У меня довольно странная история начала практики, даже смешная. Я была замужем, и мне просто хотелось какого-то светского общения, высшего образования, хотелось куда-то поступить, чтобы в жизни появилось что-то приятное. Я попросила своего друга в середине августа повозить меня по институтам, где еще работают приемные комиссии, и мы приехали во ВГИК. Мы еле-еле оттянули тяжелые дубовые двери, я зашла и увидела, что там до сих пор идет набор на операторский факультет. Меня сразу накрыло атмосферой: запах марихуаны, а это были примерно девяносто пятые годы, вокруг красивые мужчины с тонко выбритыми бородками, девушки в вязаных шапочках с кудельками. Я подумала: да-да-да, это именно то, что мне нужно.
При этом мне было совершенно все равно, что там творческий конкурс и что нужны какие-то работы. Я просто записала свою фамилию, предстала перед какой-то отборочной комиссией, и мне сказали: девушка, вот вам ведро мокрого песка, если продержите его пятнадцать минут на вытянутой руке, тогда welcome. Я спросила: а зачем это вообще надо? Мне ответили: потому что камера весит семьдесят пять килограммов, бухта кабеля — пятьдесят. Вы вообще понимаете свои силы? Я сказала: нет, все, поехали дальше. И вот так в моей жизни образовался психфак.
Наверное, у меня уже шел второй курс психфака. Время было шальное, я до сих пор очень дружила с одноклассниками, связи были близкие. И если честно, Москва тогда торчала. Был тяжелый героиновый бум. Кто-то из моих друзей умирал, кто-то ложился в реабилитационные центры. В общем, лихое было время. И один из друзей сказал, что пошел учиться гештальт-подходу, в программу, где было очень много наркоманов и очень много алкоголиков. Я ничего специально не выбирала, это просто была гештальт-программа Нины Голосовой. На собеседовании мне задали совершенно нормальный для той среды вопрос: ты наркоманка или алкоголичка? Я ответила: нет, я студентка психфака. Вот так я и пришла в программу. Я вообще не понимала, где оказалась.
Потом была очень приятная организация — Таганский детский фонд. Я училась одновременно на двух факультетах: психологическое консультирование и клиническая психология. То есть я закончила два факультета одного и того же вуза. Параллельно шла гештальт-программа, я работала в школе обычным детским психологом и еще пошла работать в Таганский детский фонд. Там были семьи Таганского района с одним родителем: одинокие папы, одинокие мамы. И как я вообще выжила, для меня до сих пор загадка.
Я помню, что у меня было максимум три клиента в день, и я выходила из консультантской выжатая как лимон. Я плакала. Потом научилась плакать уже где-нибудь в ближайшем кафе на Таганке. У меня до сих пор остались такие гроссбухи, где я отписывала сессии. Сессия длилась пятьдесят минут, а каждую из них я потом описывала, наверное, по полтора часа. И там куча слез, закапанные страницы, полно мата. Я писала: я не понимаю, что я делаю, я не знаю, что я делаю, я не знаю, что я буду делать потом. Как через все это напряжение вообще можно было пройти, я не знаю. Не знаю, что меня тогда выручило. Но постепенно это стало спадать, очень медленно. Мне кажется, первые три года я вот так и рыдала. Почему я не начала заниматься чем-то другим, я тоже не знаю. Но начинала я именно так.
Наверное, если бы я сейчас давала советы, я бы говорила, что начинать надо с интеграции в сообщество. У меня этого было мало — мало общения, мало коммуникации. Может быть, из-за моей нелюдимости, застенчивости. Может быть, из-за того, что в моей обучающей группе, на первой и второй ступени, как-то не было принято тусоваться в институте, и мы были очень серьезно разрознены. А сейчас я рекомендую своим супервизантам и студентам в базовых программах ездить по всем конференциям, начинать ездить на интенсивы клиентами, не терапевтами еще, ездить на два-три клиентских интенсива, ходить на лекции, семинары, просто на тусовки, в киноклубы.
Это нужно для того, чтобы люди слышали: всем тяжело вначале. Во-первых, всем тяжело. Во-вторых, все привносят кучу своих идей, каких-то подпорок. Есть врачи-психиатры, которые приходят учиться и приносят с собой медицинскую модель, и на этом им как-то спокойнее, они на этом держатся. Кто-то приносит что-то свое. И мне кажется, что когда все молодые специалисты вместе, толерантность к тому, что пока что-то не получается, гораздо выше. Тогда появляется своя возрастная страта, с которой потом можно потихонечку расти и дорастать уже до вполне серьезного терапевтического уровня, а потом так вместе и продолжать.
