После того как мы вроде бы это проговорили, я понял, что, наверное, не смогу дальше двигаться, не опираясь на некоторые вещи, которые хорошо бы, чтобы стали известны всем остальным как важные основы, основания вообще гештальтерапии. И в связи с этим надо сказать о такой простой вещи, как вообще концепция личности, если быть точным, в теории в целом в гештальтерапии. То есть каким образом вообще осуществляется поведение, каким образом существует человек, как он себя идентифицирует и так далее.
Во-первых, что важно учесть для всех теоретических построений в гештальте: самый важный принцип, который положен в основу рассуждений, в основу теории гештальтерапии, — это научный принцип, в соответствии с которым все можно подвергать сомнению. То есть это принцип тотального сомнения, когда вам точно не нужно ни во что верить, вы это все можете проверить. И поэтому очень большой скептицизм вообще присущ гештальтической теории.
В частности, он выражается в следующем: все наши рассуждения о том, что, собственно, происходит внутри человека, — только гипотезы. Точно так же, как и сама гипотеза о том, что существует внутренний мир, душа, психика, — это все гипотезы. Проверить это никаким образом не представляется возможным, потому что единственная реальность, с которой мы сталкиваемся, — это то, что касается контакта между мной и другим человеком, контакта между этим человеком и окружающим миром и так далее. И поэтому самая главная единица, с которой мы можем как-то работать, — это контакт и цикл контакта-отхода. Потому что это действительно реальность. А все остальное — все наши предположения: он подумал что, она подумала что и так далее — это только наши предположения, ничего кроме.
Соответственно, ценность у них, конечно, есть: они развивают интеллектуальные способности того, кто думает, может быть, дают что-то для понимания. Но в общем, может быть, дают не так уж много. А часто даже затрудняют реальную работу с феноменологией. Потому что то, что я сейчас говорю, — это другое объяснение феноменологического подхода. Когда мы смотрим на то, что есть, на то, что есть в реальности, а все предположения, все наши гипотезы так и обозначаются: это гипотезы, фантазии, то есть что-то, что находится за пределами наблюдений, в зоне рассуждений.
И в этом смысле то, что касается гештальт-подхода, — его основа как раз исследование разнообразных циклов контакта и отхода. Циклов контакта, например, с другим человеком, или контакта с пищей, или контакта с освоением воспоминаний, или контакта со своими чувствами, со своими переживаниями, потому что мы же очень часто этого избегаем. То есть одновременно у человека есть, например, какая-то сильная тревога, и он избегает контактировать с этой тревогой. Одновременно есть, например, чувство стыда, и человек всячески отрицает, что у него есть чувство стыда, хотя по жизни это какое-то основное чувство, которым он руководствуется, которое его ведет и которое объясняет очень многие вещи в его поведении.
Это бывает часто. И очень часто контакт с чем-то для нас возможен, а с чем-то оказывается невозможен. И невозможен он оказывается, например, иногда с нашим же прошлым опытом. То есть что-то произошло такое, и человек относится к этому происшедшему так, стараясь к нему никак не обращаться. Самый первичный способ защиты, в общем-то вполне неплохой, который обозначался в свое время как вытеснение, оказывается наиболее работающим. Да, ты просто не думай, это неприятная вещь, не надо об этом, лучше отвлечься и так далее. Это такой примитивный способ сопротивления, самый бытовой, примитивная форма защиты.
Дальше, что касается этой же теории личности. Вообще говоря, у нас есть некоторая двойственность, по поводу которой существует столько философских, биологических, религиозных трактатов, сочинений и так далее. Эта двойственность заключается в том, что у нас, с одной стороны, есть биологическая основа, некоторый биологический субстрат, а с другой стороны — некоторая психологическая часть, которую можно обозначить душой, психикой, кто как может. Но важно то, что между собой непосредственно эти две части не особенно связаны, в чем, собственно, и основная проблема.
Они связаны тем, что вторая, то есть душа, существует до той поры, пока первая тоже как-то в порядке биологически. Но вся штука в том, что они непосредственно друг другу действительно не представлены, не познакомлены. И в этом смысле основная работа, которая должна вестись в этом направлении, — это то, что касается телесного осознавания. То есть того, чтобы более или менее быть в курсе, что это со мной происходит и в какой момент. И это не дается само по себе, это некоторая работа.
