То, что касается структур каких-то здоровых или патологических отношений, здесь есть еще вторая очень мощная система, которая собирает вокруг себя много людей, определенным образом мыслящих. Это бихевиоральная, или, точнее, когнитивно-бихевиоральная система. У них все устроено несколько полярным образом. Соответственно, все то, что находится внутри, в отличие от аналитиков, для них представляет собой некоторый черный ящик. Поскольку экспериментально мы не можем локализовать ни Id, ни Ego, ни Superego, то есть не можем доказать это на примере конкретных исследований, у нас нет в мозге места, где живет Ego, например, нет места, где живет Id, поэтому бихевиористы совершенно спокойно говорят: это дело темное, исследованию не подлежит. И тогда они как будто бы живут вовне. Их задача — сформировать некоторую систему стимулов, чтобы добиться нужной реакции. В этом смысле вся система хороших тренинговых вещей в большей степени построена на бихевиоральном подходе. Потому что в тренинге аналитическая терминология не очень компонуется, а бихевиоральная очень хорошо создает систему, в которой можно что-то описать, особенно когда есть задачи, где понятно, какой результат нужен. Тогда, подобрав набор стимулов в тренинге, мы получаем у сотрудников какой-нибудь фирмы нужную реакцию, навык в виде корпоративной этики или чего угодно еще. То есть бихевиористы живут вовне, аналитики живут внутри, а гештальтисты предлагают очень интересную вещь.
Они говорят о том, что все психическое сосредоточено на границе между внутренним и внешним. Они описывают мир как некоторую систему взаимодействия организма и окружающей среды. И если мы пытаемся понять и как-то описать происходящее, то очень жалко терять красивую идею про перенос и контрперенос. Она настолько хорошо описывает клиент-терапевтические отношения, что есть надежда, что когда-нибудь, возможно, удастся описать гештальтистским языком те же основные процессы, которые сейчас описываются языком аналитическим. То есть попытаться примирить эти подходы через обмен языками, через попытку описать одну и ту же систему разными средствами.
В этой зоне любопытно поразмышлять о том, что существуют некоторые уровни межличностного взаимодействия. И в зависимости от степени зрелости организма, конкретного человека, эти системы межличностного взаимодействия имеют качественные отличия. Первая система, которая, как мне показалось, очень хорошо описана, заимствована из работ Валента. Если вы его не читали, там много любопытного. Он описал так называемую средовую систему отношений. И первую такую систему, наиболее раннюю, я бы пока, для удобства, назвал средовым переносом. Возможно, потом термин будет изменен, но пока так.
То, что касается средового переноса, Валент описывает очень любопытные вещи. У младенца, в принципе, еще нет представления о том, что тот, кто о нем заботится, является локализованным в пространстве индивидом. Если представить себе все те вещи, которые описываются у психотиков, например магическое мышление, или у людей очень старшего возраста, когда, скажем, кошка перебежала дорогу — и значит, будет что-то страшное, а есть способы этого избежать: подержаться за пуговицу, еще что-нибудь сделать, три раза плюнуть через плечо, — в общем, самые разные классические способы, разработанные магическим мышлением. В этом смысле внешняя сила, которая на нас воздействует, распределена как будто вообще по всему, что нас окружает. Это очень хорошо описывается и в древних культурах, где есть силы природы, которые персонифицированы, и уже не поймешь, это вода или это бог.
Валент описывал это как некоторую средовую систему взаимодействия. Представьте себе переживание младенца, насколько это возможно в нашем взрослом представлении. Вы лежите себе, лежите, и вдруг вам стало холодно. Что делает уважающий себя младенец? Он орет. Он орет — и вдруг ему становится теплее. Это правда. В магии ведь как: нужно произвести правильный ритуал, чтобы что-то произошло. Если представить себе довербальные, дословесные младенческие переживания, то есть некоторая потребность, желание, и есть некоторое воздействие в мир, которое выплескивается, а мир отвечает каким-то ответным воздействием. Но мама еще не является сконсолидированной в каком-то конкретном человеке. Это просто некоторым образом образовавшееся тепло, или вдруг потекшее молоко, или вдруг поменянный памперс. Как будто мама — это персонаж, размазанный по среде.
