Мы можем работать с какой-то идеей, скажем, по поводу особенностей характера, трудностей приспособления к социальной действительности и так далее. Но это уже дополнительные задачи. Есть некоторая задача-минимум, и она заключается в очень простой вещи: вы нанимаете человека, который более опытен в наблюдении людей с разными особенностями и лучше понимает, какой он сам человек. Для этого, собственно, и проводится предварительная индивидуальная работа по подготовке практикующего психолога, по подготовке терапевта. Просто чтобы человек хотя бы каких-то основных своих особенностей уже не боялся и, желательно, знал некоторые свои сложности.
После того как этот найм осуществлен, важно понимать, что любой найм — это обмен средствами. И в этом отношении мне кажется, что все слова, которые я говорю, и все ситуации, которые возникают, происходили на Земле уже много-много тысяч раз. Начиная с того времени, как вообще нормальная жизнь людей стала описываться, то есть начиная с греческой цивилизации, все это уже описано множество раз. Например, определенная оплата, покупка человека для беседы, для того чтобы с ним можно было как-то разговаривать, — на этом построена вообще вся греческая философия.
Очень интересен факт из жизни Платона, известного мудреца, автора «Государства», который знал, как нужно устраивать государство. В какой-то момент тиран города Сиракузы пригласил его, чтобы Платон наладил там жизнь. Но когда теория сталкивается с практикой, происходит примерно то же самое, что бывает, когда люди, даже знакомые с экономикой, но не с реальным бизнесом и финансами, пытаются вложить деньги в реальный сектор экономики: эти деньги можно считать пропавшими. Точно так же и здесь. Теоретически Платон хорошо знал, как государство должно быть устроено, а практически он это государство развалил. Поэтому тиран Сиракуз рассердился и продал его в рабство. А потом из рабства его выкупил кто? Его главный оппонент, которому стало скучно, потому что не с кем было спорить. Он заплатил деньги за освобождение Платона, чтобы снова было с кем спорить. То есть такие ситуации действительно существуют с давних времен.
Точно так же, как я уже приводил этот пример на группе, еще более древний мудрец, легендарная фигура Пифагор, обучался у египетских мудрецов, для которых знание было разновидностью религии. В этом смысле те формулы и законы, которые были установлены, считались данными Богом и не требовали никаких доказательств и подтверждений. А потом их стали доказывать, стали находить подтверждения, объяснять, почему это так. Пифагор выучился в Египте и приехал к себе на родину. Надо сказать, что тогда на родине никакой системы регулярного обучения еще не существовало, потому что система обучения — это искусственный продукт, организованный в процессе развития культурного человечества.
Он приехал, у него оставалось какое-то количество денег, и он сделал что? Он нанял себе учеников, которым платил деньги за то, чтобы они учили математику. То есть он им платил деньги, а они у него обучались математике. Так продолжалось какое-то время — год, два, может быть, какое-то время. Потом деньги у него закончились, и он сказал: мне вам нечем платить. А они ответили: ничего страшного, мы готовы, чтобы ты нас учил, бесплатно. Тогда он сказал: а если бесплатно, то на что я буду жить? Теперь вы мне платите деньги. И они стали ему платить. То есть обмен — это вопрос добровольный, вопрос договоренности. Плачу ли я деньги за то, чтобы покататься на водном мотоцикле, или, наоборот, катаюсь на нем, а вы платите за то, чтобы посмотреть, — это просто вопрос обмена. Ничего сакрального в этом нет. В любой момент средства могут пойти в одну сторону или в другую.
Например, недавно я разговаривал с одной женщиной, которой, в принципе, деньги не нужны, поэтому особой мотивации у нее нет. Но она говорит, что ей скучно, а в психотерапии она нормально выучилась, как раз в Симферополе. Знаний хватает, работает она вполне интересно. И я ей сказал: если действительно интересно послушать, что будут говорить люди, можно повесить объявление: начинающий психолог приглашает желающих рассказать о своей жизни и платит за час работы, скажем, 30 гривен. И найдется куча алкоголиков, которые придут и с радостью расскажут особенности своей жизни. Это очень развлечет вообще много кого. И потом у них будет на что выпить. Процесс просто пошел в другую сторону. Почему бы нет?
