терапевт для клиента, если говорить метафорически, — он освещает фонариком то, что там есть. А что брать оттуда, что не брать, оставаться там подольше или не заходить туда больше никогда, или заходить тогда, когда появилась нужда, — это решает попутчик, то есть клиент. Эта метафора хорошо напоминает то, чем мы занимаемся в психотерапии.
Мне очень близко то, что ты говоришь. Я тоже несколько лет назад думал, хотелось придумать свое определение, и у меня складывалось так: психотерапия — это востребованное помогающее творчество, реализуемое в особых искусственно созданных отношениях. Для меня важны все слова. Про востребованность — потому что это проект, который работает с потребностями и интересами клиента, а не терапевта. Про «помогающее» — потому что терапия для меня все-таки помогающая деятельность, помогающая профессия. Про «творчество» — это действительно творческий процесс, и это не противоречит твоей метафоре, а дополняет ее. И очень важны «искусственно созданные отношения», потому что терапия — это не спонтанно возникающая деятельность. Терапевтический эффект может быть спонтанным: можно получить его в магазине от встречи с прекрасным человеком или от просмотра фильма. Но в терапии есть целенаправленность, и есть отношения, которые создаются специально.
Мы вчера думали, что хорошо бы рассмотреть не только терапию саму по себе, как «инструкцию по пользованию терапией», но и коснуться того, что терапия не бывает универсальной. Мы всегда имеем уникальное поле. Поэтому хочется поговорить о специфике терапевтических отношений именно здесь, на интенсиве, в поле интенсива. Это очень специфичная ситуация.
Интенсив — это не случайность, не то, что группе людей взбрело в голову вывезти всех на базу «Робинзон» и по стечению обстоятельств заставить общаться. Это форма, которая искалась годами, у нее есть свои задачи, и они задаются искусственно. Мы с Андреем подчеркиваем это, потому что в жизни мы не оказываемся в таком «тайнике времени», в ситуации, где мы так сконцентрированы исключительно на процессах, которые происходят с нами. Если пытаться так жить постоянно, это будет не жизнь, а черт-что. Представьте: я проснулся, открыл глаза и сразу начинаю осознавать, что это я их открыл, что я пошел чистить зубы, умываться. Так можно довести себя до состояния, когда весь вкус жизни исчезает. Поэтому важно выделять пространство, где этим процессам можно уделить время.
Еще уникальность интенсива в том, что здесь создана ситуация, в которой вы можете остановиться. Мы как бы искусственно вас притормаживаем, чтобы вы могли увидеть то, что в обычной жизни пролетаете и проскакиваете. Это становится привычкой, мы не замечаем, как это организовано, а здесь все простроено так, чтобы «заезженные», незаметные места стали явными.
Важно и то, что для клиентов, терапевтов и супервизоров то, чем приходится заниматься на интенсиве, сильно отличается не только от жизни, но и от привычной практики «в миру». В обычной терапии клиент приходит на час раз в неделю, а терапевт со своим клиентом почти никогда не встречается девять дней подряд. И то важное, о чем говорила Нина во вчерашней лекции: часто клиенты приходят за консультацией, и у них есть свобода — проконсультировались раз или два и могут уйти с благодарностью. А здесь мы обречены как минимум на девять встреч. Уже кажется, что общения достаточно, а формат задан, и тогда приходится замечать что-то еще.
У супервизоров на интенсиве тоже уникальная позиция. В обычной жизни супервизия чаще заочная: приходит терапевт, и супервизор имеет дело с рассказом терапевта о его терапии. А здесь возникают ваши знаменитые тройки, и супервизор присутствует при самом процессе. Это тоже специально заданная ситуация.