И отношения, которые возникают при этой средовой системе межличностного взаимодействия, очень своеобразны. Например, самое сложное переживание для психотерапевта при работе с клиентом со средовым переносом состоит в следующем. Представьте себе, что вы лежите на море на воде, и она вас держит. Вы ведь не испытываете большой благодарности за поддержку воды. Если вода вас держит, то это вроде так и должно быть. А если она вдруг накрыла волной, то вам страшно, и вы орете. И если брать людей, независимо от возраста, но с существенными травмами в самом раннем периоде развития, то во взаимодействии с терапевтом они, во-первых, не очень способны дифференцировать внутренний мир. Например, один клиент, у которого мама была сильно нарушенная, говорил, что у него, по сути, есть два чувства: комфорт и дискомфорт. Это правда. И тогда запрос, который адресует средовым образом организованный человек, очень простой: «Мне плохо, сделайте что-нибудь». Это примерно так же, как орет младенец. Он просто сообщает миру, что ему что-то надо, но не способен ясно описать область своих чувств и область своих желаний.
В этом смысле получается очень интересная вещь: когда терапевт встречается с таким посланием — «сделайте что-нибудь, мне плохо» — трудности в дифференцировке оказываются для него очень большими. Второй момент связан с тем, о чем я говорил на примере воды. Если терапевт не угадывает, то то, что ему отправляют, — это, понятное дело, страх и ярость. Потому что я хочу, а он не дает. При этом то, что я не говорю, что именно мне надо, не находится в зоне осознавания такого клиента. А если терапевт попал, если он угадал, то что он получает? Улыбку. Но какую улыбку? Если вы видели обычных младенцев, когда они не голодные и не напряженные, они успокаиваются и засыпают с легкой улыбкой, которая тоже не дифференцирована, никому не направлена. Там есть какие-то рецепторные вещи, но мама-то вряд ли воспринимается как отдельный адресат этой улыбки. И по большому счету точно такая же улыбка появляется в ответ на то, что просто стало хорошо.
Каждый следующий уровень как бы обволакивает предыдущий, как луковица. И, возможно, при двух вещах — либо при органических нарушениях, например черепно-мозговых травмах, либо при острых эмоциональных нарушениях, либо при каких-то еще мощных воздействиях — эта система будет разворачиваться назад. Да и вообще каждый из нас в каком-то смысле будет разворачивать эту картинку назад просто потому, что мы все будем стареть. Некоторым, может быть, повезет так, что их переедет трамвай до того, как это станет заметно, а тем остальным, кому такая удача не улыбнется, придется стареть, и они будут как будто отматываться в обратную сторону: от более зрелых форм к менее зрелым. Это, наверное, в той или иной степени вы видели у людей сильно более старшего возраста. То есть при средовом уровне объект совсем не дифференцирован.
Дальше возникает следующий уровень, который можно назвать функциональным переносом. Здесь полезно вспомнить аналитические идеи про функциональность и частичный объект. При функциональном переносе другой еще не является каким-то человеком. Он даже не является живым персонажем. Он является носителем удовлетворения текущего желания, некоторой функцией, которая мне что-то дает. Для примера: если вы приходите в обувной магазин, вас интересуют личностные конфликты продавца? Есть ли у него супруг или супруга, как он живет, как спал, что у него происходит в жизни, весь этот богатый внутренний мир? Вряд ли. И если вдруг этот персонаж начинает разворачивать перед вами свои личностные качества, вы будете испытывать странную фрустрацию. Потому что та часть, которая характерна для функционального переноса, остается в активной форме в разных частях жизни. Когда мы приходим за функцией, нас интересует туфельность продавца, и кроме туфельности нас не интересует совсем ничего.
В норме в разных частях жизни у нас будут выстраиваться разные отношения. В магазине нас интересует функция, а в более человеческих отношениях — уже гораздо больше вещей. Но если представить себе, что в системе развития какого-то человека с ним всегда обращались как с функцией, то это очень хорошо описано, например, в работах про нарциссизм. Если ребенок хорошо что-то делает, его как будто любят именно за это. Один мой клиент рассказывал потрясающую вещь. Я всегда меняю пол, возраст, города и другие детали, чтобы это нельзя было опознать. Так вот, один клиент рассказывал: «Меня мама очень любила». И когда клиент говорит такую фразу, можно, конечно, просто поверить. Но представление о том, что такое «любила», у вас, у клиента, у меня и еще у кого-то может очень сильно различаться. Я тогда, по неопытности, задал вопрос: «А как это проявлялось?» Он задумался и сказал: «Я знаю, что мама меня любит». Я попросил описать какую-нибудь историю, где это проявлялось. И он рассказал: «Каждый раз, когда по вечерам к нам приходили гости, мама поднимала меня с кроватки, ставила на стульчик, и я рассказывал стишок. Она говорила: “Какая ты молодец, как я тебя люблю”, снимала меня со стульчика, клала обратно в кроватку и дальше занималась своими делами». Для этой клиентки это было важным доказательством того, что она любима, нужна, что она член семьи.