В этом смысле денежный, товарный обмен вторичен по отношению к коммуникации. Мы можем договариваться так или иначе, или еще каким-нибудь способом. Но тем не менее та практика, которая культурно установилась, такова: найм квалифицированного психолога стоит определенное количество денег за единицу времени, за час работы. При этом час работы тоже во всех системах разный: обычно это где-то от 40 минут до часа пятнадцати, в зависимости от системы и индивидуальных особенностей. Это уже вопрос договоренности. Но это некоторая единица, которая оплачивается.
Зачем это, собственно, делается? В общем, только затем, чтобы разлаживать жизнь людей. Потому что понятно: если вы проведете всю свою жизнь без сознания, то у вас не будет никаких особенных неприятностей, боли и так далее. Нормальная анестезиологическая задача — отключить сознание, и тогда с человеком можно нормально все делать. То есть все неприятности — от сознания. А если мы это сознание, наоборот, начинаем развивать, то от этого только больше неприятностей. Например, человек и не предполагал, что его что-то будет сильно беспокоить. А потом начинает разбираться — и оказывается, что беспокоит.
В этом смысле очень точный пример есть в фильме «Криминальное чтиво». Там боксер договаривается с криминальным бизнесменом о том, что во втором или третьем раунде он ляжет. И тот говорит ему: потом тебя будет немножко тревожить твоя совесть, но те деньги, которые ты получишь, этот слабый голосок заглушат. И мы часто живем именно по этому принципу: да ничего, как-нибудь так. А когда начинаем разбираться с психологом про свою жизнь, то обнаруживаем, что и тут что-то не совсем сходится, и тут не совсем, и тут не совсем. Становится ли от этого легче? Нет, ничего подобного. Просто мы становимся больше людьми.
Потому что, в принципе, можно вполне жить хорошо на животном уровне, особенно ни о чем не париться. И в этом смысле такая деятельность — это фактически деятельность по развитию в себе каких-то человеческих особенностей. А эти человеческие особенности чаще всего неприятные, болезненные, сложные и так далее. Поэтому идея о том, что я принесу человеку, который ко мне пришел, какие-то очень хорошие, позитивные переживания, позитивные новости, — очень сомнительная. Как буддисты говорят: чего вы беспокоитесь о смерти? Не беспокойтесь о смерти, это точно, вы умрете. А вы-то беспокоились. Так и здесь: есть очень многие вещи, которые будут точно.
Например, какая проблема? Среда — это некоторый процесс, и она меняется. Если бы можно было все заморозить и так жить, было бы прекрасно. Но среда меняется и снаружи, и внутри тоже меняется, а это очень неприятно. Потому что как отлично: маленький ребеночек спит с мамой, обнимает ее, все прекрасно. Но потом он, зараза, растет. В три года, в пять лет, в семь лет, в десять, в пятнадцать, в двадцать, в двадцать пять, в тридцать, в тридцать пять. Да, действительно, такие случаи есть: некоторые и дальше с мамой спят, но при этом игнорируют очень большие изменения в своем организме, которые произошли. А что делать? И мы меняемся, и вокруг все меняется.
Соответственно, вполне возможно, что идея, например, о том, что я не ем мясо, спустя какое-то время окажется совершенно неподходящей для моей физиологии. Потому что с точки зрения выживания организма получится, что мне необходимо это делать. Или еще что-то в этом роде. И вот я наталкиваюсь на то, что мои прошлые способы приспособления к окружающей среде перестают действовать нормально — из-за того, что среда изменилась, из-за того, что я изменился. И мне тогда нужно развивать творческое приспособление. То есть как-то приспосабливаться к этой меняющейся среде.
