Давайте скажем себе правду и посмотрим на реальность. Действительно, психотерапевт — это мужчина. Мужчина с короткими обедами, немного рассеянный, не всегда готовившийся к лекции. Потому что если слишком готовиться к лекции, то можно перестать видеть, кто перед тобой сидит и чего он сейчас хочет. Кроме того, это психотерапевт, который не сразу начинает раскачивать тему исследования, потому что хочет сначала представить реальность и понять, что еще не все пришли. Психотерапевт какое-то время стоит, потом ему надоедает стоять, и он садится. По ходу дела приходится накладывать какие-то обязанности на геометрию пространства, а потом отпускать это за кадр. Когда человек пришел, можно уже продолжать. Это, кстати, может очень хорошо работать: встать, пойти, взять чай, вернуться. Это тоже важно.
Психотерапевт понимает, что клиент отвечает не только ему, но и от себя, от собственного лица. Если психотерапевт уже сел, ему не обязательно все упрощать и заранее все продумывать. Тогда что он может сказать? Он может сказать вот что. Обычно в начале обучения психотерапии обучающиеся очень активно интересуются, где потом брать клиентов. То есть когда они чуть-чуть поучились и как бы сами стали чуть-чуть квалифицированнее, у них сразу возникает вопрос: а где потом брать клиентов? Примерно на другой стадии эти вопросы уже отпадают. Потому что возникает то, что я часто называю очень простой фразой: клиентов брать нигде не нужно.
Я часто говорю, что клиенты с начинающим терапевтом ведут себя как звери с Машенькой из первой серии «Маша и Медведь». Если терапевт выходит в поле, в любое поле, искать клиентов, они распугаются и спрячутся. Так и должно быть. Потому что если клиентов искать, клиенты обычно от этого пугаются и прячутся. Единственный способ получить себе клиентов — это, собственно говоря, стать терапевтом. Если вам нужны клиенты, то единственный способ их как-то найти, где-то обнаружить — это стать самому терапевтом. То есть обрести ту самую идентичность терапевта. И это правда задача. И она не очень простая.
Я попробую сегодня поговорить о нескольких аспектах того, из чего она складывается. Что такое терапевтическая идентичность? Говорить я буду, как любой терапевт: немного сбивчиво, иногда противореча себе, высказывая достаточно спорные мысли. Просто потому, что терапевты обычно уважают свою публику настолько, чтобы не говорить вещи бесспорные. Бесспорными мыслями можно человека усыпить, а спорными мыслями можно разбудить. А терапевт обычно пользуется случаем и будит клиента, потому что считает, что психотерапия — это пространство тревожности.
Итак, что значит быть терапевтом? Что же отличает психотерапевта? Какие аспекты идентичности можно выделить? Начну с того, чем психотерапевт, как мне кажется, не является. Он не является в чистом виде врачом, медиком. Просто по той простой причине, что идентичность врача устроена иначе. Я уже много раз говорил, что вокруг этого часто ломаются копья. Я всегда помню, что психотерапевт в чистом виде не спасает клиентов. Это не значит, что он не любит различать состояния, и это не значит, что у него нет критерия оздоровления, интеграции, роста. Но психотерапевт не спасает клиентов в том смысле, в каком спасает врач.
Потому что психотерапия — это не просто набор процедур, это отношения. Психотерапия — это некоторые отношения между терапевтом и клиентом, помогающие клиенту, если уж пользоваться этим словом, спасать себя самому. Поэтому мы и говорим, что у психотерапевта не врачебный подход к жизни. Как устроен врачебный подход? Взять человека, обследовать его, лучше всего с помощью каких-то техник, взять у него анализы, рентген, а затем решить, что ему нужно. Пациента при этом лучше всего обездвижить и вообще усыпить, а потом уже проводить над ним некоторые манипуляции и знать, как его спасти.
Медицинская парадигма имеет право на жизнь, потому что медицина тоже не только наука, но и искусство. Но она имеет дело с людьми, пациентами, которые в какой-то момент уже не способны взять на себя ответственность за свою жизнь, не способны как-то действовать самостоятельно. Меня почему-то раздражает этот микрофон, я сейчас попробую его отключить, потому что мне кажется, что я ребенок, который собирается съесть мороженое. Психотерапевт вообще очень вредный, он постоянно замечает то, чего мы не должны делать. Так вот, медицинский подход исходит из того, что сейчас клиент не способен за себя отвечать. Он согласен на то, чтобы его усыпили, транквилизировали, над ним проводили некоторые манипуляции, чтобы врач взял на себя ответственность, что-то лишнее отрезал и что-нибудь нужное пришил. Это не психотерапевт, это идентичность врача.
