Очень многое в нашей профессии связано с кризисами и, по большому счету, с основами философии нашей работы: чем терапия отличается от супервизии, что такое клиентская работа как некоторая идентичность клиента и так далее. И еще важно понимать, как можно пользоваться интенсивом для того, чтобы развивать коллегиальные отношения. В свое время Саша Маховиков, на мой взгляд, очень удачно сформулировал, что отношения в нашем сообществе бывают трех типов: коллегиальные, учебные и терапевтические. Все эти три типа отношений в сообществе представлены. Но очень важно различать, в каких отношениях человек находится в каждый конкретный момент. Если он учится в какой-то программе, то он находится в учебных отношениях. Если он работает как терапевт или как супервизор, то он находится в терапевтических отношениях. А если мы оказываемся среди себе подобных коллег в сообществе и принимаем какие-то коллегиальные решения в трудных ситуациях, определяем для себя референтные группы, свою принадлежность, ощущение того, что как бы ни складывались личные отношения, мы все равно можем принимать достаточно ясные коллегиальные решения и быть в профессиональном диалоге, — это уже коллегиальные отношения.
Именно коллегиальные отношения являются основой безопасности жизни сообщества. Учебные отношения могут быть разными, люди проходят их в разном темпе. Терапевтические отношения исключительно обращены к той части профессии, которая относится к области практики. А коллегиальные отношения — это про жизнь в сообществе, про то, остаться ли одному, переживать ли какие-то проблемы в изоляции или иметь возможность чувствовать себя принадлежащим к какой-то команде, группе, части сообщества, которая занимается определенным делом. И это, конечно, очень сильно ставит вопрос о признании. Здесь часто возникает путаница, потому что иногда люди начинают решать проблему признания через достижения. Но через достижения невозможно решить проблему признания, принадлежности, принятия вас какой-то определенной группой, референтной для вас. Можно сколько угодно развешивать сертификаты по стенам, можно получать множество высших образований, учиться в куче международных программ, но если вы при этом не находитесь в отношениях с коллегами, то все это признание оказывается каким-то бредом регалий, таким нарциссическим путем, который ведет к изоляции, к абсолютизации себя.
То есть я такой великий и прекрасный, столько программ прошел, столько образований имею, столько сертификатов у меня есть. Но если вашей работы никто не видел, если вы эту работу никому не показываете, если вы боитесь ее обсуждать, например, в какой-то референтной группе коллег, то никто про вас ничего не будет знать. Увидят ваш сертификат и скажут: ну вот, ездит, где-то учится, что-то закончил. Похоже, не глупый человек, но работы не видели, не знаем. Поэтому некоторые люди удивляются, почему их куда-то не приглашают, где-то не замечают. А ответ очень простой: да не знаем мы просто, не видели. Поэтому очень важно понимать, что все, что относится к нашей профессиональной идентичности и к кризисам этой идентичности, проживается в отношениях и в обретении в отношениях чувства принадлежности к определенной группе.
И вот по этому поводу мне хотелось немного поговорить о том, что является основой нашей профессии. Основа нашей профессии — это присутствие. Не большие знания, не тренированная память по поводу огромного количества техник, не большое количество законченных учебных программ, а именно качество присутствия. Потому что, похоже, это та профессия, где вместо себя невозможно посадить кого-нибудь другого и просто платить ему деньги, чтобы он вовремя улыбался, кивал и делал вид, что слушает клиента. Конечно, на пару сессий это, может быть, и можно устроить, но потом клиент все-таки начнет вас обнаруживать и захочет какого-то эмоционального отклика именно от вас. И здесь существует очень ясный запрос: наша профессия, как никакая другая, требует личной включенности, личного присутствия и какой-то пронзительности, нежности, какого-то биения сердца в этом контакте. Потому что если этого нет, если это уходит, то уходит все.