А менялась она на нашем веку довольно сильно и неоднократно. И навыки для приспособления к этому были нужны совершенно разные. И перспектива вряд ли как-то успокоится: скорее всего, все и дальше будет продолжать меняться так или иначе. И вот, с одной стороны, есть требование быть стабильным, поддерживать свой душевный комфорт, некоторый душевный гомеостаз, а с другой стороны — требования процесса, как внутреннего, так и внешнего. И это как раз та ситуация, которую можно обсуждать с психологом.
Что значит обсуждать эту ситуацию? Это значит, что пространство нашего разговора, то есть сам процесс работы, — это некоторое пространство разговора. Не то, что один что-то держит в голове, другой что-то держит в голове, а то, что мы проговариваем, причем это подкрепляется какими-то нашими переживаниями, какими-то мыслями, посторонними или не очень. То есть это некоторый процесс, который происходит между нами. И тогда моя задача как профессионала — организовать, создать пространство, в котором клиент может разместить свой рассказ.
Понятно, что для этого нужно обеспечить и достаточную безопасность, и достаточную поддержку этого рассказа. То есть давать знать другому человеку, что я его слышу, понимаю, что-то уточнять, на что-то реагировать. Нужно организовать эмоциональную поддержку этого рассказа, чтобы он вообще состоялся. Потому что если этого рассказа не будет, тогда нечего дальше делать, у нас не будет материала для работы. Я, конечно, могу сам сильно нуждаться в психотерапии и тогда стараться заполнить эту площадку собой. Но проблема в том, что вообще-то это место для того, чтобы человек разместил свой рассказ. И мне нужно очень следить за тем, чтобы самому размещаться там по минимуму, просто потому что эта площадка имеет ограниченные размеры.
У нас есть час, мы ограничены временем, ограничены словарным запасом, ограничены теми чувствами, которые можем разделить. Это тоже важный момент. Потому что какие-то чувства мы можем разделить, а какие-то нет. И если я имитирую, что мы находимся в одном и том же чувстве, то на самом деле это может довольно сильно нарушить контакт с очень большим количеством клиентов. Фактически это годится только для сильно истерических пациентов, которым важно демонстративно себя развернуть, и тогда мое деланное эмоциональное согласие — «как же так, действительно, какой он был, какой он был» — может сработать. В этом случае, если человек достаточно сильно аффективно нарушен, ему не так важно, имитирую ли я это эмоциональное единство или нет. А в другом случае это важно и заметно. Поэтому лучше не проявлять искусственно каких-то чувств, а проявлять те, которые в самом деле есть.
То, что касается психотерапевта, вот это пространство, в котором мой клиент размещает свой рассказ, и есть пространство, которое называется контакт-граница. То есть, с одной стороны, это контакт, а с другой стороны — граница контакта, потому что этот рассказ выполняет одновременно две функции. Он, с одной стороны, нас разделяет, а с другой — объединяет. Вот это и есть особенность этой самой границы.
И дальше в этой границе я могу быть как-то объединен с другим в том, что тогда образуется некоторое «мы». И тогда этот рассказ принадлежит как бы нам. Это размытое «мы» достаточно часто бывает, это определенный этап развития ребенка, когда мама или папа говорят: «мы», и образуется вот это «мы». В дальнейшем этот самый регрессивный момент про «мы», поскольку он такой хороший, часто эксплуатируется в отношениях, в кавычках, любви. Многие люди слияние воспринимают как любовь. Что вот это «мы» — это прекрасно. Мы, конечно, откровенные люди.
Потому что когда мама говорит, скажем, что «у нас болит животик», возникает вопрос: как это у нас болит? Не у нас болит, а у этого мелкого. И когда у нас установлена реальная граница, тогда мы можем что-то сделать. А если граница установлена нереально, то сколько бы я ни развлекался с животиком мамы, ребенок, в общем, не поверит, что это что-то улучшит. Поэтому один из первых феноменов — это феномен слияния.
