Мы продолжим тему терапевтических отношений и, соответственно, тех трудностей, которые возникают из наших интроектов, каких-то мифов и, может быть, идей, которые мы даже до конца не осознаем. Как Алла говорила в своей лекции, терапевтические отношения — искусственные отношения. Это правда: они очень осознанные, потому что с самого начала они неравноправные. Это неравноправие не в том, что кто-то из нас лучше — клиент или терапевт, — а в том, что мы сразу договариваемся: на это время внимание терапевта будет отдано тому, что происходит у клиента, его беспокойствам, проблемам, болям, переживаниям, в гораздо большей степени, чем переживаниям, жизненным ситуациям и проблемам терапевта.
В отличие от дружеских отношений, где в одной ситуации мы можем сказать: нет, сегодня у меня такая сложная ситуация, давай будем говорить про меня, а на следующий день поменяться ролями, — в терапии мы уже, собственно, получаем деньги за то, что это внимание на это время посвящаем нашим клиентам. Сама по себе эта ситуация уже провоцирует некоторую детско-родительскую ситуацию, причем лет до трех, когда у ребенка еще остается иллюзия, что он, в общем, центр вселенной, пуп земли, а все, в том числе родители, существуют только для того, чтобы ему, ребеночку, было хорошо. И когда мы организуем ситуацию так, что наше внимание отдано клиенту, это, конечно, провоцирует нас вернуться в некоторые переживания такого ребеночка, когда взрослый будет уделять ему внимание. Поэтому для многих естественны регресс и перенос каких-то родительских способов отношения со значимыми другими, с родителями, в ситуацию терапии. Но сам терапевт может эту ситуацию поддерживать, а может и не поддерживать.
Обычно всякие отношения, в том числе терапевтические, начинаются со знакомства. В нашей обычной практике это знакомство, или, можно сказать, первичное интервью, занимает от одной до семи сессий. С одной стороны, это нужно терапевту для того, чтобы понять, что за человек к нему пришел. А с другой стороны, это оказывается очень важным для клиента, потому что в нашей суетной жизни получить возможность осмыслить какие-то прожитые вещи порой уже само по себе оказывается очень целительным. Когда терапевт, порой вроде бы из самых благих побуждений, не уделяет времени знакомству, то как будто он имплицитно вносит идею, что он такой человек, которому не обязательно знать что-то про другого: он владеет какими-то универсальными знаниями про то, как в какой ситуации лучше или правильно делать.
После этого чаще всего мы переходим к заключению некоторого контракта. Это подразумевает, что мы договариваемся с нашим клиентом о том результате, который он хотел бы получить в терапии. Имеется в виду результат в жизни. Очень часто я сталкиваюсь с тем, что терапевты, а иногда и супервизоры, просто спрашивают клиента: «Что ты хочешь?» А иногда есть еще такая ужасная форма — чаще всего терапевт говорит ее от растерянности: «Что ты хочешь от меня?» Это такой вопрос, который даже меня, очень опытного терапевта, много знающего о терапии, поверг бы в очень шоковое состояние, если бы я пришла на терапию с целью что-то улучшить в своей жизни. Потому что мне надо было бы сразу очень внимательно присмотреться к терапевту, отойти от своих проблем и еще подумать, чего именно этот человек может мне дать.
Вообще-то вполне естественно, что клиент часто замечает, что за человек терапевт, уже на самом завершении терапии. И это очень хорошо. Я знаю, что не только то, что я за человек, но и то, что их окружает в моей квартире, клиенты замечают очень нескоро. К примеру, через год они говорят: «Ой, ты завела велосипед». Это значит, что они где-то через год заметили велосипед, который все это время стоял у меня в коридоре, пока они приходили. Поэтому терапевтам не надо так уж придавать серьезное значение тому, что замечает их клиент или не замечает. Это очень естественно, если я поглощен, увлечен своими задачами и проблемами.
Поэтому очень важно, когда мы говорим о результате, понимать: нам хорошо бы знать, какое изменение в результате терапии в жизни хочет получить клиент. Причем нам хорошо бы знать это очень конкретно: к какой ситуации это относится. Потому что такой запрос, как, к примеру, «стать спокойнее», не подходит ко всем ситуациям. У нас в жизни есть ситуации, когда нам правда хотелось бы и было бы очень уместно стать поспокойнее. А есть ситуации, когда надо тревожиться, волноваться, мобилизоваться, быть довольно агрессивными и злыми. Поэтому нам важно очень понять, в каком круге ситуаций, вполне конкретно, клиент хочет достичь изменений.