Точно так же определенная работа — осознать, что за чувство вы переживаете в данный момент. Вообще это никак вам не дано, кроме как через непосредственные физические ощущения. И поэтому люди часто путаются в чувствах, стараются все объяснить какими-то чувствами, которые выучили в свое время. То есть вот я злюсь, или мне скучно, или еще что-нибудь в этом роде. В то время как то, что с ними происходит, гораздо богаче. А чтобы это понять, нужно больше внимания уделять этой самой биологической части, биологической сфере. Кому уделять? Да самому человеку, потому что кроме него самого никто не поймет, что с ним, собственно, происходит.
В соответствии с этим у нас есть две части, которые как бы по наследству перешли из теории психоанализа. А именно то, что называется в гештальт-подходе функция Id, и вторая функция — Personality. Функция Id — это то, что очень похоже отчасти на понятие Id в психоанализе. Похоже, но не совсем то же самое. Потому что в психоанализе исходят из того, что есть какие-то структуры, то есть что есть что-то устойчивое в отношении человека, в отношении его психики. А в гештальт-подходе воспринимают все это как процесс. И поэтому у процесса есть некоторая функция, которая каким-то образом показывает, интегрирует изменения этого процесса, общие напряжения. И вот Id-функция — это как раз и есть показатель этого напряжения, напряжения даже не желаний, а нужд, то есть даже не потребностей, просто нужд.
И эти нужды достаточно примитивные и достаточно общие. И если говорить об этих нуждах, об этих метапотребностях, которые реализуются в каждом цикле контакта, а это уже относится как раз к динамической концепции личности, то по сути это три метапотребности. Первая метапотребность — безопасность. Что бы я ни делал, с самого начала мне нужно как-то обуздать ужас, тревогу, которая присутствует. То есть определить, насколько опасна и насколько безопасна для меня ситуация, и постараться обеспечить свою безопасность не вообще на миллионы лет, а вот на данный цикл контакта. Не тотально обеспечить безопасность, а обеспечить ее на то время, пока я, например, ем пищу, чтобы хотя бы в течение этого времени меня особенно никто не беспокоил. И об этом мы как-то заботимся в отношении друг друга.
Другая метапотребность — это то, что касается привязанности. То есть нужно определить, а все-таки с чем я имею дело, сориентироваться. Что я такое ем? Что мне тут нравится в этой пище, а что не нравится? Что для меня годится, что не особенно? Потому что иначе происходит что: после того как обеспечена безопасность, если фактически все силы затрачены только на то, чтобы обеспечить безопасность, то что-то съел — и дальше не помню, что съел. Потому что тело-то питается действительно реальными микроэлементами, витаминами, всей этой химией. А то, что касается души, то она питается образами. Ну вот с кем-то поговорил — а с кем, не помню. Что-то произошло — а что такое было, не помню.
Это еще одна интересная потребность — потребность единственности. То есть мы стремимся ее каким-то образом удовлетворить, занимаясь чем-то оригинальным, как-то держась за свое имя, держась за свою историю, требуя, чтобы какие-то отношения, которые были, были бы для нас уникальными. И тогда другой человек подтверждает мою единственность. Соответственно: ты со мной дружи, а больше ни с кем так не дружи, мы с тобой самые большие друзья. Вот подтверждение единственности. Или еще что-нибудь такое.
И дальше, в процессе поддержания личности, Personality, мы имеем что? Невроз. Поэтому функция Ego — это просто вовремя следующее переключение между психотической реакцией и невротической. Нормальное поведение наше — это то психоз, то невроз, то психоз, то невроз. Если человек в чем-то одном залит, значит, тогда он или в психотике перемещается, или в невротике, в зависимости от того, куда залит. А так — вот эта постоянная игрушка то в одну сторону, то в другую.
Это не шутка, я это совершенно серьезно. Потому что на самом деле чем, например, отличается сексуальный маньяк от того же нормально ориентированного мужчины? Да просто тем, что маньяк напрямую кидается на то, что его интересует, а так называемый нормальный человек производит массу невротических всяких танцев. Вот и все, собственно.
И то, что касается нашего поведения, регулируется как раз этим самым тумблером. Поэтому самая первоначальная форма работы, которая была обозначена и описана в гештальт-подходе, — это работа с утратой Ego-функции. То есть с тем, что я не могу выбирать, а как бы залит в этом невротическом состоянии и нахожусь в напряжении, мое напряжение возрастает, не удовлетворяется, но я ничего сделать не могу. Как будто тумблер залит в одном положении. Или тумблер залит в другом положении: отреагирование беспорядочное — ой, да я не хочу, не буду, да это не годится и так далее. И тоже такая же непродуктивная активность.