Идентичность учителя — это тоже не психотерапевт. Это человек, который предполагает, что другие люди, например слушатели, чего-то не знают, и мне нужно сообщить им некоторое знание, после чего жизнь этих детей, в смысле клиентов, станет более счастливой. Ну или по крайней мере они не завалят экзамен, и это кого-то порадует. Идентичность учителя, просветителя и так далее состоит в том, чтобы сообщить некоторые очень важные знания. Идентичность терапевта совершенно другая, она как-то между ними.
В чем она состоит? В том, что, с одной стороны, я исхожу из того, что мой клиент — это человек, который согласился взять на себя паритетную долю ответственности за себя, за свое состояние и за то, чего он от меня хочет. Например, клиент может не хотеть выздоравливать. Он может хотеть хотеть, может иметь право хотеть ныть, страдать. Ему может быть страшно одному каким-то образом переживать свое горе, и я ему, терапевт, нужен, чтобы он рядом со мной переживал свое угнетающее, все увеличивающееся горе. Он имеет на это право. С точки зрения врача — нет. С точки зрения психотерапевта — да.
С точки зрения учителя ученик вообще почти не существует, он является местом рассказывания моей истории. Хорошо, я обещал вам небесспорные мысли, поэтому порождайте свои. Но сейчас я говорю как психотерапевт, потому что мне очень нравится эта идентичность взрослого человека. Для меня, как для терапевта, это общение взрослого человека со взрослым человеком. И здесь я должен доверять моему клиенту: он способен озвучивать, осознавать и обсуждать со мной свои потребности, свои интересы, свои желания.
Если говорить об отличии от учителя, то учитель полагает, что жизнь человека еще не сложилась, потому что он чего-то не знает, и я могу ему это рассказать. Психотерапевт исходит из того, что клиент обладает всей полнотой знаний о себе самом. Он просто не всей этой полнотой знаний о себе сейчас способен пользоваться. И он приходит к терапевту для того, чтобы обсудить, как ему пользоваться этими знаниями о себе самом: чем пользоваться, а чем пока не пользоваться. Это принципиальная вещь, потому что психотерапия начинается всегда с вопроса об ответственности.
Идентичность терапевта — это идентичность человека, который отвечает за себя, то есть за свои чувства, за свои действия, за свою способность быть в контакте. И вот здесь возникает пауза и вопрос: из чего складывается ответственность и особенность психотерапевта? Я выделил такую формулу: три интенции и две компетенции. Сейчас я их озвучу. Три интенции — это интерес, сочувствие и внимание. А компетенции — это отношения и осведомленность. Я чуть-чуть поговорю о каждой из них.
Единственная, как мне иногда кажется, хотя я часто с собой спорю и думаю, что не единственная, но главная особенность психотерапевта — это интересоваться, то есть проявлять интерес к фигуре потребности клиента. Очень часто вы можете найти в рекламе потрясающие сообщения от людей, которые не являются психотерапевтами. Одни объявления устроены так: сниму порчу, сниму проклятие, найду, где у вас застряло, и все изменю. Сниму венец безбрачия, скажу, в чем причина. Все это построено на обещании быстро определить, что с вами не так, и устранить это.
Психотерапевт устроен иначе. Его задача — этим интересоваться. Это не решает за меня дальнейших переживаний по поводу моей фигуры потребностей: потребности избежать чего-то, потребности, наоборот, обрести что-то, потребности выделить что-то крайне отравляющее или получить что-то крайне необходимое. Там, где раньше были блокирующие переживания, фрустрирующие клиента или просто приводящие его к постоянному пониженному настроению или тревоге, там можно это заменить интересом. Откуда получает клиент интерес? От интенции терапевта.
Второй момент — сочувствие. Я уже говорил, что психотерапевт постоянно находится как Вицин между Никулиным и Моргуновым в известном фильме, дергаясь перед машиной. Терапевт находится между тянущими его в разные стороны педагогом-просветителем и врачом. И тот и другой не обладают второй важной интенцией психотерапевта — они не обладают сочувствием к другому человеку в том виде, в каком оно нужно здесь. Врачу сочувствие может повредить, потому что если пациент избавился от ответственности за себя, согласился на анестезию, согласился на транквилизацию, на снотворное, на то, чтобы лечь, тогда врач, если будет ему слишком сочувствовать, его рука будет неточна. Чтобы пришить что-то правильно или что-то удалить, он должен относиться к человеку как к телу, как к структуре, как к объекту своих воздействий.