Если говорить про интенсив как про концентрированную форму жизни, здесь много энергии возбуждения: интенсив — это интенсивная терапевтическая жизнь. И одновременно все время возникает необходимость паузы, о которой ты говоришь. Мне однажды пришло в голову, что хорошо бы думать об «инструкции по проживанию интенсива». Там важно не только грамотно войти в это поле, но и грамотно из него выйти, иначе после возвращения могут быть всякие чудеса. Еще важно быть чувствительным к тому, что с тобой происходит на интенсиве, иметь возможность опираться на «своих» в разных полях. И хорошо бы, чтобы у каждого была возможность того, что я назвал «аутической нишей», когда можно побыть наедине с собой, не торопиться переводить переживание в действие. Неспешность в переводе переживания в действие — одна из самых важных тем.
Потому что возникает соблазн принести переживание терапевту с надеждой, что он сейчас с этим что-то сделает: скажет, что это такое, что с этим делать, поймет меня лучше, чем я сам. Рядом с этим мифом есть еще один — миф об универсальности человеческих переживаний. Тут тонкая грань: существуют универсальные переживания, вина, стыд и так далее. Но не существует универсальности этих переживаний, потому что каждый из нас переживает это по-своему, в разных контекстах, в разном поле. Мы живем в уникальных полях, и важно признавать эту уникальность. Терапевт никогда не переживет мое уникальное переживание. Он может присоединяться, понимать, но переживаю это я.
Есть и еще один миф, который, кстати, разделяют и терапевты: миф о том, что знание является агентом изменений. Что знание меня сподвигнет. В гештальтерапии на место знания ставится осознавание, и это принципиальная разница. Можно знать о чем-то, можно это называть, можно владеть языком, чтобы описывать. Можно, например, знать в терминах, каков вкус экзотической рыбы. Но если ты ее не пробовал, если она у тебя «на языке не лежала», осознавания нет. Осознавание возможно только в опыте, оно не может быть привнесено извне. Поэтому для меня так важно давать пространство именно осознавания, именно проживания опыта человека.
Здесь очень близко понятие свободы. На интенсивах иногда смешно наблюдать, как на человека вдруг «напала абсолютная свобода»: не было, не было — и случилось. Но свобода не в смысле, что меня носит по городам и весям и я сам себя не узнаю. Свобода — это когда у меня появляется возможность риска. У меня есть картинка, что мы всю жизнь балансируем между двумя шкалами: шкалой безопасности и шкалой возбуждения. Я имею в виду не только сексуальное возбуждение, хотя и его тоже, а возбуждение новизной, новыми переживаниями. В пиковых точках жить невозможно. Если довести безопасность до пика, энергия падает в ноль: жить нечем, все очень хорошо, и нападает жуткая тоска. И точно так же невозможно жить в верхней крайней точке возбуждения: вспышки бывают, но если бы мы жили там постоянно, мы бы жили ярко, но недолго. Когда мы говорим о свободе, в ней есть фактор рискнуть, впечатлиться, попробовать новое. Но свобода оправдана только тогда, когда вслед за ней остается место для осознавания. Иначе меня просто несет, это не превращается в мой опыт, это истощает, а не обогащает.
В группах это видно годами. Очень часто группа долго и тщательно пытается «проработать безопасность», до капельки. Даже термин такой распространен: «мне безопасно — мне небезопасно». В поисках безопасности можно утратить энергию. И параллельно бывает другой процесс: группа как будто не выдерживает недостаточной возбужденности, и тогда возникает псевдоработа — попытка получить возбуждение ради возбуждения. Начинаются бесконечные разговоры о конкуренции, о конкуренции «женско-мужское» и так далее. Часто за этим стоит сложность оказаться в зоне, где я могу прислушиваться и не спешить. Возникает подмена: новым возбуждением мы пытаемся компенсировать проблему незавершенного прежнего цикла. Мы как будто схватываем воздух, переполняемся, вдыхаем, вдыхаем, а выдоха нет. Нет свободного дыхания, нет естественной смены фаз.
Логично говорить о том, что мифы про терапевтический процесс есть не только у клиентов. Мы больше думали о клиентских мифах, а терапевтические, может быть, вспоминаются реже, но они «жирные». Самый «жирный» терапевтический миф — что фактором изменений и помощи является не человек, а метод. И тогда мы сталкиваемся с тем, что начинающий терапевт подменяет человеческое присутствие методом.