История это веселая или грустная? Очень грустная. Но рассказана она была с энтузиазмом, радостью, чувством собственного достоинства, счастья. И если те персонажи, которые были заботящимися для такого клиента, сами остановились на функциональном уровне, то содрать с них что-то более зрелое уже почти невозможно. Тогда, если брать такого клиента, как он будет проявлять любовь в отношениях? Функционально. Поэтому следующий пример. Один клиент описывал ситуацию: «Я очень хорошо забочусь, я люблю свою девушку». Я спрашиваю: «Как ты любишь?» Он отвечает: «Ну как, я покупаю ей косметику, оплачиваю ее походы в спа-салоны, трачу немаленькие деньги на то, чтобы она занималась собой, чтобы делала то-то, то-то и то-то». Он хорошо, подробно это рассказывает. Потом я спрашиваю: «А есть еще что-то в жизни твоей важное?» Он говорит: «Да, у меня есть автомобиль». Я спрашиваю: «А что с ним?» Он отвечает: «Ну как, я всегда регулярно прохожу техобслуживание, заливаю самое хорошее масло, регулярно вожу автомобиль на мойку, он у меня всегда чистенький, покрыт лаком». И я потихонечку начинаю сравнивать два рассказа. Они были не на одной сессии, но на достаточно близких. И понимаете, какой тут интересный момент: я не чувствовал разницы.
То количество денег, которое этот клиент вкладывал в свою девушку, было большим. Но то, как это делалось и для чего это делалось, было очень показательным. Потому что дальше по ходу работы становилось понятно, что у него есть важные вещи в жизни, и его должны окружать вещи, соответствующие уровню его престижа, уровню его финансового положения. И в этом смысле разница между мобильным телефоном, костюмом и человеком оказывается не очень большой. При этом если не расспрашивать и даже просто взаимодействовать с таким человеком, не замечая этих нюансов и тонкостей, то можно легко принять это за заботу, а значит, и за любовь. Но здесь очень важно отличать такие вещи. Когда мы о чем-то спрашиваем и клиент что-то говорит, очень важно иметь возможность попросить его развернуть эту штуку. Потому что то, что вы спроецируете как свое представление о любви, ненависти, ярости или еще о чем-то, может сильно отличаться от того, что сам человек вкладывает в эту систему.
Еще одна важная часть состоит в том, что при функциональном переносе другой уже не является совсем недифференцированным, как при средовом уровне, но и человеком в полном смысле слова он еще не является. У аналитиков есть идея частичного объекта. Функция — это как будто та же грудь в классическом описании: другой не является целым объектом, он является каким-то частичным. В этом смысле то грудь важна, то ноги, то еще что-нибудь. При функциональном переносе другой является всего лишь той частью, которая соответствует голоду этого человека. И терапевт в этом смысле тоже является некоторой функцией. Тогда какого типа запросы будут к терапевту? Например: «Хочу, чтобы не было депрессии». Или: «Избавь меня от тревоги». Чем это отличается от более зрелых запросов? Более высокоорганизованный человек будет говорить, что его депрессия связана с такими-то вещами, что он чувствует, что у него получилось то-то и то-то, что он ожидал от мамы чего-то и не получил. То есть он уже видит человека. Но в этом смысле человек еще не заряжен личным содержанием, я этого еще не вижу, и потому буду отправлять на него то, что в классической системе называется переносом. В основном это и называется каузальной атрибуцией.
По сути, это каузальная атрибуция: человек приписывает другому важность для собственной внутренней идеи. В наиболее понятной аналитической версии это выглядит так: то, что я не получил от значимого другого, я буду видеть так, будто эта женщина мне это дарит. Если я заточен это видеть, то, понятное дело, я наделю все ее поступки именно этими чертами. Как в песне: «Я его слепила из того, что было». Что было, из того и слепила. В этом смысле объектный перенос хорошо описан классической системой переносов, и, наверное, вы все это изучали, поэтому я не буду на этом подробно останавливаться. Это понятная часть.
