Последняя важная штука — это идентичность. Ничуть не менее важная, чем честность. И, наверное, можно очень много говорить о том, что меняются средства социализации, меняется среда, но по сути мы все равно упираемся в эту сложную категорию идентичности. Если говорить об определении, то мне очень сложно формулировать эту категорию риторически. Я бы назвал идентичность чувством непрерывности. И сложность здесь в том, что это вроде бы хорошо сформулировано, но трудность все равно остается. То, что нам привычно называть существительным, то, что мы привычно обозначаем словом, на самом деле относится к чувствам, а чувства сами по себе процессуальны. Они всегда трудно описываемы. И, скорее всего, все, что я скажу, будет субъективно. Даже какой-нибудь свет каждый из нас видит по-своему, а уж такие вещи тем более. Поэтому чувство непрерывности можно как-то обнаруживать только в диалоге. Объективно его описать очень трудно. Но если на этом определении остановиться, то дальше уже можно рассуждать о том, что это такое, зачем оно нам нужно, как на него опираться в терапии и вообще в понимании жизни и отношений.
Согласно Эриксону, это такая категория, которая развивается по возрастным этапам. Сначала мы обретаем одну идентичность, потом другую, потом следующую и так далее. Идентичность — это не то, чего можно однажды достичь и успокоиться. Это то, к чему можно восходить всю жизнь. Каждый раз, когда происходит смена этих идентичностей, перед нами встает некоторая задача развития, которую мы решаем или не решаем, в той или иной степени успешно или неуспешно. И если мы ее не решаем, то дальше это нас преследует по жизни. На следующих этапах мы продолжаем решать предыдущую задачу. Вот, собственно, так это и устроено.
Главный вопрос в теме идентичности — это вопрос «кто я?». Точнее, это главный ответ на этот вопрос. Потому что даже тождественность самому себе предполагает некоторый ответ: что же я такое, чтобы самому себе быть тождественным. И на эти вопросы мы по жизни как-то находим ответы. Всякий раз, когда нас кто-то спрашивает, мы можем ответить. Другое дело, что эти ответы часто оказываются очень контекстуальными, ситуативными. И тогда можно говорить об атрибутивной идентичности. Например, если меня сейчас спросить, кто я, то я отвечу из той ситуации, в которой сейчас нахожусь. Это моя идентичность, сформированная данным моментом и тем контекстом, в котором я участвую. И в этой части мы опять возвращаемся к полевой парадигме, о которой говорили, когда обсуждали стыд: контекст задает меня, а я задаю контекст.
Если говорить про момент здесь и теперь, то сюда входят все сложности среды, все сложности трансферентных характеристик — меня, вас, терапевта, супервизора, клиента и так далее. И тогда картина становится гораздо шире и объемнее для понимания. Но точка приложения остается способом действия. Не просто действием клиента и не просто действием терапевта, а именно способом действия. И через этот способ в конечном итоге всякий раз можно отвечать на вопрос, кто я, пока мы говорим про глубокую ситуативную задачу, в которой я появляюсь.
Помимо этого существуют еще вещи, которые более динамичны. Вот сейчас, например, сменится формат. Мы разойдемся отсюда и перестанем быть слушателями, а станем участниками чего-то другого. Это происходит в течение дня постоянно: мы меняем среду, меняемся сами, мы меняем среду, в которую переходим, и среда меняет нас. Все это очень динамично, потому что психическое существует как процесс, оно никогда не задано изначально и предельно пластично. Но есть и какие-то вещи, которые относительно статичны. Например, в связи со сменой формата не меняется моя фамилия. Есть конституциональные вещи, которые связаны и с возрастными задачами, и с какими-то постоянными факторами моей жизни. Например, у меня есть двое детей, значит, я отец двоих детей. У меня раньше были другие работы, и там я тоже как-то по-другому назывался. Когда я работал в соцзащите психологом, я был психологом. А здесь я гештальт-терапевт, тренер, лектор и так далее. И все это по мере жизни я запоминаю, все это наносит на меня какой-то отпечаток, след. Это делает меня обладателем особой конфигурации, той самой уникальности, с которой каждый из нас здесь сидит.
И точно так же, как в вопросе идентичности есть вопрос «кто я?», есть еще вопрос «какой я?», только он развернут во временной перспективе. Не просто какой я в ситуации здесь и теперь, а какой я на протяжении всей своей жизни. Когда-то я думал, что хороший психолог — это вообще агрессивная сволочь. Я жил в маленьком городе, там было много психологов и много врачей, я наблюдал всякое, и у меня сложилось такое представление. А потом со временем мое представление о том, какой я, каким должен быть и как это совпадает с профессиональной конфигурацией, постепенно менялось. Сейчас я выгляжу совсем не так, как это было шестнадцать лет назад. Потому что задачи профессии, которые передо мной вставали, мне приходилось усваивать, перерабатывать, трансформироваться под них. И тогда ответ на вопрос «какой я?» тоже менялся. А вместе с ним менялся и ответ на вопрос «кто я?».