Еще, наверное, чтобы выжить и не слишком пораниться, нужна супервизия. И индивидуальная, и групповая. Невозможно заменить одно другим и сказать: у меня есть супервизорская группа, значит, индивидуальный супервизор не нужен. Или наоборот. Мне кажется, нужно и то и другое. Потому что в группе можно много увидеть, но далеко не все можно разместить. Не потому, что страшно, а потому, что просто не хватает пространства и времени. А индивидуальный супервизор — это, конечно, большая роскошь. Там все пятьдесят минут твои, и ты можешь тратить их на что угодно.
Когда не получается выдерживать напряжение, откуда оно вообще берется у терапевтов? Например, от того, что клиенты уходят, не задерживаются. Или клиенты очень агрессивно настроены, а потом тоже уходят и не задерживаются. Или бывает период, когда реклама, если терапевт ее делает, срабатывает, он набирает какое-то количество людей, а потом они опять уходят. И все это отражается на человеке, потому что он начинает думать: а почему так? И очень часто приходит к мысли, что, наверное, я какой-то не такой. И вот сколько можно выдерживать это состояние — я какой-то не такой? С этим стыдом, с этой виной?
Я не знаю, но если у человека есть очарование терапией, а работать терапевтом при этом не получается, вполне вероятно, что есть какие-то сферы деятельности рядом, которые окажутся для него очень продуктивными. Я знаю, например, Веронику Тверницкую, которая торгует книгами для всего Гештальт Института. Женщина совершенно потрясающих мозгов и мудрости, по моим ощущениям. Вероника, привет. Это человек, который не стал терапевтом, хотя заканчивал все мыслимые и немыслимые программы, и при этом делает потрясающее дело: переводит и привозит книги.
Я знаю, что очень многие люди оказываются потрясающими администраторами. Они устраивают конференции, интенсивы, собирают группы. И они настолько в теме терапии, что просто нанять администратора через кадровое агентство, сказать: пусть человек все организует, соберет деньги, найдет место, — невозможно. Он все равно не сможет этого сделать, потому что не знает терапевтической специфики. И вот те люди, которые чуть-чуть отдаляются и находят свою нишу, наверное, именно так могут уйти из терапии, сохранив при этом свое очарование ею.
Мне кажется, что в начале практики что-то понимать про свои ограничения практически невозможно. Их можно признавать только тогда, когда с самим терапевтом случается что-то очень интенсивное. Мне кажется, я до сих пор плаваю в вопросе, сколько мне нужно часов терапии в неделю, чтобы моя практика одновременно кормила меня, не была для меня выматывающей и при этом давала достаточно оптимальную нагрузку. У меня был период, и не так давно, когда часть, в которой я говорю: «я психотерапевт», всегда сопровождалась ощущением какого-то вранья.
Раньше я списывала это на свой нарциссизм, на то, что это сложно присвоить, что это чем-то нагружено, что я этого недостойна. У меня было очень много таких мыслей. А не так давно я поняла, что мое самоощущение в этой деятельности меняется каждый год. Каждый год я оказываюсь в каком-то серьезнейшем открытии про цели и задачи терапии. И тогда мне приходится заново перестраиваться. Я сижу в этом кресле для того, чтобы делать что? Для того, чтобы вести клиентов к психическому здоровью? Это была, например, версия девяносто седьмого года. Соответствую ли я этому? Могу ли я туда вести? Конечно, в начале кризиса я понимаю, что не могу. А потом я научаюсь вести клиентов к психическому здоровью.
Но потом в какой-то момент появляется новая идея. Потому что радости от того, что все, я научилась вести клиентов к психическому здоровью, уже не хватает. Я начинаю чувствовать какое-то другое напряжение и начинаю его разбирать. Почему мне до сих пор нет безумного счастья в этом кресле? И тогда появляется новая версия того, зачем я здесь сижу и что я должна делать. Эти циклы, мне кажется, бесконечны. И, наверное, именно из-за того, что мне постоянно приходится идентифицироваться с новой и новой идеей, у меня нет ощущения, что все стабильно, что я наконец-то начала делать то, что делаю, и теперь буду делать это вечно.