А вот что касается следующей системы — субъектной, — мне кажется, это понятие я нигде раньше не встречал. В каком-то смысле это термин, который я сам придумал и пытаюсь вам через него что-то объяснить. Классическое отличие субъектной межличностной системы от объектной, на мой взгляд, связано с маленьким нюансом: со способностью к эмпатии и со способностью к тому, что у аналитиков красиво называется наблюдающим Ego. Наверное, вы слышали это понятие. Есть Ego переживающее — это когда я могу обнаруживать свои желания, аффекты, чувства, ценности, еще что-то. Это переживающая часть, которая может все это дифференцировать. А есть система, когда я могу обнаруживать то, что я делаю с другим, когда я могу замечать, что происходит между нами.
При наблюдающем Ego вы можете вдруг обнаружить, что вы что-то делаете вместе с другим человеком, а потом видите: господи, что же я творю? Как будто какая-то часть вас в отношениях вдруг посмотрела со стороны. Наверное, вы ловили такие ощущения. У аналитиков это описано как очень важная часть, особенно в психотерапии, и называется это не очень красиво — наблюдающее Ego. Без этого психотерапевту вообще очень сложно работать. Потому что одна из частей диагностики, например у Лены Калитеевской, описана как процессуальная диагностика. Есть фоновая диагностика, когда я вижу детали, историю жизни клиента и так далее. А есть диагностика, которая обеспечивается именно этим наблюдающим Ego: что-то происходит у нас в контакте с клиентом, и я вдруг понимаю — господи, у меня уже ощущение, что мой клиент не просто рядом, а я уже не какой-то левый мужик, а становлюсь папочкой. Это можно замечать и в отношениях, и в терапии. Как будто есть такая диагностика процесса, которая происходит в поле отношений: клиент и терапевт, муж и жена, два друга — неважно.
Мне кажется, эта наблюдающая часть может быть живой только тогда, когда есть я, есть другой человек и есть какая-то третья инстанция, которая позволяет на это смотреть со стороны. И здесь важно обратить внимание на одну вещь. Аналитики по большей части всегда описывали систему переноса и контрпереноса как систему диадных отношений. Есть перенос — клиентская реакция, и есть контрперенос. Замечаете, в этом есть диада. А мне кажется, что в реальной жизни мы в диаде живем очень малую часть жизненного цикла. Есть ранний возраст, когда есть ребенок и мама, и как будто этой паре особенно никто не нужен. Это реальная диада. Но как только ребенок выходит чуть дальше, примерно за полтора года, это уже перестает быть реально существующей диадой. Мир расширяется. Кроме младенца и мамы появляются еще какие-то третьи персонажи. И это уже не диада.
Мне кажется, у аналитиков вся эта система во многом была описана именно для диады, поэтому объектный перенос там так хорошо схвачен. Но на самом деле существует и более классическая система: ребенок, папа, мама. Понятно, что значимые другие могут быть воплощены по-разному. Не у всех есть и папа, и мама в одном наборе. Бывает папа, а мама как-то отсутствует — это более редкий вариант. Или мама есть, а папа отсутствует. Но если вспоминать реальную историю, то, когда есть только один из родителей, вместо второго все равно появляется кто-то еще, кто приглядывает в тот момент, когда мама не в силах. Поэтому, если брать реальную историю развития людей, она, мне кажется, начиная с возраста больше года-полутора, не происходит иначе как в триадах.
И тогда возникает вопрос: откуда образуется наблюдающее Ego, вот эта часть, которая как будто смотрит со стороны? Если брать просто одно отношение, то оно не возникает ни с того ни с сего. Но оно возникает. Значит, вопрос — откуда. Мне кажется, есть более ранняя система отношений, касающаяся обмена ребенка и матери. В этом варианте отец является такой периферической фигурой, которая вроде бы и не нужна. Но это не совсем так, потому что состояние матери будет сильно отличаться в зависимости от того, есть ли кто-то еще, кто может присмотреть за мамой, пока она присматривает за ребенком. Если мама занята ребенком, кто-то должен приносить еду. Даже в животном мире это представлено. Но для ребенка в раннем периоде диады этот кто-то, который что-то делает для мамы, как будто лишний персонаж.
