Лекция у нас возникла спонтанно, поэтому она будет несколько развернутой, но мы будем стараться по ходу ее структурировать. Что нами было обнаружено на этом интенсиве и вообще в учебной программе? Все студенты и терапевты нашей коллегии очень неплохо знают теоретические и философские основы гештальтерапии. Если спрашивать, на чем основана гештальтерапия, на каких столпах она стоит, все отвечают очень правильно и хорошо. Но в процессе приложения этой теории к практике как будто бы все эти столпы начинают немного шататься, как если бы опоры стояли не на очень твердой почве. И нам с Андреем показалось интересным посмотреть, что же это за искажения, что происходит с теорией, когда она прикладывается к практике, к контакту, к встрече между терапевтом и клиентом, да и вообще к встрече между двумя людьми.
Возникает раз за разом ощущение, когда разговариваешь с коллегами на тренерских сборах, в кулуарах, что в разных формах реализуется какой-то досадный процесс. Например, участники терапии, особенно в группах это видно, как будто бы пытаются из некоторой аутической ниши, из тревожного приглядывания за другими, из какой-то одинокости одним скачком оказаться в плодотворной близости с другим человеком. И в этой плодотворной близости, которая вроде бы подает подтверждение моим надеждам, дает возможность обрести какое-то знание о себе, я как будто бы стремлюсь через оценки других людей сформировать очень быструю собственную идентичность. И обламываюсь, и откатываюсь назад. Это колебательное движение связано то ли с разочарованием, то ли с обидой, то ли с болью. Оно в целом очень досадное.
Все больше замечаю, что, например, в обратных связях на группах после какой-то работы очень многие участники говорят: «злость». Прямо так и формулируют: «у меня злость», на терапевта, на клиента. Начинаешь спрашивать: точно ли это злость, а не, например, досада? И человек говорит: «нет, вроде действительно досада». Оказывается, я тоже хотел наскочить, тоже хотел быстро попасть туда, куда не получается попасть скачком. И мы правда подумали, что если говорить про название лекции, которое так толком и не родилось, то, наверное, это могло бы звучать как «феноменология близости». То есть как вообще формируется подлинная близость, почему порой действительно есть какие-то сбои, какие-то спуски.
И правда стала приходить в голову мысль, что это, видимо, связано с искажениями в трех основных полях, что ли, гештальтистских, в трех пониманиях, в проживании трех оснований гештальтерапии. Это диалогичность, которая, видимо, как-то не так понимается и строится. Это полевые феномены, которые, видимо, не учитываются, игнорируются. И это, собственно говоря, феноменология как таковая, которая в нашем понимании очень часто понимается даже не то что искаженно, а упрощенно.
Если говорить про феноменологию, все прекрасно знают, что не существует одной единой объективной реальности. Если задать этот вопрос в группах или в индивидуальной терапии, все скажут: конечно же, у каждого из нас своя реальность, каждый переживает что-то по-своему. Но как это происходит на практике? На практике, если мой партнер по отношениям, например мой клиент, говорит мне, что он влюблен, или он сердит, или он озабочен своей мужественностью, или она своей женственностью, то мне кажется в этот самый момент, что мне все становится с ним ясно. И одним из искажений феноменологического подхода мы можем назвать вот эту идею об общей реальности, особенно об общей реальности абстрактных понятий, которые, безусловно, не существуют в общей реальности. Мы можем только поговорить об этом, попробовать эти реальности разделить, рассказать друг другу, как это устроено у меня и у тебя.
Если смотреть на отношения между людьми, которые с годами становятся все более зрелыми, то там можно обнаружить следующий феномен. Поначалу в отношениях очень много насыщенности острыми переживаниями между партнерами, потому что очень много действительно пьянящего кайфа от того, что ты меня подтверждаешь. Я имею какую-то власть над ситуацией за счет того, что у меня есть обладание тобой, и ты подтверждаешь мою существенность, значимость, те фрагменты моей идентичности, по поводу которых я в чем-то сомневался. И это очень упоительная ситуация. Тогда я скорее ориентирован на свою внутреннюю феноменологию. Я не столько пытаюсь узнать, как ты устроен, сколько пытаюсь получить подтверждение тому, чему мне важно получить подтверждение о себе.