Невозможно в этой профессии оставаться только ради чего-то внешнего. Деньги можно заработать менее токсичным способом. И если работать становится неинтересно, а достижение оказывается единственным ответом на вопрос, зачем я нахожусь в этой профессии, то это тупиковый путь. Он никуда не ведет. Признание в нашей профессии предполагает признание реальности, то есть соответствие, сообразность самому себе. Я всегда привожу очень простой пример, на котором все сразу становится ясно: у меня рост метр восемьдесят один сантиметр. Это не достижение, но мне приходится это признавать как некоторую феноменологическую реальность, потому что иначе я буду биться головой о притолоки дверей, которые построены для людей меньшего роста. Это просто реальность. Наш возраст, наше образование, какие-то детские истории, национальная и культурная принадлежность, ощущение того, что я обладаю определенным опытом в развитии своего профессионализма, что я начинающий терапевт или супервизор, или что у меня уже есть достаточно большой опыт практики, — это не достижение. Это просто признание того, что я нахожусь на своем месте и хорошо понимаю, кто я.
Но для того, чтобы ответить на этот вопрос, нужно довольно много времени и довольно много сомнений. Через сомнения происходит рост профессионализма. Даже клиентский опыт начинается с сомнения. Это очень любопытная вещь, потому что я сталкивалась с такой точкой зрения, что профессионализм — это осознавание своих возможностей и грамотное использование этих возможностей. Я определяю профессионализм совершенно иначе. Я считаю, что с опытом растет количество сомнений, растет количество тревоги и волнения по поводу того, действительно ли я вижу этого человека, насколько я сейчас могу с интересом включиться в работу с ним. Потому что поначалу все это очень любопытно. Представляете, сидит перед вами клиент, и вы думаете: надо же, что с людьми происходит. Потом приходит другой клиент, и вы думаете: ого, и это бывает. Потом приходит третий, и вы думаете: ого, какой у людей бывает опыт. Ну и слава богу, что эти передряги не со мной.
А потом, когда вы пять, десять, пятнадцать лет поработаете, исчезает это ощущение новизны. Вы очень много уже слышали, очень много кого видели. И тут возникает ловушка: как смотреть на клиента, с которым вы, например, уже три года работаете в личной терапии, свежим взглядом каждый раз? Как не думать о том, правильно ли вы работаете как терапевт, насколько прекрасна и сногсшибательна ваша работа, на которую, например, смотрят коллеги, а интересоваться тем, что происходит с человеком, который сидит перед вами? И это действительно очень серьезный вызов — интересоваться статусом или непосредственно интересоваться делом. Это вызов, через который проходят все кризисы профессионального созревания, кризисы идентичности, кризисы принадлежности и, в конечном счете, переживания присутствия и признания в отношениях.
Я уже начала говорить о том, что вообще развитие в профессиональном сообществе начинается с сомнения. Как люди приходят в терапию? Они начинают сомневаться в том, что их картинка мира, в которой они уже достаточно долго живут, достаточно адекватна. Как будто возникает некоторая надежда на то, что другой человек, с которым можно какое-то время быть в контакте, возможно, даст полезный отклик, какую-то полезную информацию, чтобы обратить внимание на вещи, которых я просто не вижу. Потому что сама себе я все объясняю очень хорошо. Но в присутствии другого человека врать себе сложнее. И вот это сомнение, и надежда на то, что меня, конечно, не увидят, и огромная надежда на то, что меня услышат, и одновременно огромная надежда на то, что не услышат, чтобы мне не понадобилось менять свою картинку мира, — это особенность кризиса идентичности клиента, его опыта. Очень любопытная проблема: люди готовы платить деньги за то, чтобы картинка мира не менялась.
Если дело уходит в это место, тогда мы как будто обрезаем ощущение страха отвержения, которое глушит любопытство. А если наше любопытство в профессии оказывается заглушенным, то вся профессия исчезает. Исчезает этот необыкновенный феномен человеческого присутствия, в котором действительно чувствуется какое-то биение сердца, то, что мы называем встречей. И я сразу хочу оговориться: иногда это биение сердца возникает тогда, когда возникает встреча, когда появляется переживание близости, синхронности, услышанности, но это бывает далеко не всегда. Я очень хорошо помню одну сессию на одном из наших с Данилой Балдывых курсов, прекрасную сессию, которая запомнилась мне на всю жизнь. Тогда в группе была довольно сильная поляризация, люди были очень разными. Они говорили: у нас разные философии, разные мировоззрения, мы очень из разных миров, давайте об этом поговорим. И они организовали такое терапевтическое пространство.