Есть еще общечеловеческие идентичности. Например, я мужчина. И эта идентичность точно так же настраивалась в результате моих встреч с разными людьми в жизни. Я приобретал в связи с этим какую-то особую конфигурацию себя как мужчины. Название одинаковое — здесь много мужчин, — но если мы начнем это описывать, то сразу появится большая разница в том, кто какой. Мы уже говорили про прерванные линии развития мужского из-за того, что наша страна пострадала от Второй мировой войны, от революций и других исторических катастроф. Это осложнило процесс становления, потому что усвоение паттернов в какой-то части стало невозможно. Эти паттерны усваивались скорее из образов, которые создавались в фильмах, в книгах. Точно так же и женщины, встречаясь с мужчинами, которые формировали свои паттерны не из мужских отношений, а из отношений с матерями и вообще с женщинами, выносили из этого способы обходиться с таким опытом и обретали какие-то свои особенности. Наверное, можно сказать, что у нас в стране сложная мужская идентичность и сложная женская идентичность. Как бы там ни было, она такая есть.
Помимо всего прочего, мы с вами здесь занимаемся гештальт-терапией. Это тоже особенная идентичность, только профессиональная и узкопрофессиональная. Например, что для меня отличает гештальт-терапевта от психоаналитика? То, что главное действие, которое совершает психоаналитик, называется интервенцией, а главное действие, которое совершает гештальт-терапевт, называется экспериментом. Дело не в названии, потому что назвать можно что угодно как угодно. Дело в отношении к себе и к происходящему. Если я совершаю интервенцию, то я как будто знаю, что хочу чем-то овладеть. Я делаю специальное действие и полагаю, что будет определенный результат. А если я делаю эксперимент, по-честному, то, экспериментируя, я не должен знать, что получится в результате. И это как раз является главным отличием гештальт-терапии от разных других подходов и направлений.
В этом смысле то, что мы здесь занимаемся деятельностью, которая так называется, точно так же предъявляет требования к тому, каким образом мы встречаемся со своими задачами. Например, если ввести категорию эксперимента как главную, то тогда нужно всякий раз экспериментировать. Но если я не знаю, что будет в результате, то я всегда сильно рискую. У меня была история, я ее часто рассказывал. Клиентка поработала, а потом все ей говорят в обратной связи: «Ты была такая спонтанная, такая выразительная, такая восхитительная». И в конце шеринга она встала и сказала: «Так, как вы меня, еще никто не оскорблял. Думаю, что я больше в жизни никогда не поднимусь». Это про то, что мы никогда не знаем, к чему приведет наше действие. И в этом смысле, по большому счету, все есть эксперимент. Когда мы делаем эксперимент с собственной задачей, поддерживая идентичность гештальт-терапевта, мы в большей степени осознаем этот риск и как-то готовы с ним встречаться. А наша готовность встречаться с этим риском, опять же, опирается на то, что мы называем идентичностью: идентичностью гештальт-терапевта, индивидуальной и личной идентичностью, которая преломлена в настоящей ситуации, параметры которой заданы этой ситуацией.
Когда настоящая ситуация и вся окружающая ее ткань моей личной истории как-то соединяются, вызываются какие-то особенности, которые в данный момент конфигурируются так, чтобы я мог встретиться с этой ситуацией. Здесь можно воспользоваться метафорой, заимствованной из психофизиологии, — метафорой функциональной системы. Для того чтобы мы писали, у нас должны работать зрительные анализаторы, двигательные анализаторы. Для того чтобы мы читали, тоже собирается определенная конфигурация. Когда мы читаем и пишем, в какой-то момент собирается одна конфигурация, потом она распадается, собирается другая, потом снова распадается, потом опять собирается первая и так далее. И вот когда мы приходим со всей совокупностью своей истории в какую-то новую ситуацию и встречаемся с задачами, которые предлагает нам эта ситуация, мы как бы собираемся. Мы актуализируем какие-то элементы нашей прошлой истории, наши способности сейчас, и в связи с этим наша идентичность здесь и теперь может всякий раз изменяться. А наша идентичность, которая более конституциональная, точно так же способна быть подверженной изменениям.
Если говорить про то, что происходит у нас на интенсиве, то мы здесь находимся в разных форматах. И вместе с этими форматами у нас есть атрибутивная, ситуативная идентичность, которая тоже задает некоторую специфику. Например, здесь есть супервизор, и это идентичность профессионального супервизора, у которого есть свои задачи. Здесь есть терапевт, и это задача терапевта, которая определяет особенности этой позиции. У клиента все хорошо и все можно — завидую. И вчера был Влад. Таким образом, мы с вами уже преодолели половину, прожили половину этого мероприятия.