Если вы услышали и подробно выяснили у клиента, что это за ситуация, как бы он хотел измениться, и если вам кажется, что идея клиента вполне реалистична и ее достижение не нанесет какого-нибудь существенного ущерба его жизни, то можно сказать, что про запрос клиента вы все узнали. И тогда вам стоит подумать, за что из того, что клиент хотел бы, вы можете взяться. Особенно внимательным надо быть на интенсиве, потому что у вас всего девять встреч с клиентом. И вряд ли можно рассчитывать, что какие-то глобальные проблемы вы можете решить. Поэтому вам надо очень внимательно подумать: к примеру, какой шаг в этом направлении ты рассчитываешь за эти девять встреч получить. И быть очень реалистичным в отношении того, что вы сами чувствуете как возможное и посильное для себя.
Безусловно, не все клиенты способны говорить о результатах. И, конечно, в острых состояниях, кризисах, травмах, захваченности большим аффектом мы не можем этого ожидать: как правило, клиент не может сформулировать результат. И это не потому, что он не хочет или не идет вам навстречу, а просто потому, что сейчас он организован таким образом, что не способен об этом думать. Есть и такие люди, которые вообще не способны думать результатно. Они могут думать только о том, что их беспокоит. И поэтому работа с договоренностью является важной частью терапии, потому что если вы уже смогли договориться о каком-то результате, то это уже существенный прогресс.
Собственно, когда вы знакомитесь и договариваетесь, это и есть основа диалога. Диалог не возникает в терапии сам по себе. Если же вы услышали проблему клиента и считаете этого достаточным, то вы задаете несколько другую форму отношений: форму того, что вы некоторый великий человек, который знает универсальную форму решения. И таким образом терапевт или супервизор сразу же создает себе ловушку. Причем чаще всего в эту ловушку попадают менее опытные терапевты, потому что они где-то внутри себя считают, что почему-то должны знать, как решить проблему клиента. И на следующем шаге они начинают испытывать растерянность и мучиться вопросом, как я часто слышу на интенсиве: «А терапевт ли я, если я не знаю, что лучше для клиента и что делать?»
Гештальтерапевту, в общем, совершенно не обязательно это знать. И люди думают: вот у меня же нет, к примеру, такого опыта. Я слышала на интенсиве: «Как же я буду оказывать помощь этой женщине с четырьмя детьми, если я сама еще не замужем и вообще с детьми никогда не имела дела?» Но задача гештальтерапии — не решение терапевтом проблемы и не подсказка какого-то выхода из сложной ситуации, а восстановление способности клиента найти решение. Это звучит как восстановление способности к творческому приспособлению. И правда, никто лучше клиента не может знать, что же для него окажется самым лучшим.
Обычно после того, как вы познакомились, заключили договор или создали такую основу диалога, мы говорим клиенту о том, что он может приходить на терапию и каждый раз рассказывать не обязательно только о заявленной теме, а о том, что для него актуально сейчас. Потому что чаще всего тот способ, которым возникает проблема, воспроизводится у человека в очень разных ситуациях. К примеру, у меня была клиентка, которая заявила такую проблему: в отношениях она очень легко теряет ощущение себя. И когда она стала дальше приходить, она рассказывала мне о разных ситуациях: об отношениях с мужем, с коллегой, с подругами, с сестрой. И каждый раз повторялось одно и то же: в ситуации она, как правило, партнеру не говорила о том, что для нее важно. Она давала ситуацию организовывать своему коллеге или мужу. Но когда что-то оказывалось неправильно, она высказывала ему претензии и доказывала другому человеку, что он поступает очень неправильно, делая то или иное действие.
При том что ситуации внешне были очень разными, каждый раз воспроизводилось одно и то же: она не очень задумывалась о том, что для нее важно в этой ситуации. Она умела хорошо выражать чувства, но дальше этого ничего не двигалось. И поэтому мы обычно просим клиента приходить на терапию и максимально честно выражать те чувства, которые у него возникают, те мысли, которые появляются. И заранее предупреждаем, что в какой-то момент у него будет возникать недовольство самим терапевтом, что он может на что-то сердиться, злиться, ему что-то будет не подходить. Или ему очень не захочется идти на терапию. И это означает, что мы просто в непосредственном контакте вышли на какие-то важные вещи. И очень важно приходить на терапию и об этом рассказывать.