И вот терапевт говорит клиенту: смотри, мы с тобой уже пять минут разговариваем, а я как-то не могу тебя услышать. Или, возможно, тебе не удается передать мне то, что ты хочешь сказать. Давай попробуем дальше. Потом: вот уже пятнадцать минут мы разговариваем, но, похоже, ни мне не удается услышать то, что ты говоришь, ни тебе не удается передать мне то, что ты хочешь сказать. Мы, похоже, еще не встретились, нам не удается встретиться. Потом: вот уже тридцать пять минут мы с тобой говорим, и похоже, что мы говорим на разных языках. Возможно, эта встреча произойдет в следующий раз, и, может быть, мы сможем опереться на опыт этой невстречи. Мы очень сильно вложились в попытки услышать друг друга, но не смогли. Видимо, этому что-то препятствовало. Надо понять, что именно. Потому что, вероятно, препятствие было настолько сильным, что к нему стоит отнестись уважительно.
Иногда люди, оглушенные каким-то стрессом, вообще ничего не слышат, человек находится в шоке. И такая сессия не может быть сессией, в которой мы можем поставить задачу встречи. Такого человека нужно просто выдержать в его состоянии. Не стремиться немедленно сближаться, видеть, слышать и быть в каких-то тесных отношениях, чтобы сердца у нас бились одновременно и синхронно. Это огромный путь. И очень часто невстречи являются очень полезным результатом терапии. Они порождают сомнения и массу вопросов: а почему же этой встречи не происходит? И мне кажется, что это очень серьезный вопрос, когда мы рассматриваем сопротивление, различные формы отчуждения. Мы наталкиваемся на ресурсы нашего несовершенства, потому что, похоже, мы не все в своей жизни хотим слышать. Мы не все в своей жизни хотим менять.
А терапевт — это далеко не тот человек, про которого говорят: ты же психолог, пришел и на раз все решил. Тогда это какая-то унизительная процедура для клиента. Он бился, я не знаю, тридцать пять лет своей жизни с чем-то, пришел к психологу, а психолог говорит: да раз, два, плюнуть, господи, что ты как дурак мучаешься над ерундой. Нет, это очень долгий путь уважительного признания невстречи, отчуждения, невозможности, сопротивления, неслышания, которое обслуживает какие-то очень важные ценности. Есть я, которая хочет это изменить, и есть я, которая что-то не хочет менять в своей жизни, готова за это дорого платить, и это тоже я. И это очень важные части кризиса терапевтической идентичности — понимать ограниченность своих возможностей и не бороться за образ прекрасного терапевта, а скорее видеть, слышать, присутствовать и жить.
Кризис супервизорской идентичности — это другой сложный кризис. Я уже клиент, я уже терапевт, а дальше мне надо помочь другому человеку, такому же терапевту, как и я, увидеть что-то еще и поддержать его профессиональную позицию в терапевтических отношениях. Возможно, вместе с ним немного отойти от его работы и просто обсудить, что же это было такое. Но сначала надо обнаружить этого терапевта, потому что, может быть, он попал в клиентское состояние от ужаса перед своей сессией, и никакой терапевтической идентичности там сейчас нет. Нужно как-то признать, что работа была терапевтической. Не обязательно сразу хвалить, но все мы хотим оценки. И если супервизор ничего не говорит терапевту по поводу того, что твоя работа, похоже, состоялась, и мы можем о ней поговорить, то терапевту очень трудно выдохнуть. А ведь этих слов уже достаточно для того, чтобы он выдохнул и дальше смог с большим интересом поговорить о своей работе.
Если же мы долго мучаем терапевта тем, что, конечно, надо какими-то вопросами задаться, что ты от меня хочешь, то бедный терапевт трясется как осиновый лист и думает: боже мой, а что же этот супервизор думает о моей работе, почему он мне ничего не говорит о том, была работа или нет? Не нужно этого жеманства, этой ненужной путаницы. Скажите человеку, что работа состоялась, если она состоялась, а дальше предложите о ней поговорить. Если терапевт в состоянии говорить о ней с интересом, то есть в состоянии взять вашу поддержку его профессиональных рассуждений, его профессиональной рефлексии, может с некоторой гордостью сказать, что у него что-то получилось, а где-то он наткнулся с любопытством или напряжением на зоны, которые ему хотелось бы обсудить с супервизором, — прекрасно. Все, что было до этого, было преконтактом. И как супервизоры, пожалуйста, поддерживайте этот преконтакт.