Поэтому то, с чем приходится работать, — это как раз восстановление выбора, этого простого переключателя, который переводится то в одну сторону, то в другую. То есть временами напомнить человеку, что вообще-то у него есть какие-то нормальные потребности, которые он игнорирует таким способом, таким поведением. Например, сохраняя какую-то напряженность, обиду, отказ от каких-то людей, которые вообще-то обеспечивают ему нормальное существование. Или, например, восстанавливая что-то, что относится к собственной ценности, ко всему этому неврозу, который называется индивидуальностью, личностью. Собственно, зачем вам это нужно? Но тем не менее нужно.
И то, что касается тогда работы терапевта, — это отслеживание того, в какой момент у нас нарушается работа этой самой Ego-функции, то есть когда она утрачивается и когда человек вместо того, чтобы действительно быть свободным в решении поступить так или по-другому, руководствуется какими-то стабильными правилами, которые заменяют его самого, руководствуется какими-то интроектами, например: так нельзя поступать. И в результате этого не получает что-то, что ему нужно. Или, наоборот, руководствуется только импульсами и в этом смысле также утрачивает себя, потому что импульс — это и есть импульс. В нем нет ничего личного, потому что личное — это и есть некоторая связка между импульсами и моими представлениями, фантазиями, рассказами. Собственно, эта связка и есть я. Поэтому как раз это и называют Ego-функцией.
И задачка терапевта — отслеживать, когда человек попадает в этот поток влечений, вполне хороший, но при этом также утрачивает себя, становится просто данным биологическим организмом. И когда утрачивает себя другим образом, то есть посредством каких-то невротических руководств: я должен поступать так или должен поступать так.
В этом смысле в гештальт-подходе получается очень большое идеологическое расхождение с подходами, построенными на запретах. Потому что то, что касается определенных правил, то, что касается этического кодекса, — это не запреты, не «не делай так», это правила. То есть если не хочешь неприятностей, то лучше сделай так. Ты можешь, конечно, поступить иначе и получить неприятность, если это надо. Никто не будет специально следить и эти неприятности где-то доставлять.
Например, взять такое правило, как отсутствие сексуальных контактов и личных отношений между клиентом и терапевтом. Пожалуйста: сотни психотерапевтов, тысячи, миллионы во всем мире периодически попадают в эту ловушку и периодически вылезают из нее с массой трудностей. И в этом смысле это не что-то аморальное. Взрослые все люди, что тут аморального. Дело в том, что это делает невозможной нормальную психотерапевтическую работу. Вот и все. Масса людей пыталась как-то продолжать после этого психотерапию и выяснила, что точно: два в одном не бывает. Это две жидкости, которые не смешиваются.
Равно как и любые личные отношения. То есть если этот другой человек является родственником, другом, то это не смешивается с терапевтическими отношениями: либо одно, либо другое. И дело не в том, что это запрещено и какой-то дядька с дубинкой догонит и будет по башке бить: нельзя, нарушитель такой нехороший. А в том, что сам себе наживешь большой геморрой. Вот и все.
То есть в этом смысле те правила, которые есть, — это не запреты, а правила, выведенные из опыта: много раз не видели и знаем, что тут лучше скорость сбросить. Не потому, что там милиционер сидит с ружьем за поворотом, не потому, что еще что-то, а просто потому, что улетишь. К сожалению, в нашем мире, который очень часто регулируется людьми, которые тащатся от своей власти и поэтому выстраивают это как запреты и действительно любят с дубинкой стоять, некоторые законы тоже принимаются как запреты. А это не запрет. Это какие-то вполне определенные правила.
И все-таки, обращаясь к этой же самой основной модели. Эта модель описана в книжке, которая называется «Теория гештальтерапии». Вообще эта книжка называется «Возбуждение и рост человеческой личности». Во многих институтах ее называют «Библией гештальт-подхода». Это книжка, которая была написана Полом Гудманом — клиентом, а потом и терапевтом Лоры Перлз. Пол Гудман — писатель, политик и так далее. Потому что, в отличие от Фрица Перлза, он умел писать. Эта способность, в общем, не обязательно связана со способностью быть терапевтом, со способностью рассказывать и так далее. Просто кто-то может писать книжки, и вовсе не обязательно, что он является основным в этом направлении. Но Пол Гудман смог изложить взгляды Фрица Перлза.