А с годами все больше возникает существенность такого элемента зрелой любви, как знание. Если говорить по Эриху Фромму, то зрелая любовь включает знание. То есть я знаю партнера, я знаю, как в принципе устроены его феноменологические цепочки, о которых мы чуть позже будем говорить. Вообще, если подумать, для развития отношений очень важен особый интерес. Такая метафора появилась сегодня на прогулке: помните, наверное, как в детстве было интересно открыть какой-нибудь механизм, например будильник, и посмотреть, как оно там все устроено. И тут есть два вида интереса. Первый — просто узнать, что там внутри. Но это еще не исследование внутренней феноменологии. Исследование внутренней феноменологии — это открыть крышечку будильника, посмотреть, что там внутри, и постараться понять, как это работает, как сцепляются эти шестеренки.
Очень часто приходится сталкиваться с тем, что в терапии происходит некое упрощение представления о феноменологии. Например, совсем начинающие терапевты искренне считают, что исследовать феноменологию — это смотреть внимательно и собирать некие внешние знаки. По книжке, условно говоря, из какого-нибудь «талмуда» про то, что если у тебя руки скрещены и ноги перекрещены, значит, ты мне не доверяешь. Потому что я снял внешние знаки: как ты выглядишь, как ты хмуришься, как ты двигаешься, какая у тебя модуляция голоса. И на основании этого делаю некий вывод о тебе. А на самом деле в фокусе нашего внимания должно быть прежде всего не это. Это важная вещь, но прежде всего очень важно исследовать, как ты проходишь свой внутренний путь от восприятия ситуации к отношению к ней.
И вот на этом пути формирования внутренней феноменологической цепочки есть четыре шага у каждого из нас. Первый шаг — это собственно переживание. Я сижу сейчас, смотрю на вас, переживаю ваше присутствие, неким образом вижу, слышу, то есть переживаю. Второй шаг — это интерпретация того, что я вижу, слышу, к чему прикасаюсь. Третий — это наделение смыслом моей интерпретации, наделение ее значением: что это для меня значит, например твой взгляд или кивок головы. И уже четвертое — это отношение.
Мы вчера разговаривали о том, что нарушение феноменологии в отношениях, в том числе терапевтических, — это когда я всю эту цепочку другого замещаю какими-то своими мыслями об этом. Например, я замечаю что-то, что делает другой по отношению ко мне: на твоем примере, Андрей, человек скрещивает ноги или руки. А потом вместо того, чтобы узнать, как устроен этот будильник, задать вопрос, что он делает, я начинаю достраивать за него весь путь сам. И тогда я уже не встречаюсь с другим человеком, а встречаюсь со своей интерпретацией его поведения.
Или возьмем прекрасное слово «поддержка», которое очень часто звучит в современных группах, в психотерапии и просто в отношениях. Я хочу поддержки, ты хочешь поддержки, я хочу дать тебе поддержку. Вообще совершенно непонятно, что это такое. Потому что если посмотреть изначально, в каких-то тактиках терапии поддержке придавалось достаточно существенное значение, но речь шла о том, чтобы поддерживать некие слабые фигуры, некие плохо осознанные процессы и так далее. А мы продолжаем воспринимать поддержку как исключительно эмоциональное, теплое, доброе отношение к человеку. И тогда один человек другому говорит: «я тебя поддерживаю». И мне очень хочется спросить: в чем? В каком именно процессе ты поддерживаешь этого человека? В каком его процессе? И как?
Есть еще такое искажение феноменологического восприятия: когда кто-то один в паре решает, что какой-то феномен главнее или более ценен, чем другой. Например, часто таким главным и ценным феноменом выступает личная горестная история клиента. Клиент предъявляет эту горестную историю, рассказывает какую-то трагедию в своей жизни, может делать это бесконечно долго, из сессии в сессию. Но для терапевта по его каким-то религиозным или моральным убеждениям эта личная горестная история клиента оказывается очень значимой. И поэтому он старательно не замечает какие-то другие факты или какие-то другие феномены их отношений.
То же самое может происходить и в личных отношениях. Люди часто выбирают какую-то одну феноменологическую единицу и считают, что она самая важная. Например, жена предъявляет претензии мужу и говорит: «ты не заботишься обо мне». Он отвечает: «как это не забочусь, если я работаю на трех работах, уже света белого не вижу, вот я о тебе и забочусь». Она говорит: «нет, ты мне чай утром не делаешь». И тогда получается, что эта феноменологическая единица занимает все ее восприятие, становится самой главной и одновременно нарушает и принципы феноменологии, и понимание поля двоих, о котором тоже стоит поговорить.