Конечно, терапевт, который взвалил на себя такую большую роль, что он должен знать, что делать с клиентом, часто очень обижается, когда клиент ему говорит: «Мне это не подходит». И тогда он начинает по-разному трактовать эти реакции. Например, говорит, что клиент его обесценивает. Мне кажется, что если мы думаем, будто у нас есть какое-то идеальное средство, то, конечно, если клиент нас не слушается, то кажется, что он нас обесценивает. Но вообще-то это важная обратная связь: клиенту что-то из того, что мы предлагаем, даже если это очень хорошее и подходящее для нас, для него не подходит.
В свое время Винникотт писал, что когда он дает некоторую интерпретацию, он вовсе не предполагает, что она описывает какое-то истинное положение вещей. Она является лишь поводом и помощью клиенту определиться. И определиться он может как тем способом, что скажет: «Да, это очень точное описание того, что со мной. Правда, ты сумел назвать то, чего мне пока не удается выразить», — так и тем, что скажет: «Нет, ты что-то такое говоришь, что мне совершенно не подходит». И это в такой же мере продвигает его к тому, чтобы понять, а что же ему подходит. И является не менее важным, чем наше очень точное попадание и описание. Конечно, если вы не слишком озабочены собственными амбициями.
Поэтому очень важно, когда клиент вам говорит: «Нет, это мне не подходит», или когда вы предлагаете ему что-то попробовать, а он отвечает: «Нет, я вот это пробовать не хочу», — не воспринимать это как обесценивание вас. Это лишь некоторый мостик к следующему вопросу: «Слушай, может быть, ты как-то чувствуешь, что тебе подходит, или что-то про тебя? Может быть, ты это расскажешь». Другой вариант — когда клиент нас критикует, злится или не замечает чего-то. И вот когда мы говорили о договоренном результате, это некоторая поддержка терапевта: иметь критерии, по которым он понимает, продвигается ли терапия в ту сторону, о которой договорено, выполняется ли эта договоренность.
Потому что иногда, когда клиент не замечает каких-то достижений, результатов терапии, его задачей не является обесценить терапевта. Он просто так устроен, что в принципе склонен больше замечать то, что его беспокоит. С некоторой биологической точки зрения это даже очень правильно, потому что помогает нам замечать опасности и трудности. Но жизнь от этого становится менее приятной. И поэтому одна из частей работы терапевта — помогать человеку замечать не только то, что ему не удается, что у него не складывается, что его беспокоит, но также и говорить ему: «Вот смотри, мы начали с тобой с такой проблемы, что ты вообще не мог открыть рот в присутствии группы. А сейчас ты уже, смотри, как рассказываешь мне, ты уже можешь говорить на группе о том, что тебя волнует, и кому-то противостоять». И это позволяет человеку присвоить то хорошее, что с ним происходит. Поэтому, пожалуйста, не спешите так уж остро реагировать и сразу говорить о том, что клиент вас не ценит.
Когда начинается дальнейший этап терапии, на что же мы опираемся в нашей работе? В работе гештальтерапевтов, пожалуй, мы опираемся на такие инструменты, как феноменология, диалог и цикл контакта. Я думаю, что «цикл контакта» — довольно неудачное название, потому что в нашей культуре контакт скорее синоним взаимодействия. В то время как то, что описывает Перлз, — это скорее цикл того, как мы приобретаем новый опыт. И надо сказать, это гениальное открытие гештальтерапии. Уже за одно это ей большое спасибо. Собственно, это то, что очень сильно поменяло терапию по сравнению с психоанализом.
Если психоаналитическая терапия построена на том, что в самой терапии, в отношениях терапевта и клиента, мы выстраиваем трансфер, в котором воспроизводятся все те проблемы, которые были у ребенка со значимыми взрослыми в процессе его формирования, и затем, корректируя, анализируя, понимая, что-то изменяя, создаем новый опыт, то с точки зрения гештальтерапии нам не обязательно выстраивать этот перенос и затем начинать его разрушать. Нам достаточно заметить ситуацию, в которой человек испытывает трудность, и исследовать, каким же образом ему не удается продвинуться в желательную для него сторону. Что именно нарушено, что не позволяет ему это сделать.