И любое обретение той или иной идентичности — как бы вы ее ни называли: атрибутивная идентичность, идентичность клиента-терапевта, идентичность супервизора, терапевта, родительская идентичность, гендерная идентичность, — всякий раз сопровождается кризисом. Избежать этого кризиса невозможно. Потому что в какой-то ситуации нам приходится отказываться от прежней идентичности. Например, когда терапевт приходит на терапию, он превращается из участника группы в терапевта для этого клиента. И ему приходится на этот момент отказываться от ученической идентичности, в которой он находился в группе, и брать на себя задачу терапевта. Это маленький кризис, просто кризис, связанный с переходом из формата в формат, когда нужно перестроиться.
А когда мы говорим о том, что проживаем большое мероприятие, в том смысле, что девять дней так плотно насыщены событиями, что это похоже на три месяца, то один интенсив — это целая жизнь. И в это время у нас происходит куча всяких событий, которые мы должны перерабатывать. Где-то в середине интенсива эта атрибутивная ролевая идентичность уже должна у вас выстроиться. Но неизбежно это выстраивание связано со сложными переживаниями. В общем, речь о том, что кризис неизбежен: кризис идентичности, присвоение некоторых новых способов, паттернов поведения и нового названия самого себя. Идентичность терапевта на Азовском интенсиве 2013 года — это нечто уникальное. Это никогда не повторится. Вы можете стать терапевтом Азовского интенсива 2014 года, но это будет уже что-то другое. Вот эта уникальная роль, которую вы играете здесь, неповторима. Она обретается сложным путем, неизбежно сложным путем, и всегда сложным путем. Поэтому не бойтесь кризиса: он неизбежен, но его можно проживать.
Проживание этого кризиса, в смысле совладания с ним, связано, как мы уже вчера возвращались к теме выживания и сегодня снова к ней возвращаемся, с вашими особенностями, с моими особенностями, но точно так же и с особенностями среды. То есть если мы, переживая этот кризис, способны как-то замечать то, что происходит вокруг, и обращаться, опираться на разные стороны, как-то хорошо взаимодействовать с теми, кто находится рядом, а здесь у нас немало людей, то это дает нам некоторые опорные точки, благодаря которым мы снова как бы собираемся и движемся дальше. Опять обращаемся, собираемся и движемся дальше, и таким образом этот кризис может быть пережит.
Опорные точки, конечно же, всякий раз разные у разных людей. То есть они обладают не количественными, а качественными характеристиками. Например, если вы работаете с клиентом и видите, что клиент как-то откладывает действие, впадает в пространство, закатывает глаза, очень долго молчит, а после этого сильно плачет, — это является некоторой опорной точкой для того, чтобы вы могли понимать, каким образом вы действуете. Может быть, конечно, это что-то совсем его, его процессы, которые с вами никак не связаны. Но если мы говорим про взаимодействие, то, когда мы обращаем внимание на то, что происходит в среде в связи с тем, что производим мы, это дает нам возможность по аппаратам обратной связи понимать, как я действую.
В это время у вас есть супервизор, который является другой опорной точкой, с которой вы сможете обсудить ситуацию, обнаруженную вами в работе с клиентом. И таким образом эта сложная задача становится решаемой, потому что множество разных опорных точек, обладающих разными качествами, у вас имеется в наличии. Это такое описание деятельности, развернутое описание того, что я сейчас говорю про действия, про наблюдения. Но все это сопровождается еще, помимо всего прочего, переживаниями. Здесь море всего. Душа, конечно, волнуется и переживает.
Эти переживания могут быть самыми разными: плохими, катастрофическими, светлыми, радостными, восхитительными. И это тоже фактор, который осложняет проживание кризиса идентичности. Потому что, например, когда вы оказываетесь в стыде, то кажется, что все, катастрофа, больше после этого взять ничего нельзя, жить недостойно, вообще не собраться. Но когда мы в этом переживании начинаем обращаться наружу, например, в движущей группе все время говорим: посмотри на людей, кто же из них тебя на самом деле презирает? И когда вы начинаете смотреть на людей, то оказывается, что все не так ужасно и не так катастрофично.
Другими словами, наши сложные переживания, которые сопровождают кризис восхождения идентичности, той идентичности, которая здесь теперь у нас обретается, точно так же связаны с тем, что происходит снаружи. И точно так же связаны с возможностью преодолевания, проживания этого кризиса, с тем, каким образом и на какие опорные точки мы можем опираться, обращаясь друг к другу и реагируя на другого, давая ему возможность обратиться к себе и стать для него опорной точкой.
И все это, конечно, способствует другой возможности ответить на вопрос: «Кто я на данном этапе своей жизни?» Все это позволяет нам как-то действовать, потому что действовать может только тот, кто есть. Соответственно, вот этот процесс, когда мы все время встречаемся, переживаем, встречаемся, меняет меня, потому что другим способом я отрефлексироваться не могу. Ну вот как если бы вы вокруг сидели, а я закрыл глаза — вас нет. Открыл — есть. А если только мои фантазии, то в этом случае я не могу обнаружить себя. Обнаружить себя я могу только тогда, когда обнаруживаю ваши реакции на себя. По качеству реакции на меня, по способу действия я понимаю, что я делаю что-то не так. Может быть, вопросы какие-то? Объявление.