И вот здесь появляется идея, описанная в эдиповом комплексе: отец для мальчика — это персонаж, который забирает маму из-под полного контроля ребенка. Есть даже понятие власти младенца. Самый страшный зверь: от кого-то можно отбиться, спрятаться, а тут орет — и все, никуда не денешься. То есть в рамках диадных отношений этот персонаж выглядит как помеха. Я не буду подробно останавливаться на эдиповом комплексе, просто обозначу любопытный момент. Если вы помните легенду об Эдипе, а это основа аналитического описания, Эдип был сыном царя Лая, которому Дельфийский оракул предрек, что он погибнет от рук собственного сына. Но здесь возникает интересный вопрос: была ли это вообще триада или что-то другое? Потому что в легенде Эдип встретил Лая считаные разы в жизни. Один раз — когда они столкнулись на перекрестке. То есть система отношений как триада здесь выпадает. Тогда можно спросить: был ли Лай отцом Эдипа по факту, кроме биологии? Потому что системы обмена между ними, по сути, не было.
Вторая часть — Лай и Иокаста. Какой была их система обмена, если Лай требовал, чтобы Иокаста убивала всех детей мужского пола? Какие это были отношения? Подозрительные, мягко говоря. Во многом функциональные. Но это тоже триадная система. И Иокаста с Эдипом — тоже очень странная история. Поэтому, когда мы говорим о развитии, важно смотреть не только на отношения ребенка с каждым из родителей по отдельности, но и на то, как мама реагирует на то, что делает папа, и наоборот. И вот это, мне кажется, совершенно новая часть, которая нуждается в более детальном описании.
Как будто в детском возрасте и позже мы можем быть в контакте не только с отдельным человеком, но и с полем взаимодействия двух значимых других людей. И если в этом поле есть, например, способность папы относиться с эмпатией к состоянию мамы, то этот эмпатический заряд тоже будет интериоризироваться или усваиваться через идентификацию. Мы не получим его в очень раннем возрасте в готовом виде, но кирпичики материала будем получать в течение всей жизни. И в какой-то момент обнаруживаем, что нам хочется реагировать иначе. Например, мама говорит ребенку: «Ты устал, давай поиграем через час». Это уже некоторое отражение. Да, часто бывает, что через пять минут она все равно начинает играть, потому что это пока декларация. Но сам момент важен. Или клиент впервые приходит и говорит: «Что-то у вас глаза усталые, у вас был тяжелый день». Через год, через десять — неважно. Вопрос в том, что возникает качественное отличие: как будто клиента вдруг осенило, что терапевт вообще-то тоже человек. Он тоже хочет есть, у него тоже есть свои состояния.
И мне кажется, что эта часть не может быть выведена из диадных взаимодействий. То, что касается наблюдающего Ego, и то, что касается эмпатии, способности наделять другого человека тем, что у него могут быть свои желания, свои аффекты, свои состояния, — это никак не выводится из одной только диадной схемы. Поэтому в психоанализе здесь всегда была некоторая трудность. Какого черта мальчик вообще признает, что папа тоже имеет какие-то права на маму? Говорят — со страха перед папой. Вы, наверное, помните эти описания. Но мне кажется, что, поскольку Фрейд не занимался полевыми вещами, здесь многое осталось неописанным.
Если говорить о Self и о контактировании, то можно предположить, что контакт бывает не только с объектами или субъектами, но и с процессами. Это очень явно обнаруживается в процессуальной реакции. Например, вы пришли в гости к друзьям, к семейной паре. Вошли в дом и чувствуете себя очень неуместно. Вы еще не знаете, что происходило, но как будто ловите сильное напряжение между этими двумя людьми. Как это описать через обычные схемы? Что, я быстро посмотрел на одного, быстро посмотрел на другого? Нет, я интуитивно замечаю уровень напряжения, который есть в пространстве. Как будто существует способность контактировать не только с чем-то одним, не только с фигурой, но и с полем.
То же самое бывает, когда вы опаздываете на психотерапевтическую группу, приходите, и у вас внутри что-то елозит. Потом начинаете прояснять и понимаете, что в группе возникло много напряжения. Или вы смотрите фильм, ни с кем из персонажей особенно не идентифицируетесь, но вам все равно как-то погано от того, что между ними происходит. То есть есть некоторое взаимодействие с полем. Это, наверное, основные вещи, которые я хотел вам изложить.