И, конечно, нам надо исследовать далеко не всякую ситуацию. Там, где старые, привычные, сформированные в семье и позже по жизни процессы нам помогают и нам их достаточно, — и славно, мы их обычно не трогаем. Как говорится, не чешется — не чешем. Не стоит терапевту начинать усовершенствовать и доводить до совершенства клиента. Это вообще не относится к жанру терапии. Это относится ко всяким концепциям, связанным с личностным ростом, и с такой утопической идеей, что если все исправить, то дальше уже будет полное бесконечное счастье и никаких проблем не будет возникать.
Это славная утопия. Но даже психоаналитики на начальных этапах думали, что если анализ проведен прекрасно, то дальше проблем уже не возникает. Но это не так. Жизнь всегда так многообразна, а наша жизнь еще и так быстро меняется, что она всегда устроит нам какую-то новенькую ситуацию, где наших прежних способов и навыков окажется недостаточно. И, собственно, задача терапии — работать с такими трудными и болезненными ситуациями и помочь клиенту найти подходящий именно ему способ, как эту ситуацию разрешить. И собственно цикл опыта и описывает, как мы формируем этот опыт.
Для начала нам надо заметить себя и свои чувства. Потому что наши чувства, вообще наше тело, гораздо честнее и точнее реагируют на ту ситуацию, в которой мы оказались. Иногда мы еще даже не понимаем, что происходит. Вроде человек говорит ласковым голосом и делает нам какой-то комплимент, а наше тело уже напрягается. Или, к примеру, нам выражают сочувствие таким образом, говорят: «Ух ты, бедненький, как же тебе не повезло», — а мы чувствуем, что напрягаемся. Наше тело реагирует быстрее: за этим сочувствием мы скорее чувствуем некоторое легкое унижение, и тело уже на это прореагировало.
Поэтому для того, чтобы найти подходящее себе решение, подходящее поведение в ситуации, очень важно начать с того, чтобы себя заметить. Заметить себя, свои ощущения, понять, какие чувства возникают и о чем они, собственно, говорят. Но даже если мы заметили свои чувства, этого еще недостаточно. Очень важно их присвоить, или, по-другому сказать, идентифицироваться с ними. Потому что очень часто гештальтисты в какой-то момент очень натренированы замечать злость, и они радостно говорят: «Я злюсь на тебя». И очень часто это предполагает, что другой человек виноват, что он сделал что-то неправильное, зловредное, опасное для другого человека, и поэтому тот на него злится.
Иногда можно бесконечно злиться, выражать эту злость и удивляться: что же это такое, почему ничего не происходит? Конечно, выразить злость всегда полезно хотя бы с точки зрения физиологии: напряжение снизится, и это уже в каком-то смысле хорошо. Если думать про продвижение, это может сработать и так, что другой человек очень шуганется вашей злости, быстрее перестроится и будет делать так, как нам хочется. Но с точки зрения понимания того, что вам нужно в этой ситуации, это часто очень мало продвигает. Когда мы останавливаемся только на этом уровне, нам очень важно присвоить себе: именно я в этой ситуации злюсь, потому что есть что-то такое важное, что у меня нарушено, что мне мешает. И, следовательно, это означает, что мне надо каким-то образом позаботиться о том, чтобы мне стало лучше. А для этого важно понять, что же, собственно, мне важно в этой ситуации.
Мои коллеги уже говорили, что человек не является самодостаточным существом. И это правда: мы всегда нуждаемся в некотором обмене. Такой формой обмена с другими является диалог. Но формой поддержания собственного внутреннего обмена является то, что мы свои переживания перерабатываем. С одной стороны, мы их проживаем, и, собственно, не надо бояться никаких эмоций и переживаний. Иногда можно услышать от клиента или от терапевта на супервизии: «Я не хочу об этом говорить, потому что мне будет очень больно». И вроде бы кажется, что таким образом я спасаюсь от боли, но на самом деле я сохраняю эту боль в низкой интенсивности на очень долгое время. Я как бы замораживаю ее в себе. Если же я решаюсь пережить, то постепенно боль уходит.