Лет пятнадцать я ругался на него и на эту книжку, потому что мне казалось, что за счет своего философского и психологического образования он, по сути, убил медицинскую часть, которая была в «Эго, голод и агрессия» представлена, просто потому что медицинские вещи не понимал. И поэтому их выкинул. А потом, посмотрев еще раз, я как-то стал относиться к этой книжке с большим уважением. Ну что ж, человек с такими ограничениями ее написал и написал таким языком. Долгое время мне очень нравилось «Эго, голод и агрессия», да и до сих пор нравится. Но это вовсе не значит, что вторую книгу надо отрицать. Она тоже имеет свое место. И вот в этой второй книге как раз изложена теория, которая описана как теория Self. Почему в русском переводе вдруг появилась «самость» — это уже отдельный вопрос.
Например, та же концепция двойной связи. Наиболее разрушительными посланиями для шизоидных клиентов, а тем более для больных шизофренией, оказываются разнообразные иронические высказывания терапевта. Вообще все, что касается двойных инструкций, можно коротко выразить формулой: «иди сюда — уходи отсюда». Именно это приводит клиента в таком состоянии, или больного, с которым работаешь, в полное замешательство. Это и есть своего рода шок, потому что ясной инструкции, как поступать, нет. В этом и состоит двойное послание.
Есть известная иллюстрация, история, которая кочует от одного автора к другому, про больного с двумя галстуками. Он пришел на встречу с мамой в одном из двух галстуков, которые она ему подарила. И когда стали выяснять, почему он пришел именно так, оказалось, что если он завязывает один галстук, она говорит: «А почему ты не носишь другой? Ты меня не любишь?» И как из этого выкрутиться? Да очень сложно из этого выкрутиться.
Дальше эта теория развивалась долго и интенсивно. Для меня это вообще та теория, с которой, по сути, началась моя работа в области психиатрии и медицинской психологии. Лет двенадцать я этим и занимался: тем, что касается развития шизофрении, различий между шизоидностью, шизофреничностью и так далее. Всеми этими вещами, развитием процесса, многими штуками, связанными прежде всего с областью коммуникации больных шизофренией и с тем, каким образом эти люди воспринимают отношения между другими людьми.
И здесь есть очень интересная вещь. В основе всего этого, если перескочить через длинную цепочку рассуждений, лежит постоянный ужас, который испытывает человек. С самого начала его потребность в безопасности оказывается неудовлетворенной, и потом она не удовлетворяется практически во всех его контактах, потому что все его контакты построены так, что безопасность сначала утрачивается. И этот ужас отражается во всем. Поскольку он тянется много-много лет, он отражается даже в осанке.
Если вспомнить Кречмера и его представления о строении тела и характере, то в том, что относится к шизофрении и шизоидным чертам, выделяются два типа: астенический и атлетический. То есть человек либо постоянно истощен этим внутренним мужеством, либо, наоборот, накачан — тоже в ожидании постоянного нападения. И в этом смысле для меня и для всех, кто работает с этой областью, совершенно ясно, кто составляет основной контингент людей, занимающихся восточными единоборствами. Да, это шизоидность. Абсолютно точно. Потому что это страх, который приходится компенсировать вот таким способом.
Это одна огромная теория. Я сейчас едва успеваю ее только назвать, а говорить про нее можно очень много, потому что там действительно масса всего. И про ритмическое несовпадение между матерью и ребенком тоже. Потому что так называемая шизогенная мать — это как раз гиперактивный человек, значительно более быстрый, чем ребенок, и поэтому она постоянно его подгоняет. За счет этого тоже часто возникают те же самые нарушения.
Все наши попытки подтолкнуть детей — это из той же области. Вот эти разговоры про вундеркиндов. Потом появляются дети-вундеркинды, и мы знаем, чем это часто заканчивается. И тем не менее толпы людей продолжают подталкивать детей, и куча людей на это покупается. А потом какой-нибудь бедный недоделанный ребенок в двенадцать лет попадает в университет. Понятно, что по окончании университета он оказывается в клинике. А где еще? Социально-то он не развит. Куда ему деваться?
Поэтому еще одна форма работы, точнее, форма шизоидизации клиента, — это когда терапевт начинает его подталкивать: «Ну давай скорее. Что ты от меня хочешь?» И так далее. Не в том смысле, что сам вопрос «что ты от меня хочешь?» плох. Иногда он вполне уместен. Но иногда он совершенно неуместен, особенно если я начинаю подталкивать. Это то же самое, что родитель, у которого нет терпения дождаться, когда ребенок сам станет, не знаю, гениальным музыкантом, и который в три года вручает ему скрипочку и заставляет с этим развлекаться. Потом все восхищаются: какой талантливый ребенок. Ну да, очень счастливый ребенок.
