Я хочу еще две минуты потратить на отпечатки и сказать два слова о феномене зависимости, потому что это нужно мне для перехода к структуре. Совсем просто: что такое зависимость? Это переживание собственной нужды. Без чего-то я не могу жить. И если этого чего-то нет, мне плохо, и это плохо неустранимо. Когда это плохо никак не может быть устранено, кроме как через объект А, вот этот феномен мы и называем зависимостью.
Что такое «плохо»? Плохо называется абстиненцией. Это когда мне плохо и физически, и психически. Все, кто знаком с эмоциональными зависимостями, знают, что в любой эмоциональной зависимости есть и физическая абстиненция, еще какая. Не спать, не есть, здесь болит, тошнит, или наоборот. И сам факт зависимости, как уже сказала Лена, осознавание и признание себя зависимым вызывает стыд и ненависть к себе. Очень много аутоагрессии в этом месте.
Следующий важный феномен состоит в том, что зависимые отношения — это отношения слияния. Вот это «мне нужен только ты, и только в такой роли, и только там, в такое время, в таком месте, и больше никто, кроме тебя». И ты прекрасно можешь сделать для меня то, чего я не могу сделать для себя. Этот феномен называется слиянием, когда часть моей психики как будто размещена в другой психике, и мы функционируем как единый психический организм. Если мы функционируем как единый психический организм, это функционирование будет либо по моим правилам, либо по твоим. И этот феномен называется интроекцией. Чтобы мы были согласованы, кто-то должен уступить.
Эта прекрасная согласованность, такая реципрокность — я делаю за тебя одно, ты делаешь за меня другое, — существует до тех пор, пока у кого-то из пары не появляются собственные настойчивые потребности. И тогда я начинаю говорить «я», а мой партнер от этого в ужасе. Он говорит: а где же наше «мы», ради которого, собственно, все затевалось? Вот эту точку мы в терапии называем разрывом слияния. Клиент приходит к нам в терапию в точке разрыва слияния, когда в его жизни его благополучное «мы» повредилось.
И не надо себе льстить: он приходит к нам не для того, чтобы закончить этот разрыв, завершить его. Он приходит, чтобы восстановить разрыв там, а для начала, поскольку это все, что он умеет, создать это «мы» с нами, с терапевтами. То есть снова отношение слияния. И я снова буду искать, как мне быть хорошим теперь для моего терапевта, чтобы он помог мне спастись там. Каждый зависимый человек, у которого проросли собственные потребности, цену своему «я» узнает очень быстро и очень жестоко. Кажется, что если я наконец начинаю понимать, кто я, что я, чего я хочу, мир должен это поддержать и обрадоваться моему личностному росту. А нет. Мир говорит: давай себя прежнего, все это очень плохо, мне не нравится.
То же самое происходит сейчас в процессе обучения в гештальт-программах. Вы приходите и говорите: а теперь я вот такой, и хочу вот так, и могу вот так. А ваши близкие говорят: пойди ты такой обратно. И вот этот конфликт — как же так, я же вырос, почему меня такого выросшего не любят? — это, собственно, та точка страдания, в которой мы встречаемся с зависимым человеком.
Я выделила еще несколько аспектов трудностей, связанных вот с чем. Все хотят избавиться от зависимости, то есть все хотят избавиться от страдания, возникающего в абстиненции, в разрыве слияния. Но никто не хочет расставаться со своим объектом. И это парадокс. Зависимый человек говорит: избавьте меня от зависимости, а объект не трогайте. Конечно, наивным терапевтам трудно с этим иметь дело, если они не в курсе этой амбивалентности и этого вывернутого внутреннего устройства. И еще нужно доработать до того момента, пока человек начнет осознавать, что объект, наличие объекта и таких отношений и есть сама болезнь, а не его повторяющиеся действия.