Но и учитель вообще не может строить свою работу на сочувствии к ученику: тот должен выучить и сдать экзамен. Не все, что я говорю, является в полной мере моими мыслями, но тем не менее я продолжаю это рассуждение. И все-таки в большей степени, чем всем остальным, психотерапевту свойственно именно сочувствие к клиенту. Причем реальное сочувствие, не жалость, тем более не имитация жалости, не имитация еще каких-то чувств, а реальное сочувствие, сопереживание. Мы иногда называем это словом эмпатия.
Психотерапия — это помогающая профессия, не оперирующая и не воспитывающая. Потому что очень часто у многих терапевтов я встречал некоторый раж воспитательства. Если ему не удается клиента сразу вылечить, если клиент не готов уснуть и лишиться своих неприятностей на коленях у терапевта, тогда терапевт начинает его воспитывать, покрикивать, строго указывать, смотреть стыдящим и корящим взором. «Как ваши дела?» — «Плохо». — «Как же так? Я рассчитывал, что вы будете двигаться. Вы делали то, что я вам говорил в прошлый раз? Помните волшебную мантру, которую я вам говорил? Повторяйте перед зеркалом». И уже фактически доведенный до ужаса психотерапевта клиент говорит: «Ну что, доктор, я не смог, у меня не было времени, я страдал». — «Очень плохо. Плохо лечитесь. Я переживаю за вас». И все это без всякого переживания на лице.
Так вот, сочувствие психотерапевту необходимо. Что такое сочувствие? Это способность осознавать свои чувства, которыми я реагирую на переживания и чувства клиента. Не способность говорить клиенту о его чувствах, а способность испытывать чувства рядом с другим человеком. Что это дает психотерапии? Это дает очень важное послание клиенту. Блокирующие переживания — такие, как страх, токсичный стыд и что-то подобное, тем более если это уже дошло до соматизации, до внутреннего психического переживания травмы или чего-то еще, — это как раз те внутренние события клиента, которые мешают ему жить.
Вот как кровь должна омывать ткани, чтобы они не некротизировались, так же чувства должны омывать душу, мозг клиента, чтобы он не невротизировался. Я уже много раз говорил, что между неврозом и некрозом есть не только лексическое, фонетическое соответствие, но и содержательное. Некротизированные ткани — это ткани, не омываемые кровью, туда не поступает кислород и так далее. А невроз — это участок души человека, который не омывается живыми чувствами. Клиент не способен проживать свои чувства, и он пугается своих чувств. Для него его чувства являются проблемой, боль является проблемой, слезы являются проблемой. Для психотерапевта боль, слезы, чувства являются способом решения проблемы.
С точки зрения терапевта клиент имеет право на свои чувства, и пройти какой-то трудный участок жизни я могу, осознавая и предъявляя миру, другим людям свои чувства. В принципе обмен чувствами с миром, с другими людьми — это то, что позволяет оставаться живым. Тогда получается, что сочувствующий терапевт, испытывающий чувства рядом со своим клиентом, дает ему очень хорошее послание: ты имеешь право испытывать чувства. Эти чувства не являются проблемой. Расскажи мне о том, что ты чувствуешь.
Клиент говорит: «Доктор, да какие там, к черту, чувства, вы мне скажите, что делать». Доктор говорит: «Родной мой, сначала Id, потом Ego». Клиент оглядывается и говорит: «Вы сейчас с кем разговаривали?» — «Неважно, я только что увидел одного чувака неприятной наружности с трубкой в руках, вот я сейчас с ним общался». — «А что вы имели в виду: сначала Id, потом Ego?» — «Сначала чувства, и только потом действия. Не спеши решать, что делать. Сначала пойми, что с тобой сейчас происходит, что ты чувствуешь. Что делать — это возникнет легко и потом».
Вот сочувствие, способность к сочувствию, еще раз хочу сказать, не к сожалению, не к покачиванию головой, не к цоканью языком, ничего не испытывая, не к имитации жалости, а именно к переживанию собственных чувств рядом с другим человеком, который называется клиент, — это и есть то, что часто обеспечивается в психотерапии.