Потому что если сразу после работы сказать терапевту: ну что ты хочешь от меня, какой у тебя запрос, — часто это переживается так, как будто ему револьвер приставили к виску. Что ты сейчас чувствуешь, чего от меня хочешь, давай быстрый запрос. Дайте человеку возможность сформулировать, что он сам думает по поводу этой работы. Возможно, он что-то удержал в этой работе. Была какая-то гипотеза, но он не пустил ее на границу контакта, не озвучил какие-то важные переживания. Если мы работаем в полевой парадигме, то эти переживания могут оказаться как раз переживаниями клиента, к которым у нас иногда есть доступ только через сдержанные чувства терапевта. Мы можем эти фигуры избегания нащупать через то, о чем мы молчим. И это тоже задача супервизора — нащупать зоны любопытства, напряжения, но перед этим чуть-чуть расслабить терапевта, дать ему почувствовать, что супервизору действительно интересны его размышления, а не только хочется поделиться своими прекрасными супервизорскими мыслями о том, как надо было работать.
Не нужно сразу вступать в ненужную конкуренцию с терапевтом. Лучше поддержать его как коллегу, как профессионала, который работал, сделал то, что мог, рассуждал, что-то разместил, что-то удержал. Про что-то у него есть напряжение и любопытство. И только после этого мы формулируем запрос. Потому что, как правило, хорошо сформулированный запрос уже содержит в себе восемьдесят процентов ответа. Если вы обнаружили терапевта, сделали шаги в поддержку этого терапевта, выслушали его профессиональное размышление, выяснили зону его любопытства и зону его удачи, то, скорее всего, у этого терапевта уже есть некоторое количество поддержки, и остается какой-то небольшой вопрос в определенном месте. Вот что-то я здесь сдержался. Давай подумаем, а вдруг это была фигура избегания? Давай, говорит супервизор. Я вот тоже в этом месте об этом же думал. Похоже, наши мысли совпадают. Ага, говорят они оба. Так, оказывается, про это была работа. Окей.
И тот же самый главный супервизорский вопрос остается центральным: про что все это было? О чем теперь говорит этот человек? Вот он сейчас в течение сорока минут о чем-то говорил — так о чем он говорил? Куда он смотрел, как двигался, как дышал, где замолкал?
Мне интересно, могу ли я задаваться какими-то вопросами, развивать любопытство. Но творить с любопытством возможно только тогда, когда зона безопасности достаточно простроена. А зона безопасности простроена только тогда, когда я обнаруживаю себя таким, какой я есть, когда мне не приходится все время прикидываться перед миром кем-то другим. То есть нужно преодолеть эту ловушку нарциссического вызова и все-таки продвигаться своей колеей.
Я вроде бы рассказываю про достаточно простые вещи, но путь этот очень сложен. Потому что как вырасти в профессиональном сообществе? Это огромное количество проб. Например, новый человек у кого-то учился, потом учился еще в каких-то программах, стал коллегой и начинает работать вместе с тем, у кого учился. И это очень интересный трансферентный конфликт, в чем-то эдипальный конфликт, который надо как-то преодолевать, проживать. Но это та ситуация, где справляться с проблемой — не значит героически молча выстаивать в невыносимой тревоге и напряжении. Это значит проживать происходящее в диалоге, в проговаривании, в возможных небольших конфликтных спорах, которые являются пробами пера.
Имею ли я право рядом с человеком, у которого я, например, училась, на свое собственное мнение, на свое собственное суждение? Или я так и буду выполнять указания старшего товарища, делать упражнения, отстаивать сессию, и, может быть, мне иногда позволят где-то провести интеллектуальную сессию? У нас так устроена обучающая программа, так устроено сообщество, что без этих эдипальных конфликтов терапевты в принципе вырасти не могут. Точно так же, как и в жизни дети без них не могут вырасти и стать взрослыми. Все построено по образу и подобию того, как устроена человеческая жизнь.
Развитие профессиональной идентичности в сообществе тоже предполагает, что мы в нормальном варианте проходим все эти экзистенциальные кризисы, проживаем их в сообществе наряду со своими личными, возрастными, семейными и другими кризисами. Мы проходим кризис профессиональной идентичности. И здесь очень важно сохранить уважение к себе, принятие себя, внимание к себе, возможность слушать себя, уважение к собственной чувствительности, где это шаг вперед, два шага назад. Это такая подборка темпа, баланса, которая тоже не может происходить в изоляции. Она может происходить только в отношении.