Дальше в разговоре возник вопрос. С диагностической точки зрения все это звучит хорошо, потому что становится понятнее, каким образом понимать, в каком типе отношений, переноса или отношения со средой находится человек. Но если вспоминать, например, Перлза, то в тех местах, где он пишет про средовые вещи, он называет это базисным дефектом. И в аналитическом смысле получается странная картина: базисный дефект — и что с ним делать? Люди с такими нарушениями как будто не выглядят особенно перспективными в плане работы. И тогда логически может вытекать, что клиента нужно как будто доращивать. То есть быть для одного случая хорошей средой, для другого — хорошей функцией, правильным объектом, и тогда будет счастье. Но кажется, что если работать только так, продвижения не будет. Возникает вопрос: как тогда на это отвечать?
На это можно смотреть через идею терапии кризисов, которые сама терапия и формирует. Я в последнее время больше думаю не просто про терапию, а именно про терапию кризисов. Начал об этом думать, когда размышлял про зависимости. Их вообще, похоже, нужно кризисно вести, чтобы начались изменения. И, в принципе, со всеми клиентами, возможно, так. Вспомните первые ступени: люди приходят на группы или в терапию, и у многих в жизни все бывает даже неплохо устроено. Это может быть устроено по-разному. Если не говорить про субъектную часть, там проще, потому что это скорее невротический уровень. Там можно работать с конфликтом, то есть формировать конфликт. Ты говоришь что-нибудь провоцирующее, сталкиваешь для клиента какие-то несопоставимые вещи, и он начинает что-то переживать, впечатляться, понимать, осознавать.
А вот с предыдущими уровнями сложнее. Но, мне кажется, там тоже формируется кризис, просто немного другим образом. Мне понравился пример про функциональное понимание любви у клиента или клиентки. Если мы начинаем в контакте давать клиенту другую форму любви — например, такую, где я переживаю себя, где у меня тоже есть чувства, — клиент может в этом месте просто охренеть, потому что он привык, что если его любят, то это выглядит совсем иначе. И в этом смысле это действительно фрустрация. Она выходит за рамки привычного образа отношений, который он формирует, но при этом, возможно, именно это ему и нужно. То есть если я становлюсь не просто средой или объектом в привычном для клиента виде, а немного другим, то здесь, с одной стороны, есть поддержка, а с другой — фрустрация. И, возможно, именно это правильно.
И здесь мне кажется важным то, что могло бы объединить эти две вещи. Был такой интересный Новик, Тэхэ, откуда у меня и возникла эта идея. Он говорил, что терапевт должен присоединяться к клиенту в той зоне, где у него произошел сбой. Отсюда и моя мысль: если у клиента нарушение, допустим, в средовом, межличностном взаимодействии, то и говорить с ним нужно на средовом языке. Это и есть та часть, которую я, возможно, тогда не договорил: именно здесь мы к нему присоединяемся. Но если мы сами не организованы средовым образом, то как бы мы ни старались говорить на средовом языке, в наших реакциях все равно будет что-то еще: в мимике, в жестах, в интонации, в случайно брошенной фразе. Что-то обязательно не совпадет с этим средовым переводом. И если это прорывается, то возникает ошибка взаимодействия.
Дальше важный вопрос: разве не на основании этой эмоциональной полноты мы вообще формировались и подходили к другим? Я думаю, что если ставить полноту как нечто тотальное, в чистом виде, то этого не получится. Во взаимодействии с другим человеком есть, по сути, тот материал, который родители нам предоставляют. Это отдельные куски опыта, как кирпичи. Мы что-то увидели у них в одном возрасте, что-то в другом, в третьем, в четвертом. И в течение какого-то периода у нас накапливается определенное количество строительного материала из этих фрагментов опыта. Они еще не очень понятны, не организованы, но уже существуют как отдельные куски.
А дальше родители предоставляют не только материал, но и чертеж того, как из этих кирпичей построить личность уже в более организованном виде. И тогда становится понятнее то, что аналитики описывают как интегрированную идентичность или диффузную идентичность. Сначала накапливается материал, потом появляется чертеж, потом что-то строится, а потом этот дом заселяется. Дом здесь — это метафора личности. То есть сначала материал, потом строительство, потом заселение. И в этом доме уже кто-то живет. Мы начинаем видеть в других людях их интересы, особенности, внутреннюю жизнь — все то, что связано уже с обжитой личностью.