Наконец, третья очень важная интенция называется внимание. Мы будем говорить о том чуть позже, что в принципе психотерапевту мозг нужен, но это не должно быть совершенно очевидно для всех сразу, и тем более в начале терапии. Более того, мозг терапевту может мешать. Как мешает мозг терапевту? Он путается у него под ногами. Если у терапевта включен прежде всего мозг, то он тогда решает клиента как алгебраическую задачу из учебника Сканави со звездочкой. Тогда терапевт начинает путать себя еще с третьей идентичностью. Мы уже говорили об учителе и о докторе, а теперь добавим следователя.
Психотерапия в форме допроса — это сейчас наш мейнстрим. Не важно, что с тобой происходит, не важно, что я чувствую, я тебя должен разгадать. Потому что психотерапевт часто устает на работе, смотрит сериалы, сериалы детективные, и тогда для него клиент — это некоторый преступник. Его нужно разгадать. Где же ты зарыл топор? Что у тебя на руках? Чья это, как это, ну не важно, ДНК, в общем. Расскажи мне все. Вы что-то утаиваете. И идет расспрос в форме допроса, желание разгадать клиента как задачу. И тогда это не терапия. Это допрос, расспрос, и, дай бог, если без стыдящих посланий клиенту. Но клиент точно чувствует себя подопытным кроликом перед мудрым терапевтом.
Третья интенция, важнейшая для терапевта, — это внимание. Это когда терапевту намного важнее поначалу видеть и слышать клиента, даже обнюхивать его, чем понимать. Психотерапия — это искусство феноменологическое. Потому что когда человек попадает в состояние клиента, он не очень хорошо тестирует реальность. Не то чтобы он совсем ее утрачивает, это уже при зрелом психозе такое происходит, но он ее не очень хорошо тестирует. Клиенту свойственно подменять реальность того, что происходит, реальностью того, как он это называет.
И вот когда я называю свое состояние словами «мне все очень плохо, мне труба», клиент видит перед собой такую черную жирную надпись: «очень плохо», «труба», и тогда что именно происходит, ему уже недоступно. Он погрузил себя в реальность того, как он это называет. Внимание психотерапевта позволяет вернуть клиента в реальную реальность, в реальность феноменов, в реальность того, что происходит. Клиент говорит: «Я очень смущаюсь», при этом сжимает руки так, что терапевт видит вздувшиеся мышцы, и говорит: «Руки ты сейчас сжал сильно». Это не значит, что я что-то знаю про него и про то, что это означает. Я могу вернуть клиенту феномены, я даже не должен знать, что они значат.
Если мой клиент женщина, то это будут одни образы. Если мужчина — другие образы. Если мой клиент, скажем, подросток, то это будут одни способы облекать свои чувства в слова. Если это взрослый человек — другие, и так далее. Это осведомленность, которая помогает мне каким-то образом и со своими чувствами справляться.
Пятый, последний здесь момент, пятая компетенция психотерапевта — как раз про отношения. Я уже много раз говорил и повторю: мне очень нравится эта метафора, что если бы, или точнее не если бы, а когда в аптеках будут продаваться пузырьки или таблетки с надписью «гештальттерапия», где будет указана дозировка гештальттерапии, период лактации, противопоказания и так далее, то в разделе «действующее вещество» будет написано: отношения. Достаточно волшебным образом, не до конца изученным, и слава богу, потому что все, что до конца изучено, уже теряет свою силу, действующим веществом психотерапии, лечебным свойством психотерапии обладают отношения между терапевтом и клиентом.
Способность находиться в отношениях, то есть то, во что фактически просто вливаются интерес к другому человеку, эмпатия, способность быть к нему внимательным, отличать его от себя, — вот это и есть основа. Когда отношения возможны между клиентом и терапевтом, клиент за них цепляется, как за страховку, как за канат, и по отношениям с терапевтом способен выбраться из любого рода нарушений. Еще раз говорю: от соматических до экзистенциальных, от коммуникативных до эмоциональных. Способность выбраться по этому канату, по отношениям, из своей проблемы подтверждена статистически, а дальше ее действие — как мумиё. Почему именно мумиё заделывает переломы? Написана тысяча диссертаций, но никто до конца не знает. То же самое и отношения. Можно написать массу диссертаций, от докторских до каких угодно, но в итоге все равно никто не знает, почему отношения вот так действуют. Но они действуют.