Недавно была хорошая статья, я не помню точно где, по-моему, в каком-то журнале, по поводу экспериментов с иллюзией восприятия. Когда, например, естественная рука закрывается тканью, а вместо нее выкладывается такая же резиновая. И спустя некоторое время человек идентифицируется с этой резиновой рукой. А потом экспериментатор может, например, взять ножик и отрезать у нее палец. И тут случается шок у испытуемого. Потому что это у него палец отрезали. Потому что на самом деле наша психическая реальность как-то включается в тело, пытается его интегрировать, пытается считать своим даже то, что своим, в общем, не особенно является.
Если я еду на машине, то спустя какое-то время машину задели, что-то поцарапано, и мне почти физически больно. Хотя с какой стати? Это просто железяка, на которой я еду. Но благодаря этой же особенности я могу более или менее принимать габариты этой машины, проезжать через какие-то места и так далее. То есть вот эта идентификация, слияние с чем-то.
Например, здесь в предыдущем варианте было отставание голоса от того, как я говорил. Мне было трудно слиться с этим предметом. А вот с этим предметом я слился очень легко, потому что этого отставания нет, все нормально. Сейчас я говорю, и у меня нет противоречия между тем, что я слышу из динамика, и тем, что я произношу. Давно еще, где-то в 70-е годы, когда я учился на факультете психологии, проводили как раз такой эксперимент: как помешать человеку говорить. Усилить отставание — это был один из примеров. Забавно смотреть, как работает нарушенная обратная связь. Если обратная связь нарушена, то она в целом нарушает процесс. Такая физиологическая игрушка.
Дальше нам интересно, что происходит в той зоне, которая называется границей контакта. Потому что это единственное место, через которое человек может что-то выделять и что-то получать: информацию, эмоции и так далее, и организовывать свое поведение. Поэтому то, что происходит на границе контакта и насколько мы можем ее наладить, настолько же эта контактная граница будет работать в жизни человека и в других ситуациях, в том числе в обычной жизни. Чтобы человек мог, когда нужно, остановить какие-то ненужные для него воздействия или ненужные потери, а когда нужно — получить то, что ему необходимо. То есть обращаться с этой контактной границей достаточно свободно.
Это не так просто, потому что люди выросли в определенной среде и привыкли к определенным способам обращения с этой контактной границей. Например, то, что я видел: большинству наших гостей из Советского Союза в Соединенных Штатах Америки не удавалось сразу наладить нормальный контакт с теми, кто их принимал у себя в гостях. Потому что вот эти объездные пути, намеки на то, что вообще-то мне бы хорошо добраться до города, там никто не понимает. Ты просто прямо спроси. Для них это не является ни утверждением, ни конфликтом. Если они не могут — они говорят: нет, не можем. А если могут — отлично, отвезу. Никаких проблем в этом нет.
Точно так же всякие объездные вещи вроде вопроса: а можно ли взять из холодильника апельсиновый сок? — вызывают большое удивление. Вообще-то он там стоит именно затем, чтобы его пить. То есть многие вещи, связанные с нашим обычным обращением и с определенным этикетом, основаны на привычке к тому, что какие-то запасы могут быть довольно скудными. Кто его знает: выпьешь сок — и он закончился, а во всех магазинах в радиусе 50 километров его нет. Там этот вопрос просто не возникает, потому что это давно решено, давно обеспечено. А мы привыкли к другим условиям.
И тогда вспоминается анекдотическая ситуация про слабого мальчика или девочку, которые у какого-то волшебного существа — у золотой рыбки — просят что-то не то. А золотая рыбка спрашивает: а что ты не просишь то, что тебе на самом деле нужно? А можно было бы? Вот это как раз очень стандартная вещь. Да, можно. Можно попробовать.