Но нельзя думать, что это можно сделать одномоментно. Потому что с теми же утратами, когда клиент в индивидуальной терапии или на группе говорит вам об утрате, не обязательно сразу говорить: «Давай сейчас на этом сконцентрируемся, ты все это непременно выразишь». Нормальное переживание утраты, особенно чем важнее эта утрата, устроено так, что мы переживаем ее как волны. Мы то погружаемся в свою обычную жизнь, то что-то нам напоминает, что-то говорит нам о том, что мы потеряли, и к нам приходит печаль. И мы печалимся. И вообще печаль — очень важное чувство. Его не стоит бояться, не стоит с ним даже что-то особенно делать. Надо просто дать себе возможность попечалиться. Потому что печаль как бы охраняет нас от того, чтобы мы не отвлеклись на какие-то суетные каждодневные проблемы и смогли проделать некоторую переживательную, или, по-другому сказать, душевную работу.
Не надо пугаться, если клиент к этому возвращается. Потому что если думать про потери, утраты и другие ситуации, то невозможно сразу охватить все аспекты: это как бы послойный процесс. У Перлза есть такая глава — «Очищение луковицы» в его книжке «Свидетель терапии». И правда, точно так же со многими нашими переживаниями и ситуациями: мы прожили что-то, а потом приходит некоторый другой слой, и раньше он был недоступен. И вообще в терапии есть какие-то вещи, которые клиент сознательно не хочет нам говорить, а есть такие, которые просто еще не возникают, потому что ваши отношения еще не таковы, чтобы это могло появиться. Он просто приходит, садится перед вами и об этом не вспоминает, потому что уровень отношений, который сформирован, еще не позволяет этому возникнуть. И не надо делать какие-то насильные действия, надо работать с тем, что уже возникает и актуально.
Но если вы присвоили эти желания, то следующий вопрос, конечно, возникает про идентификацию потребности. Если вы застряли на уровне бесконечного пережевывания ощущений и переживаний и не делаете следующий шаг, то этим можно так же отравиться, как чем-то недоброкачественным, даже если само переживание очень хорошее. Точно так же можно нарушить какой-то обменный процесс не только тем, что вы съели что-то некачественное, но и тем, что был нарушен процесс переваривания. Или можно говорить — процесс интеграции. Или таким же синонимом может быть создание нового опыта.
Когда мы идентифицировали потребность, следующим нашим шагом является выбор. Выбрать, что же нам важно. Крайне редко и крайне просто жить, когда у нас есть единственная потребность. Это бывает чаще всего в очень экстремальных ситуациях: когда мы очень хотим есть, очень голодны, тогда все наше внимание начинает организовываться вокруг того, чтобы поесть. Чаще всего современный человек, даже самый бедный, живет в некотором избытке желаний. И вся наша культура такова, что она стремится соблазнить нас желать гораздо большего. Для того чтобы наш внутренний обмен, или наша душевная работа, продолжались, нам надо понять, что же нам действительно важно. И это не одно и то же, что желание.
Иногда нам важно делать довольно неприятные вещи. К примеру, каждое утро здесь, на интенсиве, я встаю ни свет ни заря. И это не потому, что я по природе такой жаворонок и с огромным счастьем встаю в такую рань. Если думать о том, что я предпочитаю — как следует поспать или прийти на лекцию, или на группу, — то я понимаю, что для меня важнее прийти, хотя приходится преодолевать неприятные ощущения. Точно так же и мать, которая просыпается среди ночи несколько раз, чтобы покормить ребенка, делает это не потому, что ей огромное удовольствие доставляет такой рваный сон. Это потому, что ей важно. Не потому, что она такая страдалица и вынуждена. И это разные переживания.
Когда мы делаем выбор, мы присваиваем себе, что мне это важно. Именно я это предпочитаю в этой ситуации, даже если для этого нужно делать какие-то неприятные действия. И тогда ощущение совсем другое, чем когда мы себе это не присвоили и говорим: «О господи, я вынужден вставать здесь так рано». И тогда я бедный несчастный котик, в общем жертва. А в другом случае я человек, который понимает, что ему важно. На этом нам надо завершить. И я хочу пожелать вам понимать, что вам важно, и хорошо провести этот день. Спасибо большое.
