Дорогие друзья, коллеги, я рад, что сейчас здесь полный зал. Сегодня благодаря сотрудничеству нашего факультета с Московским институтом гештальта и психодрамы у нас есть уникальная возможность принимать здесь Боба Резника, одного из ведущих гештальт-терапевтов мира, и познакомиться с этим материалом. В частности, у нас будет просмотр фильмов. Я очень рад, что Боб смог к нам прийти и выступить перед вами. Спасибо.
Я не понял, что вы сказали, но вы улыбаетесь, и это уже приятно. Наверное, это было что-то приятное. Я хочу поблагодарить Алексея Сергеевича за приглашение и Машу Рекерову за организацию этой лекции и видеоконференции. И приглашаю всех смотреть. Сколько здесь людей знакомы с гештальт-терапией? В общем, хорошая работа. Первый фильм — о теории. Первые три минуты я немного об этом расскажу, а дальше будет 28 минут о гештальт-терапии. Потом будут еще два терапевтических фильма, то есть демонстрации реальных сессий.
Терапевтические фильмы не редактировались. Это реальная запись, как она есть: никаких купюр, никакого фотошопа. Все происходило именно так, как вы увидите. Они записаны в режиме реального времени, с реальными людьми, работающими над своими реальными проблемами. Там нет сценария и актеров. Но я открыт к любым вопросам, комментариям и разным точкам зрения после просмотра. Надеюсь, вы знаете, что фильмы на английском с русскими субтитрами, поэтому я просто буду их включать.
Очевидно, что в первом фильме представлены основные моменты теории. Под этим есть еще больше слоев, но это главные линзы, через которые мы смотрим на психотерапию. Возник вопрос: можно ли задавать вопросы сейчас или лучше после фильма? Потом разговор перешел к первому фильму, к молодой девушке, которую мы только что увидели.
Моя активность в этой сессии была в тот момент, когда я спросил ее: как бы тебе было, если бы ты сама была той, кто болеет и умирает? Моя роль в этом фильме состояла в поддержке ее собственного процесса, в том, как человек естественно сам себя открывает и раскрывает. Когда человек натурально сам себя раскрывает, роль терапевта — быть рядом и оставаться на этой линии, не мешать. Вместо того чтобы думать, что бы еще спросить, я позволил ей побыть на месте того, кто болеет или умирает, и посмотреть с этой точки зрения, а не только с позиции друга, у которого кто-то умирает.
Дважды во время сессии возникал сопоставимый опыт из прошлого, связанный с ее матерью. Я предполагаю, что ее стиль заботы о другом человеке, когда она пытается предохранить его от чего-то, возник намного раньше в ее жизни. Многие дети этим мучаются, особенно девочки. Когда-то она так заботилась о своей маме, и ее мама, несмотря на эту заботу, все равно умирала в одиночестве. Сейчас она так же оберегает свою подругу. Но это не возникло из моей интерпретации, не из какого-то «вопроса от бога», а из нее самой. Не весь прежний опыт обязательно оказывается сопоставимым и значимым по ходу сессии, но иногда возникает очень точное, очень значащее воспоминание, отражающее то, что происходит сейчас. Это не было моей интерпретацией как терапевта и даже не было ее интерпретацией как клиента. Это просто возникло как воспоминание в настоящем.
Следующий фильм совсем другой. В нем я буду очень активен. Это не самый обычный фильм, потому что такая ситуация не так часто возникает на летних тренинговых семинарах. Но если вы работаете в госпитале, в тюрьме или в частной практике, вы вполне можете встретить клиента или участника группы, который ничего не хочет. «Я здесь оказался, потому что жена меня сюда прислала». Или: «Я здесь, потому что судья сказал, что мне надо быть тут». Есть практика, когда детей направляют на психотерапию, и они говорят: «Я здесь, потому что меня заставили родители». Но обычно люди, конечно, не идут на воркшопы и тренинги, если они совсем ничего не хотят. Поэтому этот фильм необычен: в нем человек приходит и ничего не хочет.