И способность не объектно, не функционально относиться к клиенту, а способность быть с ним в так называемых, много раз уже описанных, я-ты отношениях — это и является действующим веществом гештальттерапии в частности. Вот это, собственно говоря, и обеспечивает идентичность гештальттерапевта. Все остальное является какими-то дополнительными моментами, дополнительными функциями. А вот эти три интенции и две компетенции являются основными.
Вроде бы все понятно. Но достаточно сложно это на практике воспроизвести. Достаточно сложно, испытывая чувства рядом с другим человеком, а чувства у психотерапевта могут быть разные — от восхищения до скуки, от влюбленности до отвращения, от злости до тоски, — не отреагировать эти чувства в каком-то действии в процессе психотерапии. Очень сложно найти такой способ назвать их клиенту, который будет для клиента продвигающим и неразрушающим. Очень часто хочется именно отреагировать эти чувства. Часто терапевт не способен даже отследить момент. Тогда для него очень важно, поняв, что он начинает в сессии уже не обнаруживать свои чувства, а как-то их воспроизводить, суметь это заметить, отмотать и обсудить это с клиентом.
Очень сложно находиться в отношениях. Проще лечить. Очень сложно проявлять интерес. Очень хочется расшифровывать клиенту, что именно с ним происходит, и требовать согласия с собой и немедленного исполнения улучшений. Я бы сейчас продолжал дальше, но хочу в этом месте сделать паузу и спросить: есть ли у вас вопросы, комментарии, возражения, уточнения? Как вам вообще то, что я говорю, и то, как я это говорю?
Прозвучал вопрос: когда в сессии происходят встречи двух людей, и они разговаривают, в каких случаях это отношения, а в каких нет? Здесь я воспользуюсь некоторой привилегией психотерапевта и скажу абсолютно точно: понятия не имею. Это невозможно проверить штангенциркулем и лакмусовой бумажкой. Есть отношения или нет отношений — узнается на длиннике. Узнается, в частности, через хорошую идею о том, что если отношения есть, сформируется невроз переноса. Это отношения психотерапевта и клиента. Если не формируется никакого переноса, то это консультирование или психотренинг.
Это тоже достаточно расплывчатая штука, потому что перенос не так уж часто распознается. Поэтому мы обнаруживаем следующее: если у клиента есть чувства к психотерапевту, чувства, связанные с их контактом, то это отношения. Если этих чувств так и не возникает, то это избегание отношений. И именно с этим связана, может быть, для тех, кто уже укушен гештальтом, известная история о том, что стратегически идентичность психотерапевта разворачивается в двух формах: это работа с внутренними феноменами клиента и работа на границе контакта.
И вот как возможна работа на границе контакта? Она возможна, когда я могу спросить клиента: «А что сейчас тебе во мне? Почему ты решаешь продолжать со мной отношения? Что из того, что я сейчас говорю, тебя цепляет?» Есть прекрасные формы, которые обнаруживают реальные отношения между клиентом и терапевтом. Даже в крайних случаях, когда терапевт, отчаявшись помочь клиенту видеть реальность, говорит: «Все-таки я сейчас с тобой разговариваю, я переспрашиваю, я не отвечаю на твой вопрос, я здесь просто туплю. Ты вообще-то меня видишь?» После чего клиент может ему сказать: «Вообще на тебя смотреть боюсь. Я хочу тебе что-то говорить, не замечая тебя». И тогда терапевт может спросить: «Слушай, а на что ты еще боишься смотреть в своей жизни?» И ответ клиента: «Вот сейчас тебя я вижу». Отношение — это то, за что я могу зацепиться. Если я могу выходить в терапию на границе контакта, значит, отношения есть. Если терапевту не приходит в голову, как можно выяснять про наши отношения, значит, отношения сбегают: один из нас или оба.
Еще одна, может быть, очень большая особенность идентичности гештальттерапевта состоит в том, что любой гештальттерапевт уникален. То есть идентичность гештальттерапевта состоит в том, что я совершенно любой, я уникальный человек. Уникальный не в бытовом нарциссическом смысле, что я лучше всех. Уникум — в смысле отдельности. Психотерапевт — это не фигура по шаблону, не вырезанный из папье-маше стандартный объект. Любой психотерапевт, если эта идентичность сформирована, — он или мужчина, или женщина, он обладает какими-то своими особенностями обращения, своими чувствами, своими трансферентными характеристиками, отличающими его от других.