Второе направление, о котором я хочу рассказать, на самом деле третье, но неважно, пусть будет под номером два, — это направление, связанное с исследованием нарциссизма. С самого начала оно тоже корнями уходит глубоко в психоанализ, во всю эту психоаналитическую мифологию, когда через мифы объяснялись реальные проявления. И дальше это исследование распадается на два направления.
Вообще психотерапевты и большие теоретики очень часто друг друга не любят. Поэтому если вы возьметесь читать статьи, работы и книги людей из того направления, которое считается прямым продолжением фрейдизма, а на самом деле это райхианство, то увидите интересную вещь. У Александра Лоуэна есть книга «Нарциссизм», и в ней вы не найдете ни одной ссылки на крупнейшего автора в области нарциссизма Хайнца Кохута. А у Хайнца Кохута вы не найдете ни одной ссылки на Лоуэна. На Фрейда — может быть, особенно в ранних работах, — а вот на Лоуэна ничего. Живут параллельно два человека, занимаются одним и тем же делом и как-то игнорируют друг друга. Ну, так уж это складывается.
В этом смысле тема нарциссизма вообще была ведущей на последних психотерапевтических конгрессах XX века. И, по сути дела, само нарциссическое расстройство, как тогда декларировалось, заняло место истерии начала века. То есть если в начале века на первом месте была демонстративность, то теперь — искусственность. Потому что нарциссизм — это попытка из себя что-то сделать.
И на самом деле это очень хорошая вещь. Если взять ту же книгу Лоуэна, то ее подзаголовок — «отрицание истинного “я”». То есть на самом деле я вот такой человек, но стараюсь сделать из себя другого — такого, такого и такого — за счет обучения, за счет приведения себя в порядок, за счет некоторой искусственности и так далее. Поэтому нарциссизм — это очень важное направление. Более того, именно в соответствии с ним вообще существует цивилизация. Так что нарциссизм — это не что-то ужасное и нечто, обязательно нарушающее жизнь.
Точно так же и вся цивилизация строится по типу шизоидности. Мы имеем дело со множеством вещей, про которые толком ничего не знаем. Вот я, например, совершенно не знаю, как работает эта камера и почему она показывает мне эту картинку. Мы имеем дело с кучей вещей, по поводу которых может быть все что угодно. Может быть, там маленькие люди сидят и все это крутят. Мир вокруг очень сильно шизоидный, и мы постоянно расщепляемся. Скажем, организм, когда мы летаем на самолете, реагирует вполне однозначно, а сознание при этом живет в совершенно другой конструкции. То есть сама современная жизнь требует от нас таких расщеплений.
То же самое с привязанностями и зависимостями. У каждого из нас в потенциале есть возможность стать, например, химически зависимым. Вопрос только в том, сколько это потребует усилий, времени и так далее. У кого-то толерантность выше, устойчивость больше, у кого-то что-то сломается раньше, но сама возможность есть у всех. Точно так же и с нарциссическими расстройствами. У каждого есть возможность уйти в этот искусственный, сделанный мир, в мир игры, в том числе игры с чувствами. Но вопрос в том, зачем.
И тогда получается, что в соответствии с этой моделью мы все время балансируем между тремя направлениями. Задача — вовремя переключаться. Потому что если я вовремя не переключаюсь, а продолжаю находиться, например, в ужасе и пытаться обеспечить себе безопасность, то я превращаюсь в того самого больного, который оклеивает стены в комнате фольгой, чтобы его не просканировали, кипятит пищу по четыре раза, старается не выходить на улицу, мало ли что, не разговаривать ни с кем и так далее. Все понятно: одна из этих частей начинает выпирать настолько, что я уже не могу нормально переключаться и двигаться дальше.
Или то же самое происходит в отношении сверхзависимости. Я привязываюсь к кому-то или к чему-то настолько, что теряю всякую свободу, а вместе с ней отчасти и безопасность. Вот это и является основным. Тогда возникает перекос в эту сторону. И моя задача как терапевта, очень похожая на предыдущую работу в гештальтистской идеологии, — тоже балансировать. Только балансировать уже не между Id и Personality, а между шизоидностью, пограничностью и нарциссизмом. Так, чтобы этот тумблер слишком уж не западал ни в одну, ни в другую, ни в третью сторону, чтобы сохранить гибкость и подвижность.
Вот это, собственно, и есть, если говорить коротко, простое объяснение того, что касается динамической концепции личности: она состоит из этих трех голов. Ну ладно, время у нас подошло к концу. Давайте на этом остановимся. Спасибо за внимание. Наверное, на этом и будет.