Вторая сложность, с которой мы сталкиваемся: если зависимому человеку удалось пережить эмоциональный разрыв или удалось пережить абстиненцию, отказ от химического вещества, эти люди с изумлением обнаруживают, что они не стали намного счастливее. Да, у них больше нет навязчивости, они больше не в плену компульсивного повторения, но они в плену другого феномена. Они чувствуют некоторую пустоту внутри себя, которую непонятно чем заполнить и которая вызывает не такое острое, но не менее мучительное страдание. Они говорят: «Я пустой». И это переживается как отсутствие в себе чего-то.
Если зависимость переживалась как избыточное присутствие, то отказ от объекта и пережитая абстиненция переживаются как дефицит, как отсутствие чего-то. И это следующая фаза работы: что делать с этим переживанием пустоты, как заполнить себя в отсутствии объекта.
Следующая важнейшая сложность, которую я отмечаю в терапии и о которой хочу сейчас сказать, — это само переживание факта абстиненции. С химическим веществом придется расставаться. И часто бывает так, что наши партнеры для нас токсичны, и для нас жизненно необходимым выбором будет изменить отношения или прекратить их. Мы часто сталкиваемся в терапии с тем, что клиент говорит: я все понимаю, я понимаю, как для меня это вредно, но я не могу пережить абстиненцию. Делайте что хотите, это невыносимо. И это один из тупиков, который приходит в терапию, когда уже все осознано, все понято, все принято, а сделать шаг невозможно.
Почему же невозможно сделать этот шаг? Что мешает нам преодолеть эту абстиненцию и помочь клиенту выжить в ней? Здесь мы имеем дело с двумя очень важными феноменами. Первый — это сам факт сложности переживания абстиненции, когда человек говорит: я перестаю спать, я перестаю есть, у меня все время болит тело, мне все время невыносимо плохо, я все время в отчаянии и одиночестве. Моя деятельность разрушается, я хуже думаю, я не могу работать на прежнем уровне, у меня отказывают память и внимание, я болею, реально болею. Иммунная система отказывает, ноги-руки отваливаются. Все это — проявление того, что в аналитическом подходе называется слабостью эго. Это не утрата эго-функций, это внутренняя неспособность выдерживать тот напор тревоги и то состояние «плохо», которое соматически себя выражает. Слабость эго — это неспособность выдерживать напор тревоги и сохранять прежний уровень жизни, свои социальные и внутренние интересы, свою активность.
Второй важный фактор здесь очевиден: это «плохо» может быть устранено буквально за пять минут появлением объекта. Вы наверняка много раз встречались с этим в терапии. Сегодня ваш клиент рыдает у вас в ногах, говорит, что не может жить, а на следующую сессию приходит как огурец. Что случилось? Объект позвонил, объект вернулся. Все. Если вы уже внутри глубоких терапевтических отношений, это выглядит так: ваш клиент уходит в гневе, в ярости на вас, вы никуда не годитесь, все на грани разрыва. У меня была клиентка пятилетней давности: хлопает дверью, выбегает посреди сессии только потому, что я в списке рекомендованных терапевтов не поставила ее фамилию первой. Проходит две недели, она не звонит, потом приходит как огурец. Почему? Она увидела какую-то другую статью, в которой я ее имя упомянула. Без моего участия все произошло. То есть возвращение объекта моментально компенсирует это состояние. Ничего другого, никакие слова не помогают, только конкретные действия.
Это то, о чем мы говорили вчера: непосредственное удовлетворение. То событие, тот объект, от которого я завишу, должен вернуться ровно в неизменном состоянии. Непосредственное удовлетворение — вот второй фактор. Ничто не заменит мой объект, только он.
Как же это все устроено? С такими клиентами мы сталкиваемся с тем, что если наш клиент страдает по поводу разрыва со своим объектом, мы как терапевты часто не можем его утешить. Мы имеем дело с соматопсихическим «плохо», которое почти бессловесно. Как только появляется что-то телесно успокаивающее, он может прийти, погрести вас как мишку, и ему станет получше, в то время как в реальной жизни его объект не вернется. И вот это ваша главная функция, в которую вы должны попасть. Постепенно, как в жизни на этого мишку, очень грубо говоря, наращивается ваша индивидуальность. Вы становитесь все более индивидуальной фигурой, и постепенно тогда можно запустить в ваших отношениях с клиентом тот самый несчастный процесс сепарации.