По большому счету есть хорошая поговорка, что любовь к голосу хороша и у фальшивого. Обладая своими характеристиками, психотерапевт не является совершенным, неуязвимым для чувств и для чего угодно другого человека. Психотерапевт так же уязвим, как и все остальные. Чем он отличается от клиента? Некоторой большей интегрированностью, большей осознанностью в отношении своих особенностей. Поэтому мы и говорим, что обучение психотерапии — это всегда психотерапия будущих терапевтов.
Смысл обучения психотерапии не в том, чтобы узнать какой-то необходимый объем знаний, набор стандартных формул и научиться говорить правильным голосом две фразы: «угу» и «побудь с этим». Потому что, конечно, если бы это было так, то на сертификации мы бы устраивали вокальный экзамен, и нужно было бы сдать две или три замечательные фразы. Первая фраза — «угу», произнесенная задумчивым голосом, имитирующим философские размышления. Вторая — «побудь с этим», сказанная покровительственно. И третья — «что ты сейчас чувствуешь?» Если это правда так имитируется, клиент потом наказывает терапевта, что он чувствует, где он это чувствует и где сейчас побудет чувствовать сам терапевт.
Так вот, это не обучение вокальным формулам. Психотерапия состоит из терапии терапевта. Это не обучение какому-то набору сведений. Смысл обучения психотерапии — это становление себя этим. В медицине чаще всего все достаточно одинаково и строится по четким протоколам, и сейчас медицинское стремление таково, чтобы исход лечения пациентов не зависел от личности врача. Есть протокол: столько-то грамм такого-то, с такой-то частотой, такая-то скорость прокапывания, такие-то способы ведения операции, все максимально компьютеризируется. В этом смысле психотерапия — это искусство джазовое. Причем это джазовый диалог, это подбор на слух. И в этом отношении никакой терапевт не может чужим опытом заместить свой опыт отношений с клиентом.
Прозвучал вопрос о том, что я раньше говорил, что испытывал скуку. Да, говорил. Даже оправдываясь, почему я заснул на сессии. Я говорил, что, видимо, в какой-то момент мне стало очень спокойно, настолько хорошо, что я заснул. На самом деле я испытывал скуку. И здесь очень важно, что у психотерапевта мои чувства вторичны по отношению к тому, что происходит с клиентом. Поэтому психотерапевту, какие бы чувства он ни испытывал, во-первых, очень важно обнаруживать их как свой собственный феномен, а не как вину клиента.
Терапевт не говорит клиенту: «Что же ты сделал со мной, мерзавец? Я же испытываю отвращение, как же ты мог? Что же ты мне такое рассказываешь? Мне еще работать полдня сегодня». Нет. Терапевт говорит о своих чувствах в максимально корректной форме и обязательно спрашивает: «Слушай, как тебе то, что сейчас это со мной? Как ты к этому относишься?» Давая понять клиенту, что мои чувства или мои переживания — это мои феномены, связанные с моим несовершенством, с моей личной, возможно, какой-то патологией. И мне очень важно его отношение к тому, что я испытываю. Я возвращаю клиенту право иметь какое-то мнение, иметь какое-то отношение, испытывать свои чувства в отношении моего поведения или моих проявлений. И тогда клиент выходит из травматических, несвободных переживаний, из переживаний отношений с терапевтом.
Дальше я спросил, готовы ли вы сегодня чуть-чуть поработать во взаимодействии друг с другом. И когда я говорил о том, что психотерапия — это в большей степени искусство джаза, чем симфонического оркестра, это тоже важная идея про идентичность терапевтов. Она сейчас, наверное, для меня ключевая, потому что психотерапия в какой-то степени находится в парадигме между Кливлендом и Эсаленом. Если вы знаете жизнь и судьбу отца нашего Фредерика Перлза, то понимаете, что означает эта метафора.
Кливленд, условно говоря, — это академический институт, где гештальт-психологи вместе с академическими психологами других направлений исследовали, формировали какие-то особенности психотерапии, достаточно стандартные, достаточно следующие некоторым протоколам, фактически терапевтической науке. А Эсален — это городок на побережье Тихого океана в Калифорнии с очень густым запахом алкалоидов и прочих растительных препаратов, куда съезжались разные битнически настроенные терапевты, принимали совместные ванны в термальных источниках, о чем-то не спеша говорили, демонстрировали прекрасные фокусы. Поскольку все были чуть-чуть в измененном состоянии сознания, инсайт просто штырил в любой момент, даже от случайного прикосновения к плечу. И тут уже что-то осознается. Потом из этого делались какие-то выводы о том, что это просто что-то случилось внутри, независимо от влияния.