Именно это и иллюстрирует важный вопрос для терапевта. Как можно иметь диалогические отношения, если второй партнер, ваш клиент, вообще недоступен и не заинтересован ни в каком диалоге? «Я ничего не хочу. Не разговаривайте со мной. Мне от вас ничего не нужно. Оставайтесь там». Как быть диалогичным с таким человеком? Вот об этом и идет речь. И очень интересно, как это нежелание чего бы то ни было само становится предметом работы. То, что выглядит как помеха для работы, как проблема, мешающая добраться до настоящей работы, как раз и является самой работой.
После этого начались вопросы о первом фильме и о результате той сессии. Прозвучал вопрос: позвонила ли она подруге, было ли лечение успешным, что произошло дальше, есть ли вообще настоящий результат, и является ли такой интерес терапевтическим или это просто любопытство. Ответ был такой: да, она позвонила подруге, лечение было хорошее, и через два года ее подруга была жива. Что было дальше, в последний год, неизвестно, но по крайней мере через два года все было хорошо. Они были связаны и продолжали общаться. И сам вопрос о результате — это терапевтический интерес.
Еще в этой связи прозвучала важная формулировка: «Ты можешь представить, что я бы уважал тебя, если бы я был тем, кто умер?» После этого пришлось двигаться дальше: «Окей, мы должны продолжать. Давайте второй фильм, а потом продолжим». После просмотра второго фильма началось обсуждение.
Один из комментариев был таким: во второй части второго фильма создавалось впечатление, что терапевт слишком сосредоточился на процессе. Допускалось, что именно на этом построена теория гештальт-терапии и это было представлено в первом, теоретическом фильме, но все же казалось, что содержание немного теряется. Вы поддерживаете женщину в том, что она выходит в центр и делает этот шаг, но сам процесс выхода как будто становится важнее, чем то, с чем именно она выходит.
Ответ был прямой: именно так. Ее трудность в том, чтобы выйти и предъявить себя, и есть сама работа. То, с чем она выйдет, будет разным у одного человека, у другого, у третьего. В разные моменты это может быть разное содержание. Но важнейший процесс — это прерывание выхода, когда мне нужно выйти как Self. Поэтому работа и концентрировалась на этой сложности. Да, если потом уходить в содержание, можно размыть остроту процесса. Всегда есть время перейти к содержанию, но процесс должен быть ясным и острым. При этом было сказано: я не утверждаю, что обязательно прав, у меня просто другая точка зрения.
Дальше прозвучал вопрос о том, не получилось ли так, что эта женщина, не желая выходить и отвечать, в итоге отвлекла на себя слишком много внимания и как бы перевела все происходящее в индивидуальную терапию, изменив групповой процесс. На это был дан важный ответ: это не групповая терапия. Это тренинговая группа, обучающая индивидуальной терапии в групповом формате. Реально это индивидуальные сессии, которые идут в центре, и там не так много внимания уделяется групповой динамике как таковой. На летних семинарах и тренингах не обучают групповой терапии, там учат индивидуальной терапии в групповом формате. И только если групповой процесс начинает прерывать саму возможность такой индивидуальной работы, тогда тренеры обращают внимание на групповой процесс.
Дальше разговор перешел к ее характерологической склонности оставаться внутри себя. Было сказано, что именно это будет прерывать или нарушать ее способность к саморегуляции. Потому что саморегуляция — это иногда выйти наружу, а иногда уйти внутрь себя. Если вы сонливы, то саморегуляция, возможно, подскажет пойти поспать. Когда вы грустны и при этом полны энергии, саморегуляцией может быть выйти наружу. Если вы бодры и полны энергии, то в подходящий момент выйти в мир с чем-нибудь — тоже саморегуляция. Нет правильного направления для саморегуляции. Self-regulation — это движение внутрь или наружу ради восстановления баланса человека.