Этот процесс будет проходить не так, как в детстве, с одним очень важным отличием. Все фрустрации, которые ваш клиент будет переживать с вами как с объектом любви, у него будет возможность с вами обсудить, разделить и получить ваше сочувствие и эмпатию в тех точках, где он этого никогда не получал в детстве. О чем говорила Лена: ребеночек обращается к маме — ой, мама, я хочу того-то, — а в ответ получает совсем не то. А как ужасно, что я не получил, ты, мама, плохая. Вот в этих ключевых точках терапевт дает другой ответ. Хочешь? Отлично, но попозже, например. Или: ты зол, я вижу, как ты зол, и я люблю тебя даже злого.
Возникает вопрос, как не влететь в эротизированный перенос. Эротизированный перенос у кого — у клиента? Тогда вопрос в том, как не влететь в эротизированный контакт. Но второй вопрос — а почему бы не влететь в него? Если его не отреагировать, то, конечно, ты в него влетаешь. Ну и сиди, разбирайся. Это то, с чем работают. Я могу сказать, как я с этим обращаюсь. Для меня эротизация отношений, которые до этого не были отношениями, где эротическая тема доминировала, — это сопротивление клиента и его способ сбросить избыточное напряжение, связанное с регулированием дистанции, ближе-дальше. Это способ свести преконтакт к минимуму, вступить в такие отношения, в которых разрядка напряжения будет быстрой и гарантированной.
А собственно патология клиента находится в том месте, где он боится либо приблизиться, либо отдалиться. То есть в процессуальном смысле это то, что должно иметь длительность. Эротизация — это сокращение длительности и вовлечение меня в процесс отреагирования и сброса напряжения. Я к этому отношусь так. Я вполне могу чувствовать твои эротические переживания, но для меня это сигнал о том, что человек использует сексуализацию, то есть трансформацию формирующейся близости в действие. Это просто информационный сигнал.
И в этом случае контрперенос — это просто свои собственные чувства, которые ты ни с чем не спутаешь. Про глубину, в которой находится клиент, ты чувствуешь это сам. То, что говорит Таня, замечательно про восстановление эмпатии. И что делать с этой злостью? Понимать, что сейчас этой злостью клиент выбивает терапевтическую позицию, полностью выносит наблюдающее эго. Если возвращаться, то через супервизию, к тому, что это просто клиентский процесс. Если ваша злость перестает быть эго-синтонной, то есть это уже не просто «да, я злюсь», тогда с этим можно иметь дело.
Ровно вчера мы с Леной разговаривали на эту тему. Мы говорили про мое смутное раздражение и злость, которые тянутся довольно долго на протяжении длительной терапии. Мы обсуждали с Леной этот случай в моей работе, и в общем все закончилось разрешением, признанием супервизором адекватности моей реакции: со мной поступают плохо. Я разрешила Тане не любить эту клиентку. Когда разрешение не любить становится легальным, я получаю разрешение это видеть. Клиентка говорит: я хочу твоей любви, я хочу, чтобы ты меня любила. Я говорю: знаешь, мне сложно тебя любить. Она не права в этом. И тут есть еще один тонкий момент: когда происходят такие атаки, есть ощущение, что человек меня сейчас разрушит, разрушит представление обо мне самой как о хорошем человеке. То, на что я обратила внимание Тани: ведь это же ты не составляла этот список. Но реальная претензия переживается как очень настоящая. Иногда претензии бывают очень реальные, и ощущение уничтожения тоже очень реальное.
Я бы хотела все-таки вас спросить, может быть, есть какие-то вопросы по тому кусочку, где я говорила об этих внутренних объектах и о непосредственном удовлетворении, потому что затевалось все ради этого.