Мне кажется, метафора с чертежом здесь особенно удачная. Сначала накапливаются куски, всякая разрозненная психическая материя. Потом из отношений можно как будто бы считать некоторый чертеж: что вообще здесь должно быть, где должна быть дверь, где окно, как это все должно быть устроено. Если говорить о невротическом уровне, то дом может быть слегка кособоким, с щелями, неидеальным, но это уже дом. И когда мы говорим о терапевтической задаче, то на одном уровне она состоит в том, чтобы помочь накопить достаточно строительного материала. На другом — в том, чтобы мы как терапевты могли хотя бы сами предложить клиенту некоторый чертеж. А дальше наступает момент, когда клиент начинает обнаруживать, что внутри него уже что-то заселилось, что там есть кто-то живой, какой-то внутренний персонаж, внутренняя жизнь. И тогда речь уже идет не просто о конструкции, а о том, что в этом доме действительно живут.
Если теперь перейти к вопросу о женско-мужских отношениях, то здесь важно понять, в какую именно зону мы смотрим: в зону триады или в зону диалога. Если брать это по-человечески, в терапии, то можно сказать так. Изначально есть эротическая семья, и она сама по себе в той или иной степени уже триада. Потом мы дорастаем до периода, когда отделяемся, становимся как бы отдельной монадой, отдельным персонажем, который пытается жить сам. Он может влюбляться, искать любви, не особенно задумываясь о том, насколько это будут длительные отношения. Потом в какой-то момент появляется диалог — отношения двоих. И какое-то время этот диалог может жить вполне хорошо. Но затем этого становится недостаточно, и возникает еще кто-то третий: ребенок, совместный бизнес, общее дело — что угодно. И это снова формирует триаду. А из этой триады потом ребенок опять будет проходить тот же цикл.
В этом смысле женско-мужские отношения — это возможность понять, каким образом будут простроены отношения до появления этого третьего. И от этого зависит, какую питательную среду они будут создавать: на одном уровне, на другом или на третьем. Причем важно, что уровень функциональной успешности — успешность в бизнесе, академическая грамотность, способность лечить, профессиональная компетентность — обеспечивается одной частью организации личности. Человек может быть очень хорошим специалистом, и для этого не обязательно нужны более высокие уровни личностной организации в отношенческом смысле.
Я, например, знал одного чрезвычайно хорошего хирурга, он занимался гинекологической хирургией. И в какой-то момент ко мне попал его ребенок, и выяснилось, что когда у этого ребенка был аппендицит, отец оперировал его сам. Представьте себе эту ситуацию. На одном уровне организации это возможно. Как хирург он был просто от бога. Но вопрос в том, при каком варианте ты вообще способен резать собственного ребенка, а при каком — это невозможно. С одной стороны, можно сказать: не вопрос, надо спасать ребенка, лучшей руки в этом городе нет, он лучший хирург, и с точки зрения функции это абсолютно правильное решение. Но с другой стороны, на ином уровне личностной организации это решение оказывается невозможным. То есть мир в каждой из этих систем мировосприятия и личностного взаимодействия устроен по-разному.
Если, например, женщина приходит и предъявляет некий образ мужчины, то важно смотреть, на каком уровне это происходит: на объектном или не только на объектном. Нужно слушать, как она говорит. Если для нее все мужчины тотально козлы просто по факту наличия пениса, тогда это уже не обязательно объектный уровень в узком смысле. Там может быть очень грубая, недифференцированная схема: есть пенис — значит козел. И уже неважно, козел он с рогами, без рогов, на двух ногах или на четырех. Если работает такая тотальная формула «пенис — козел», то это уже не объектный уровень в привычном смысле. Уровень регрессии здесь может быть разный.
Вот, собственно, в этом и суть: смотреть, где именно произошел сбой, на каком языке с человеком можно присоединиться, что у него накоплено как материал, есть ли у него чертеж, построен ли дом и заселен ли он. И тогда становится понятнее, что именно мы делаем в терапии: где поддерживаем, где фрустрируем, где присоединяемся, а где предлагаем нечто иное, чем то, к чему человек привык.