Иллюстрация того, о чем сейчас идет речь, прямо из интенсивной жизни. Причем две такие полярные иллюстрации про одно и то же, но с разных концов. Вот терапевт, вот клиент, вот они работают. Например, терапевт по какой-то причине может быть очень обеспокоен тем, что надо держать границы. У меня была очень любопытная история: сидит супервизор, смотрит сессию, и они заранее договорились, что сессия будет идти, например, 40 минут, а 20 минут — супервизия. А терапевт с клиентом взяли и закончили сессию на три минуты раньше, то есть не в 40, а в 37 минут. И если супервизор думает: «надо держать границы, поэтому эти три минуты для меня не лишние, потому что очень важно, чтобы границы были соблюдены», — это может выглядеть слегка нелепо. Почему? Потому что какой-то принцип взят за самый главный. Не факт, что сейчас в этой полевой ситуации, в их контакте, это настолько существенно. Сама по себе идея помогать клиенту в удержании границ очень светлая, но насколько это сейчас действительно приоритетно?
Другая крайность: терапевт может решить, что самое главное — это помогать, быть искренним, душевным. И если я затягиваю сессию едва ли не в полтора раза, так это ничего страшного, потому что самое главное — человеку помогать. А потом происходит удивительное событие: клиент начинает пропускать терапию, начинает по-своему относиться к оплате, да и вообще к длительности терапии. Почему? Потому что граница раздвинута. Потому что с этим не держится. Потому что терапевт каким-то образом решил, что помощь приоритетна в принципе, а не исходя из того, что происходит.
Если говорить об этом же в перспективе поля, то у Малькольма Парлетта, британского гештальттерапевта, который описал пять принципов теории поля применительно к гештальтерапии, есть последний принцип — принцип потенциальной значимости. Он говорит о том, что в поле нашего контакта, нашего опыта нет ни одной детали, которая заведомо несущественна. Все может оказаться существенным. Понимаете, любая мелочь. Об этом, кстати, очень хорошо знают люди, которые занимаются безопасностью: пренебрежение какими-то мелочами в определенной кризисной ситуации может дать колоссальные изменения. То есть у нас нет ничего, что принципиально несущественно, и у нас нет ничего, что априори, заранее является важным планом. Все выясняется в живом контакте.
Мы можем наблюдать нарушение этого принципа, когда взрослый человек общается с ребенком. Это очень яркий пример. Например, ребенок говорит: «я боюсь». Взрослый отвечает ему: «там нечего бояться», потому что у него, естественно, другие приоритеты, у него по-другому расставлены зоны безопасности, он давно уже знает, что в темноте не живет никакой «бабайка». Но ребенок этого не знает. В этот момент происходит нарушение диалога, нарушение контакта. И часто с нашими клиентами мы делаем такую же штуку. Клиент говорит: «я боюсь» или «я стыжусь чего-то». Мы отвечаем: «нет, тут нечего стыдиться. Посмотри на меня, я же не стыжусь этого. Посмотри на другого человека, это же нормально, он не боится». И тем самым мы как будто бы отрицаем в этот момент реальность другого человека и нарушаем ту самую близость, к которой так долго стремимся и которую так долго конструируем.
Если завершать разговор о феноменологии, то тогда становится понятна суть и причина возникновения вот этих знаменитых гештальтистских вопросов. Когда человек нам о чем-то говорит, о каком-то событии своей жизни, мы спрашиваем: «и что это для тебя?», «чем это является для тебя?» Мы не торопимся кивнуть головой и сказать: «понятно». Человек говорит: «у меня тяжелое критическое поле вокруг ребенка». Не спешите понимать все его переживания. Спросите про его личную историю: что именно это для тебя? Там могут находиться удивительные вещи, многие из которых вы можете проскочить. Не спешите решать, что это самое ужасное, что происходит в жизни человека. Там может быть запечатлено другое значение.