Эсален — это такая терапевтическая вольница, полная свобода, полная раскрепощенность. И современная психотерапия постоянно балансирует между этими крайностями. Одна крайность — полная спонтанность, абсолютная артистическая вольница под девизом «я так вижу, вы ничего не понимаете, я увидел, что так надо». А клиент только что убежал в страхе с проклятиями — ничего, потом вернется, я так вижу. Это одна крайность. А другая крайность — избыточное количество стандартов: так можно, так нельзя, это описано, но так не следует, это была ошибка.
Меня иногда умиляет, когда опытный психотерапевт все время говорит: «Это была ошибка». Эта фраза уже для меня означает некоторое вываливание из позиции психотерапевта. Хочется сказать: ты откуда это знаешь? Если я говорю: «Вот здесь я лоханулся, это была ошибка, потому что здесь надо было идти по-другому», — это интересная штука. Но терапевты так не говорят. Вот это «я лоханулся, это была ошибка» — уже вываливание из процесса в оценку. А если мы говорим об идентичности психотерапевта, то это искусство оставаться в процессе.
Ключевое понятие для психотерапии — это процесс. Идет некоторый процесс, в котором психотерапевт не претендует на непогрешимость, на идеальность и на всеведение. Из каких-то соображений я сделал то-то и то-то. Результат был для меня негативный — так я могу говорить. Это было, похоже, для клиента непереносимо. Здесь у нас нарушился контакт. Здесь я выпал из позиции терапевта. Тогда я могу это исследовать. Потому что если мы говорим об идентичности психотерапевта, то это феноменологичность, процессуальность и, не знаю, восстановимость, что ли. То есть я готов обсуждать с клиентом то, что сейчас произошло, не вываливаясь в оценку.
Возможно, здесь подойдет слово диалогичность. Я могу это обсуждать. И вот когда мы вываливаемся в оценку — «это было ошибочное действие» — это уже не психотерапевт. Это уже учитель, экзаменатор, врач, эксперт. А психотерапевт — это действительно человек, находящийся в диалоге, в диалогических отношениях со своим клиентом. Когда мы говорим: «Пожалуй, вот это сейчас повредило нашим отношениям. Здесь я не знаю, как продолжать. Здесь я, похоже, действовал исходя из каких-то своих переживаний, а не из твоих. Это я, похоже, сейчас защищался. Сказал, что время закончилось, хотя прошло всего лишь два с половиной часа сессии», — вот это и есть возможность оставаться в процессе.
И, наверное, на этом хорошая точка. На этом я бы завершил теоретическую часть. Для человека очень часто, когда приходят какие-то сложные переживания — еще раз говорю, экзистенциальные, или в отношениях с другими людьми, или когда что-то разрушилось, какое-то дело, какие-то планы, — то, что я часто называю реальностью, несовместимой с моими ожиданиями, переживается трудно. Как возникает невротический стиль? Я прекращаю живой процесс адаптации к жизни и выхожу в оценочную позицию к жизни или к самому себе. И говорю: «Это была ошибка. Все, тут я лоханулся. Дальше так невозможно. Дальше жить стыдно, страшно, обидно, и вообще некуда и незачем». И выход в оценочную позицию — это и есть образование невроза. Тут заканчивается моя творческая адаптация к тому, что происходит.
Психотерапия, наоборот, возвращает то, что омертвело в виде оценки, самоосуждения, самобичевания, обратно к описанию. И замена оценочного отношения к жизни, оценочного отношения к происходящему, на описательное отношение — это очень важная часть идентичности психотерапевта.
На вопрос можно ответить, слава богу, не рассказывая о себе, что мне очень нравится. Терапевт в какой-то степени — это во многом экран для трансфера клиента. Терапевту очень важно, как клиент может узнать о себе, как клиент может узнать о том, чего он хочет. Проще всего узнать о том, что я хочу, — это исследовать то, что я проделываю с другими людьми. Если я хожу и ко всем прошусь на колени, это говорит об одних моих идеях. Если я хожу и всех бью, это говорит о других моих идеях, о моей потребности, об агрессии или о слабости, о чем-то еще.