Здесь важно напомнить еще одну особенность интенсива: интенсив — это еще и учебный проект. Поэтому в чистом виде здесь представлены только клиенты. Терапевты — это люди, которые учатся становиться терапевтами, и иногда они недавно были клиентами, эта позиция им более знакома. Супервизоры — люди, которые во многом осваивают форму супервизии; позиция терапевта им обычно знакомее, потому что на это ушло больше времени жизни. И когда нужно прилагать усилия, чтобы освоить новое, есть тенденция тянуть процесс в сторону того этапа, который уже освоен, опираясь на прежний опыт.
Это связано и с тем, как порой понимают работу «на границе контакта». Терапевты иногда считают, что высший пилотаж — работать на границе контакта, и сюда же примыкает базовое понятие гештальтерапии — принцип актуальности. Но иногда это понимается своеобразно: клиент и терапевт сидят напротив друг друга и мучительно пытаются понять, какие чувства они друг у друга вызывают, как будто это главная задача терапии. Хочется напомнить: чувство — это сигнал о том, что у нас есть какая-то нужда. И, скорее всего, терапевт не самый главный человек в вашей жизни, и терапевтам это полезно помнить.
Если клиент приходит «неудобный», злится, говорит неприятные слова: «ты молоденький, не очень образованный, не очень умный, да и выглядишь как-то не очень», — хорошо бы не впадать сразу в обиду и не отвечать автоматически: «ты меня обесцениваешь, зачем тебе это нужно?» Важно напоминать себе, что у вас нет истории отношений, чтобы такие интенсивные чувства относились именно к вам. Лучше задаться вопросом: что возбудилось в присутствии вас у клиента? Возможно, сейчас это нашло канал отреагирования в вашу сторону, но скорее это материал для исследования: что это за процесс, почему так строится конструкция терапевтических отношений, какую свою идею клиент реализует в этих отношениях. Для этого снова нужны любопытство и способность быть «неуспешным», не знать заранее.
Очень понравился термин «обработать разницу» — красивый, раньше не слышал. И когда мы сегодня утром перекинулись парой слов про предстоящую лекцию, вспомнился один супервизорский миф, который, кажется, связан с самим словом «супервидение». Как ни крути, даже если мы это не отслеживаем, мы часто акцентируемся на части «супер»: супервизор как будто должен быть круче, лучше, видеть лучше, у него «супервидение», острое видение. Из этого у супервизоров нередко возникает тревога: раз я супервизор, значит, я точно должен быть сильнее, точнее, правильнее.
Но теряется другой аспект: задача супервизора — помочь терапевту обнаружить свой стиль, свои способы, свои «затыки», свои вопросы. Я вообще думаю, что хорошим результатом супервизии является не то, что у терапевта появились ответы. Наоборот, хороший результат — когда у терапевта появились вопросы, когда он стал способен задавать вопросы самому себе, осознавать нестыковки, затруднения, неоднозначность. Одна из моих любимых вещей — это неоднозначность, и супервизор может помочь терапевту обнаружить именно свои неоднозначности.
Однажды пришла шальная мысль: я бы эту деятельность переименовал и называл не «супер»-видением, а «мета»-видением. Потому что здорово, когда супервизор занимает мета-позицию. Он не «сверхчеловек» и не «сверхтерапевт», он скорее «мета-видер». Вообще вертикаль в этой профессии и в этом пространстве очень иллюзорна. Терапевты, которые работают с клиентами, сами тоже бывают клиентами и часто приходили из клиентского опыта. Для меня это один из важных факторов: чтобы у терапевта был свой клиентский опыт, свой навык быть клиентом, своё любопытство к себе и своим процессам.