Наверное, моя лекция уже скоро должна завершаться, и в каких-то основных вещах я уже сказала главное. Но еще хочется немного сказать про этот интенсив. Здесь действительно получилась такая зона некоторых сложностей. Понятно, что есть несколько достаточно заряженных тем, о которых люди уже устали говорить, им уже трудно про это говорить. Эти темы могут игнорироваться. Но, насколько я понимаю, таких тем как минимум три, возможно, и больше.
Первая тема — это, конечно, геополитическая ситуация, от которой все очень сильно устали. Но надо понимать, что люди, которые, допустим, переехали из зоны Донецка, Луганска, чувствуют себя в каких-то других городах несколько менее комфортно, чем те люди, которые в этих городах живут. И вот это переживание, когда я должен казаться таким же, как все остальные, я не могу уже больше говорить про это, потому что от этих переживаний люди устали, они не хотят про это слышать, — это переживание очень большой боли, большого страдания, невысказанных потерь.
Я думаю, что нам не стоит эту тему игнорировать на интенсиве, потому что она касается всех и каждого. Люди приходят отовсюду, мы терапевты, мы не политики, и каких бы взглядов ни придерживался человек, это не так важно. Важно, если он говорит не об идее, а о своей личной истории, о своих личных переживаниях. Мы терапевты, мы слушаем, мы присутствуем в этом рассказе, в этой истории своей человеческой частью и своими профессиональными усилиями.
Поэтому я бы не стала игнорировать то, что было шоком два-три года назад, а сейчас, уже пройдя зону гнева, бессилия и отрицания, начинает становиться этапом переживания реальных потерь. Чего-то уже никогда не будет, мир изменился, и чего-то уже не будет никогда. А переживание возможно только в отношении, только в диалоге с человеком, который способен тебя услышать. Поэтому я опять говорю про этот мост.
Мы можем очень долго беспокоиться — и это вторая тема — по поводу того, что надо как-то быстрее выйти из тревоги, быстрее начать жить, быстрее развиваться профессионально. У нас еще никогда не было шестьдесят супервизоров на интенсиве. И этот ускоренный темп немножко снижает чувствительность к собственной жизни, увеличивает тревогу, заставляет куда-то быстрее бежать, куда-то стремиться, чего-то не замечать.
Ну и третья тема, третья наша большая боль — это потеря Саши Маховикова. Здесь все пространство как будто пробито Сашиным присутствием. И многие еще не пережили эту потерю как потерю, а только начинают осознавать, насколько нам сильно не хватает Саши, насколько велика была и до сих пор велика его роль в сообществе. И я думаю, что если мы будем о нем говорить, будем иногда вспоминать с благодарностью какие-то его словечки, какие-то его угловатые, резкие высказывания, на которые вы сначала сердились, а потом полюбили его за это, то это будет частью честной правды, честности присутствия здесь. Потому что, собственно говоря, двадцать лет Саша развивал это сообщество.
И сейчас как будто бы, как сказала одна участница нашей группы, Саши нет, и мы должны уже жить дальше без него. И как будто бы мы без него уже куда-то пошли, как будто немножко забыли. Но не надо, я думаю. Хотя я не знаю: кто-то знал, кто-то не знал. И специально тоже не надо себя куда-то тащить. Это та же самая ситуация, что и с близостью. Если у нас хорошие отношения, если мы говорим про отношения, то это не обязательно отношения встречи и близости в каком-то принудительном смысле.
Если человек говорит: я не знаю, я не очень этим интересуюсь, я до сих пор не очень запомнил твое имя, мне не очень близко то, что ты говоришь, я не очень хорошо знал Сашу Маховикова, поэтому не буду тут как-то искусственно страдать, потому что не очень знал этого человека, — в этом не меньше честности и присутствия, чем в искусственном выдавливании из себя близости и интимных подробностей в рассказах о своей жизни.
В общем, все, о чем я сказала, — это правда про присутствие, про ясность и честность своего присутствия в этом дне, в своей жизни, на этом интенсиве, в своих группах, со своими коллегами. Хорошего вам дня и хорошей вам работы. И, может быть, просто немножко побольше радости. Но если не сильно радуетесь, не надо это из себя выдавливать. Погрустите иногда — это тоже бывает полезно. Хорошей работы, хорошей учебы.