Трансфер как раз очень четко обнаруживает потребность клиента. Я вижу в другом человеке то, чего я хочу. Это отражено в целом ряде прекрасных анекдотов и трагических историй жизни. Анекдоты, конечно, самые лучшие. Когда поручик Ржевский напивался, он начинал приставать к женщинам. В этом состоянии его не интересовала ни внешность женщины, ни ее возраст, ни ее пол. Примерно то же самое происходит с клиентом. Если он чего-то очень хочет, он это видит в других людях. Его не интересуют какие-то мелкие подробности в виде возраста, пола и всего прочего. Он этого хочет. Моя потребность такова, что я ищу ее там, где мне удается. И поскольку удается искать с терапевтом, то клиент долбит именно туда и пытается выдолбить, как в известной истории, дятел червячка из бетонного столба дачного освещения.
Трансфер — это то, что может обнаруживать потребность клиента. А мне как терапевту очень важно какое-то время уметь быть под его переносом, под его трансфером. Не обманывая, что так оно и есть, не поддерживая это манипулятивным вариантом: да, я лучше, чем твой папа, и я сейчас это докажу всей своей жизнью. Но и не останавливаясь в третьей позиции с криком: я не такая, я жду трамвая, что вы хотите от меня, отстаньте, я вас вообще в третий раз в жизни вижу. То есть важно не пугаться желаний клиента и не терять способность быть под трансфером.
Что меняется со временем? Меняется способность быть под тем или другим видом переноса. Для терапевта достаточно важно признавать в себе разные свои грани. Какие-то я точно знаю лучше и больше сам в себе принимаю. Какие-то свои грани я знаю хуже и меньше их в себе принимаю. Это сказывается на моей способности выдерживать тот или иной вид переноса со стороны клиента. Со временем это меняется. И то, что я раньше в себе отрицал или не знал, как с этим обходиться, в дальнейшем я способен принять.
Если, допустим, терапевт знает о себе, что она прекрасная, соблазняющая, соблазнительная женщина, в которую можно влюбляться, но которая точно не собирается никого жалеть, никому давать советов, и на том стоит, то со временем вполне возможно, что она найдет в себе какие-то другие части. Что да, ко мне можно обратиться и с жалостью, и за советом, и не обязательно в меня немедленно влюбляться и страстно меня хотеть. Или наоборот: женщина, которая знает, что она умница, очень начитанная, глубокая, может страшно пугаться, когда к ней вдруг проявляются какие-то теплые чувства, то, что мы называем эротизированным переносом. А со временем можно признать, что да, мне не очень легко с этим обращаться, но да, это есть. И правда, несмотря на то, что я столько знаю и способна столько чувствовать, я все равно еще женщина, да, меня можно еще просто хотеть.
И вот возможность оставаться под переносом клиента, не провоцируя его, не разжигая его, не проделывая с клиентом и с этим переносом каких-то манипуляций, но и не отвергая его с негодованием и гневом — мол, сядьте и слушайте, что я вам говорю, тоже мне, трансфера начитался, — если это удается, то это и есть рост, и глубина, и искусство работы терапевтом.
Можно сказать, что это развитие способности свободнее и безопаснее обращаться с клиентом. Точнее, это развитие способности более устойчиво, более внимательно и более человечно обходиться с желаниями клиента, направленными на терапевта. А желания эти могут быть самыми разными: от желания, чтобы я перестал спрашивать и просто сидел и слушал, потому что нужен просто спокойно слушающий человек, и за мои деньги я могу потребовать, чтобы вы тут ничего не говорили, просто слушали, — то есть от желания превратить меня в истукана, который выслушивает мольбы, претензии и обиды, — до желания все время со мной советоваться, спрашивать: я вам сегодня нравлюсь больше, чем вчера? И способность терапевта — найти, что на это ответить. Без обвинения, без унижения и без соблазнения.
Терапевт, в каком-то смысле, это правда, но не совсем ремесленная профессия. Это одна крайность — некоторые этические стороны, функциональные стороны, просто один полюс. Другой полюс гештальтерапевта — это человек, к которому приходят другие люди за терапией. Если я все знаю, но ко мне люди за терапией не приходят, я еще не стал гештальттерапевтом. Я много знаю о гештальттерапии, но это не одно и то же. А стал гештальттерапевтом — это человек, к которому приходят другие люди за гештальттерапией. Во-первых, потому что они к нему тянутся. Во-вторых, потому что он сам решил вылезти из подвала, погреба или шкафа, в котором прятался от людей.
Цели, сразу хочу сказать со всей очевидностью, не было никакой разумной. Я в это дело вступил просто потому, что было очень холодно, нужно было где-то согреться. А в Харькове в то время плохо топили, погода была отвратительная. Так что на этом можно считать теоретическую часть завершенной.