Например, в диалоге вдруг выясняется, что то, что ребенок болен, конечно же ужасно, но одновременно дает долгожданную передышку человеку, который уже заморочился и заработал себя до такой степени, что сам помирает на этой работе. У другого родителя это может служить подтверждением его несостоятельности: я не усмотрел, я плохой родитель. А у третьего человека это может быть крушением перспектив, крушением смыслов: вдруг с ним что-то случится, он погибнет, тогда незачем жить. Это очень разные конструкции. И наша задача — очень уважительно, очень внимательно исследовать формирование этих цепочек, чтобы потом можно было еще выяснить отношение к этой ситуации.
И помимо того, чтобы задавать вопрос «что ты переживаешь?» и «что это значит для тебя?», еще неплохо было бы выяснить, для чего человек вам это сейчас говорит. Прежде чем каким-нибудь образом реагировать на это, задать ему вопрос: что он делает, когда рассказывает эту историю, что сейчас ищет, о чем он говорит конкретно, когда рассказывает вам ту или иную историю. Вот это и есть попытка не подменять другого своей догадкой, а действительно входить с ним в контакт.
У меня, например, порой возникает ощущение, что для некоторых терапевтов, особенно в начале пути, есть такая дифференциация по умолчанию: работа с внутренней феноменологией — это как будто что-то второстепенное, а вот самое профессиональное — это выйти на границу контакта. И это приводит к досадным недоразумениям. Когда, например, клиент обеспокоен исследованием своего внутреннего мира, а терапевт сильно тащит его в отношения, да еще и как-то злится: зачем тебе я тут, если ты так прекрасно сам с собой разговариваешь, чего ты меня выбрал, мне тебя не хватает. Вот эта фраза, сказанная клиенту, — «мне тебя не хватает» — очень любопытна. Клиенту очень легко в этот момент начать формировать некую неловкость: терапевт не удовлетворен, а то и вовсе ему что-то должен. Это тоже, мне кажется, искажение.
Многие из нас очень любят ссылаться на Мартина Бубера. Но не надо забывать, что форма отношений «я-ты» — если почитать Бубера — описана им совершенно ясно: это скорее эксклюзив в нашей жизни, скорее эпизодические вспышки встречи. Большая часть нашей жизни занята не этими отношениями, а отношениями «я-оно», и в этом нет совершенно ничего ужасного. В этих объектных отношениях нет ничего катастрофического. Терапевтическая позиция, как и некоторые другие позиции, это предполагает, учитывая, что мы на работе и у нас есть клиенты.
Еще хочется сказать, что если терапевт или партнер тащит другого в эти «я-ты»-отношения, как будто требует близости, присутствия, открытости и всего того, чем это отношение близости отличается, он тем самым, как это ни парадоксально, отношения все же объективизирует. Потому что он требует сейчас от другого того, чего другой не готов или не намерен дать.
Еще одна вещь, видимо, уже другая тема, — это когда терапевт говорит, что чувства, образы или интенции клиента, которые рождаются прямо сейчас в терапии, к нему не имеют никакого отношения: это не мое, это твое. Мне кажется, здесь мы уже плавно переходим к полевой парадигме, потому что подобное утверждение — это вообще игнорирование базовых оснований. Совершенно невозможно быть изолированным от полевых процессов. И когда мы говорим «это не мое», имея в виду, что я вообще никакого отношения к этому не имею, это лукавство. Это все равно что предполагать, будто существует хлопок одной ладонью, как говорят дзенские коаны. Попробуйте хлопнуть одной ладонью — не получится.
Поэтому, наверное, имеет смысл поговорить об искажениях полевого понимания. Для начала — о смешном искажении, которое вы все знаете: о некоторой мистификации теории поля. Это когда, условно, сейчас пролетят самолеты, и кто-нибудь скажет: точно, вы не хотите, чтобы мы эту реакцию считали, потому что шумит, и все это поле отработало вот таким образом. Я эту фразу уже спокойно слышать не могу: «поле работает». Она очень распространенная, как и многие термины-паразиты профессиональной культуры, и в ней правда много мистического. Как будто есть некое мистическое поле, которое невидимым образом работает. Нам это все неведомо, но оно работает. И поэтому оно подкидывает нам в жизни тех людей, которые сейчас для нас важны. И терапевты тоже говорят: надо же, как поле работает, вот клиент пришел на мою проблему, у меня подбираются клиенты под мое затруднение. Вот это и есть мистификация полевой парадигмы.