Вопрос был про механизм формирования этой внутренней дыры, внутренней пустоты у зависимого. Какова роль этой дыры в формировании зависимости? Это и есть центральный момент. Дело в том, что эта дыра и неощущаемость формируются в том случае, если внутренняя фигура хорошего родителя не интериоризируется и не становится частью меня. Она становится частью меня, если родитель меня фрустрирует, но не чрезмерно, а соразмерно моей способности переносить эту фрустрацию в раннем детстве. В зависимости от патологии ранних отношений — а отношения, когда зависимость ребенка и психическая недифференцированность естественны, они сами по себе не патологичны, — если моя мама успевает меня поддержать, то я обучаюсь поддерживать себя, идентифицируясь с этой мамой.
Если мама все время не успевает меня поддержать, мне не с чем идентифицироваться. И тогда все, что я могу делать, — это цепляться за эту реальную маму каждый раз, когда мне плохо. У меня внутри не образуются некоторые структуры, некоторый образ этой мамы, к которому я могу обратиться. Там пусто. Есть реальная, часто плохая, но которая так или иначе накормит и вовремя уложит спать. И от этого я завишу, чтобы она пришла и физически за меня что-то сделала. А вот этот внутренний хороший объект, сначала аутистический, а потом более-менее целостный, он вместо мамы у меня внутри работает. И для этого важно, чтобы отношения привязанности были безопасными. Если они небезопасные, будет дырка и требование непосредственного удовлетворения, физического присутствия.
Было еще маленькое уточнение: зависимый клиент требует конкретного, совершенно определенного отношения к себе? Да. Все другие отношения он может отвергать и не распознавать. Здесь есть важная штука: зависимый человек узнает тот паттерн, то отношение, в котором он вырос, к которому привык. Какими бы вы хорошими ни оказывались, он вас не узнает как того человека, которого ему надо вернуть. Наша гештальтистская незавершенность отношений как раз в этом месте себя и являет. Там была мама хорошая, стала плохая, надо вернуть хорошую. Поэтому если вы сразу хорошие, его паттерн, его любовь не запускаются. Ну хороший — и что возвращать? Надо же найти плохой объект, который можно вернуть в хорошего.
Или если мама всегда была плохая, по его детской бессознательной памяти, он и будет выбирать плохих, потому что любой хороший ему неинтересен. И даже если он наткнется на хорошего, он будет делать из него плохого. Он будет делать привычного. И здесь очень важно уточнение: хороший объект — это знакомый объект. Он может быть каким угодно гадским и молотящим по голове. Его хорошесть — в его знакомости. Мне хорошо там, где я узнаю. Вы все знаете, что мы структурируем поле из знакомых элементов. Знакомых элементов должно быть больше, тогда нам безопасно. А незнакомые элементы мы подстраиваем под знакомые. То же самое и здесь. Только там это называется проективной идентификацией. Мне нужен именно такой объект, и я его возьму из кого угодно.
И тогда получается, что если клиент требует решения, какого-то конкретного ответа, потому что сам не может решить, и требует этого от тебя, а натыкается на то, что я не могу ему это дать, то именно в этот момент и делает эту штуку: «ну вот, у меня плохой терапевт». Да, потому что в этот момент он не взрослый дядя или тетя, а тот маленький ребенок, который уверен, что мамина грудь защитит его от мира. Если не защищает, если ты говоришь, что у меня этого нет, это не значит, что у тебя этого нет. Для него это значит, что грудь по своей гадской воле отворачивается от него и не дает.
Вот эта фантазия, которая в вас проецируется: что вы наполнены, но не даете. Вот это инфантильная фантазия. Признать, что у вас чего-то нет, — о нет, это значит, надо доработать. То есть в его восприятии у вас есть, но вы можете сами это отмерить, и вот в этом ваша власть. Из-за этого вас ненавидят. Практически так. Завистью.
Ты говоришь о зависти клиента. Да, вот сейчас потихонечку переходим к зависти. Минута на зависть. Я все время ее обхожу, но вот сейчас. Я смотрю: я в этом месте, но, знаешь, для меня это такое психотическое место, и я, наверное, все-таки работаю с ним как с психотическим явлением. Я включаюсь, я признаю его страдания и правоту его восприятия. Я говорю: да, ты чувствуешь, что у меня это есть, и я тебе этого не даю. Вот сейчас это так. Нам надо жить дальше в этом. Давай жить. Я признаю его правоту, его чувства.