Супервизор в этом смысле — тот же терапевт. Польза контакта с ним как раз в том, что он не включён в сами терапевтические отношения. Это хорошо видно на группах. Когда вы сидите в кругу, внутри группы происходит работа, и вам кажется, что вам всё понятно: что происходит с этими двумя людьми, и как же они могут этого не замечать. А потом вас что-то взволновало, и вы сами оказались в центре круга — и вся ясность мышления куда-то делась, как рукой смыло. Вы точно так же растеряны, точно так же чувствуете себя немного глуповато: вроде казалось, что знаете, о чём говорить, а сейчас потерялись и не знаете. И поэтому очень здорово, когда есть кто-то, кто может вернуть тем, кто сейчас в активном контакте, что-то ускользающее из их поля осознавания.
Поскольку есть разные уровни, практически на каждом интенсиве возникают многочисленные тревоги. Например, клиенты могут не очень хорошо смотреть на супервизоров: «мешающий человек». Терапевты напрягаются. И это связано ещё с одной мифологической конструкцией: супервизор как эксперт, который осуществляет экспертизу — плохо/хорошо, верно/неверно, сильно/слабо. В этом месте упускается основная роль супервизора: это на самом деле ещё одни глаза, ещё одно восприятие, ещё одни уши, ещё одно видение.
Классическая терапевтическая фраза: карта — это не территория. Мы всегда имеем дело с картами, никогда — с реальностью «как она есть». Мы имеем дело со своими глазами. Нельзя убрать из феномена наблюдения глаза наблюдателя. Всё, что можно сделать, — получить доступ к ещё одним глазам, а лучше к ещё одним, а лучше к ещё одним. Лелеять надежду, что можно достичь универсального правдивого видения и всё понимать «верно», — абсолютная иллюзия.
Когда это понимание приходит, возникает доброе, спокойное, понимающее уважение к тому, что у терапевта есть супервизор. Тогда клиенту и в голову не придёт протестовать: если терапевт будет видеть клиента не только своими глазами и будет работать со своим супервизором, ему будет легче, а значит, легче будет и клиенту.
И раз времени осталось немного, хочется вернуться к ещё одной важной штуке — ожиданию результата на всех уровнях. Я сталкиваюсь с этим у клиентов: «уже два дня интенсива, а со мной никаких изменений». Но тот уникальный опыт, который вы получаете, — это и есть главное, это ваше наблюдение. Чтобы мы начали это осознавать и чтобы это стало нашим опытом, нужно время. Иногда осознавания приходят уже после: вы уехали с интенсива, ушли из группы, ушли от своего терапевта, и вдруг в какой-то момент вам становится всем нутром ясно про что-то.
То, что в гештальт-терапии понимается как awareness, — это немного другое, чем инсайт. Это не просто «я понял, у меня разложилось в голове, что это такое», а «я прочувствовал это», «я всем своим организмом к этому отнёсся каким-то образом». И тогда становится ладно, возникает целостность.
Про эти же тревоги хочется пожелать терапевтам: не спешите, чтобы у ваших клиентов сразу был результат. Мы сегодня с Андреем утром тоже говорили, что часто бывает так: прошла сессия, хорошая сессия, с присутствием, и терапевт в конце задаёт вопрос: «скажи, было что-нибудь полезное из того, что я делал?» Клиент от растерянности — потому что он ещё не в той точке, чтобы ответить, — или от неловкости говорит: «да нет, мне по-прежнему грустно». И терапевт расстраивается: «час прошёл зря».
Но нет, час прошёл прекрасно. Если ваш клиент может час находиться в грусти, переживать это чувство, делиться им с вами и при этом не суетиться, не пытаться сразу заменить переживание привычными, стереотипными действиями, не пытаться вызвать в себе какое-то более знакомое чувство, — вы очень хорошо поработали, и вы, и ваш клиент.
Наверное, такими словами и можно закончить. Может быть, это звучит немного пафосно, но всё время думается о двух вещах: о неспешности и подлинности. Важно, чтобы были установлены подлинные отношения — и подлинные в смысле реальные. Да, мы говорим, что в терапии и на интенсиве отношения и ситуация искусственно созданы, но основная задача в том, чтобы человек в результате терапии мог обходиться со своей реальностью.