Там есть еще много мистического. Примерно так же, как если бы физик вдруг оживлял предметы и говорил: железные опилки пришли на мой магнит. Не пришли они на мой магнит. Речь скорее идет о том, что, если понимать это корректно, поле на самом деле не какая-то хаотическая процессуальная история. Там нет полного хаоса и полной непредсказуемости. Не стоит примитивизировать это до идеи, что все возможно, все на все влияет и вообще царит полная анархия, какой-то неописанный хаос. Совершенно не случайно тот же самый Блаттнер, описывая принципы теории поля, первым делом говорит о принципе организации. Поле всегда организовано.
А как оно организовано? По принципу фигуры и фона. В поле моего опыта, в поле моего восприятия есть масса потенциальных возможностей. Это правда, что поле содержит все, условно говоря. Здесь в поле зашито и прошлое, и будущее, и огромные потенциальные возможности. Но я, будучи носителем активного восприятия, поскольку за счет своих внутренних феноменологических цепочек формирую свое восприятие, буду выделять в нем фигуры. И в зависимости от того, чем заряжено поле моего внутреннего опыта, я буду выделять значимые фигуры. Если я испытываю сильнейшую жажду, то, скорее, я буду смотреть не на самую красивую студентку здесь, а на ту, у которой в руках бутылочка с водой. То есть я буду формировать отношения через эту цепочку.
Я вспомнил, что вы говорили: одно из искажений полевой парадигмы состоит в том, что поле будто бы можно настроить раз и навсегда, и тогда в партнерских отношениях оно будет у нас вечно синхронизировано. Это как говорят: мы построили отношения, и вот теперь у нас началось счастье. Но это невозможная вещь, потому что, опять же, поле — это динамическое образование. Оно всегда гибкое, всегда меняется. И, к сожалению, мы не можем синхронизироваться настолько, чтобы пребывать в вечном покое. Поэтому отношения нельзя построить в завершенном виде. Ни у кого из нас нет возможности построить отношения и поставить их на полочку. Мы можем их строить.
Если понимать, что поле действительно организовано и человек за счет активности своего сознания является автором своей субъективной реальности, он ее создает, тогда посмотрите, что происходит. Когда, например, твоя реакция гнева в мой адрес или раздражения вызывает у меня не обиду, а скорее любопытство: как организована твоя реальность, что ты отвечаешь реакцией, которая для меня является неожиданной? Мне очень интересно, как устроен твой гнев. И тогда на первый план выходит не отношение к твоему гневу, а интерес к исследованию твоей цепочки. Скажи, как именно образовался твой гнев? Что именно задело во мне? Это не про то, что я виноват. Это не про то, что я должен измениться. Это про то, что мне важно понять, как устроена твоя реакция. Мне нужно повышать уровень знания.
Правда, в свое время, может быть, я уже об этом говорил, не помню, сегодня или раньше, когда я прочитал фроммовский конструкт о том, что в зрелую любовь обязательно входит знание, меня сначала это удивило своей как будто бы рациональностью. Но на самом деле именно так: именно через знание. Про зрелую любовь сейчас не будем подробно. Просто вчера говорили, что мне не очень нравится само противопоставление «зрелая» и «незрелая» любовь, потому что оно как будто определяет какие-то виды любви как некачественные. Но мы сошлись на том, что есть же любители, например, молодого вина. И вполне могут быть любители ярких, страстных, незрелых отношений, в которых очень много аффекта и очень мало знания друг о друге.
Поэтому, мне кажется, само слово надо аккуратно использовать. Речь ведь не о незрелости как о какой-то испорченности. Незрелые отношения — это прекрасно. Дай нам бог испытывать их почаще. Просто они в большей степени основаны на страсти, на подтверждении, на огромной энергии. Я очень бы хотел, чтобы у меня еще впереди были такие незрелые отношения. А зрелость — это скорее правда про то, что отношения основаны на знании, на хорошем совмещении феноменологических процессов. Это не противопоставление хорошего и плохого. Это примерно как непрожаренный кусок мяса с кровью и прожаренный: и то, и другое может нравиться.
Все отличие в том, что мы изучаем другого не для того, чтобы им потом манипулировать. И, в общем, когда мы говорим, что мы…