Потом был вопрос о родителях этой женщины и о том, как их отношения могли повлиять на ее характер, на то, что она не могла себя предъявлять. Но этот вопрос остался скорее обозначенным, чем развернутым, и разговор сместился к предыдущей сессии — той, где речь шла о подруге с тяжелым заболеванием. Был задан вопрос: почему там не использовались никакие технические способы, например пустой стул, чтобы можно было выразить чувства или посидеть на месте другого, а работа шла только через переживания, связанные с матерью и подругой.
Ответ на это состоял из двух частей. Во-первых, в комнате всегда есть пять-шесть фигур, а не одна. Каждый терапевт выбирает ту фигуру, которая его привлекает. Кого-то больше заинтересуют отношения с матерью, кого-то — отношения с подругой, кого-то — история защиты других людей. Есть еще три-четыре возможные фигуры, и все они правильны, если это фигуры, реально присутствующие в комнате. Если же это приходит из книги или из теории, тогда это может быть неверно.
Во-вторых, методология гештальт-терапии — это awareness. А способ, которым вы способствуете awareness, — это difference. Это можно делать через пустой стул. Можно через вопрос: «Как бы это было, если бы больной была ты?» Можно через пантомиму. Можно через оперу. Как именно вы это делаете, не так важно. Важно, способствуете ли вы awareness, а единственный путь к этому — создать difference. Не конфликт, а difference. Как только у вас есть двое, у вас уже есть difference.
В этой связи Боб привел пример. Однажды после шести или восьми сессий клиентка сказала ему: «Вы уверены, что вы гештальт-терапевт? Я была здесь уже восемь раз, и вы ни разу не попросили меня поговорить с пустым стулом». И в этом как раз суть: технология — наименее важная часть. Важна методология. Какая именно техника используется для поддержки этой методологии, не так существенно.
Потом попросили дать обратную связь о пребывании в университете. Ответ был очень характерный: у меня нет никаких чувств об университете как таковом. У меня есть чувства сейчас. Я чувствую благодарность Алексею за приглашение, за то, как все было подготовлено и организовано. Я благодарен Маше за приглашение сделать это вместе с Алексеем и за организацию. Мне также нравится, что здесь есть свобода задавать вопросы, а не только слушать, как кто-то говорит сам с собой. И если кто-то из вас студенты или выпускники этого университета, то это говорит мне о том, что этот университет поддерживает difference, поддерживает вовлеченность в отличие и предоставляет много возможностей. Это мне нравится. Не нравится только то, что здесь так много ступеней.
В конце прозвучал еще один важный вопрос о последней сессии. Для спрашивающей было важно понять: если клиентка не позволяет себе выйти в круг из-за механизма остановки, но все-таки выходит, то как именно она себя поддержала? Показалось, что фокус был больше на том, как она останавливает себя, чем на том, как она поддерживает себя в уже совершенном выходе. Как она это сделала?
Ответ был такой: хороший вопрос. Во-первых, она говорила «пас» уже больше недели. Это были последние два дня девятидневной программы, и поэтому мне стало интересно, почему она так все время отказывается. Это очень необычно — приехать на двенадцатидневный воркшоп, заплатить столько денег и все время говорить «пас». На следующий день был еще один кусочек работы, который здесь не был показан. Он вообще есть в фильме, у меня этот фрагмент записан, просто в этой версии его нет. Наверное, стоило бы его включить. Там она говорит, что хочет работать со мной.
Но в более широкой картине терапия все-таки фокусируется на прерывании, потому что мы исходим из убеждения, что человек является саморегулирующимся. Фрейдовская модель, основанная на медицинской модели, скорее исходит из идеи патологии, из того, что что-то нарушено, что-то структурно устроено неправильно. Мы же скорее опираемся на зрелую модель. Мы говорим, что может быть прерывание функционирования здоровой зрелой модели, но нет ничего плохого в самой структуре. На этом встреча завершилась словами благодарности за перевод и организацию.
