Добрый вечер. Не знаю, заметно ли было мое отсутствие или нет. Думаю, что значительная часть присутствующих видела меня, в частности, на озвучке МИГИП, но, наверное, есть и те, кто видит меня вообще впервые. Тогда, наверное, скажу несколько слов о себе. Я вернулась из Москвы, я ведущий тренер Московского института и веду там программу третьей ступени и две специализации. Одна специализация — по философии, теории и практике, вторая — по супервизии практики. Я из первой такой шеренги гештальт-терапевтов, которые когда-то создавались на русскоязычном пространстве, а потом это направление уже стало шириться.
Мы вместе в 1989 году начали обучение с помощью наших коллег из Гамбургского института Фрица Перлза. Потом немного отделились от этой истории, и дальше программа длилась четыре с половиной года и была продолжена уже под руководством Жан-Мари Робина и его коллег. К нам приезжал сам Жан-Мари Робин как основной тренер, Жак Блес, потом приезжал Эдвард Линч и еще некоторые коллеги. Позже мы стали сотрудничать с коллегами из сообщества Памелы Левин и с Джанни Франчесетти. Сейчас была конференция в Москве, и туда приезжал Джанни Франчесетти. Он сейчас является действующим президентом Европейской ассоциации гештальт-терапии. Мы поддерживаем с ними очень сильные связи.
В 1995 году я познакомилась со Славой Хлебиком, и как-то так получилось, что после этого мы приехали в Донецк и стали возить сюда, вести обучающие программы по гештальт-терапии. Потом эти программы появились в Донецке, а уже гораздо позже — в Киеве. Та первая группа, которая в середине девяностых собралась тогда еще в Одессе, включала представителей самых разных городов. Сейчас эти люди в основном руководят какими-то локальными сообществами в украинских регионах. Мы с ними сотрудничаем, продолжаем встречаться три раза в году. Это тренерская группа, благодаря которой, мне кажется, и сохраняется возможность поддерживать единство целого психотерапевтического сообщества в Украине. Мне кажется, это очень важно — поддерживать хорошие партнерские отношения.
Я экзистенциально ориентированный гештальт-терапевт, много работаю с группами. Мне всегда нравилась эта экзистенциальность в гештальт-терапии. В свое время мы с Сашей Моховиковым придумали специализацию и метод под названием «супервизия практики». Это то, что открывает возможность смотреть на то, как человек устраивает свою практику, но не только по поводу какого-то отдельного клиента. Это еще и про то, как из детских мечтаний, из первых прочитанных книжек, из любви, например, к определенным играм, из роли в семье, из первых значимых людей, которые что-то сказали о психологии, из первых попыток что-то про это узнать рождалась личная философия человека. А потом эта философия проявлялась в том, как он обращался со своей жизнью, как выбирал образование, как потом выбирал получать еще одно образование уже в области психотерапии.
Это очень любопытный момент, потому что супервизия практики открывает дверь к личной философии практикующего терапевта. То есть, по сути, делает возможным такой научный феноменологический подход в области психотерапии. Мне кажется, это очень важно, потому что он всегда очень конкретный, сугубо индивидуальный, очень точно ориентированный на личность человека. И мне кажется, в наши дни это особенно важно.
Еще мне кажется очень важным то, что мы живем в непростые времена, в которых сейчас находимся. Причем я считаю, что это наша общая ситуация, по поводу которой я очень огорчаюсь. Хочется надеяться, что как-то это все утрясется, что те, кто выясняют отношения, уедут куда-нибудь подальше и будут разбираться там, а люди смогут жить и работать. Потому что ощущение такое, что все это сейчас очень сильно мешает жизни. И хочется, чтобы люди берегли себя, берегли семьи, берегли здоровье, берегли какие-то важные для себя отношения. Я вообще за здоровый индивидуализм, за здоровые индивидуальные ценности, которые помогают оставаться человеком. А человек обязательно должен присутствовать в психотерапевте. Потому что если в психотерапевте не остается человека, то ему нечем работать.
Во всяком случае, в западных сообществах есть такое правило: если психотерапевт начинает участвовать в каких-нибудь митингах, демонстрациях, в каких-нибудь политических движениях, то в большинстве психотерапевтических сообществ его просто исключают. Потому что человек не может быть привязан к идее, которая его поглощает. Он не может присутствовать в той пограничной ситуации, где видна только одна сторона процесса. Ко мне могут прийти люди из очень разных мест, с разных сторон, со своей конкретной судьбой. И мне, в общем, все равно, во что они верят с точки зрения того, за что они решили бороться. Как-то они умудрились пораниться — в силу тех или иных обстоятельств. И я думаю, что все присутствующие здесь психотерапевты могут столкнуться с тем, что им придется работать с острой травматической ситуацией, которая еще очень-очень долго будет висеть и над вашей стороной, и над нашей.
Поэтому для меня это все неразделимо. Потому что в моей голове и в голове большинства моих коллег, с которыми я сотрудничаю и которых глубоко уважаю, психотерапия всегда отделена от политики и от государства. Она отделена от политики и от государства во всех странах, где это не та деятельность, которая подлежит государственному регулированию через страховые механизмы. Например, где психиатрическое заключение заменено на количество часов психотерапии или какие-то виды психотерапии входят в социальную государственную страховку. По крайней мере, Германия попробовала сыграть в эту игру, и у них очень мало хорошего из этого получилось, потому что из профессионального сообщества в результате вышло большинство нормально практикующих терапевтов. Осталось какое-то количество центров, которые поддерживали чиновники. А мне кажется, что чиновники никогда особенно хорошо не понимали ничего в психотерапии, и слава богу. Поэтому пусть они делают свое дело, политики — свое, а мы будем делать свое.
Для меня очень важно, чтобы у нас тут состоялся какой-то внятный человеческий разговор. И я понимаю, что основная идея, с которой мне хотелось бы сегодня вместе с вами здесь побыть, пожить и, возможно, ответить на какие-то ваши вопросы, родилась в диалоге с Женей Гончаруком. Когда он говорил: приезжай в Донецк, тут сертификация, заодно что-нибудь прочитаешь. Я спросила: на какую тему? Он говорит: ну знаешь, психотерапевт — это же такой особенный человек, надо что-то людям рассказать про то, что вообще такое психотерапия. Что это за жизнь, что это за судьба, что это за ресурсы и сложности, с которыми мы встречаемся.
И в тот момент я совершенно не думала о том, что мне придется в такой непростой, тревожной ситуации читать лекцию. Потому что действительно средства массовой информации и огромное количество, в кавычках, знатоков того, что происходит, очень сильно раздули невроз, если не психоз, общественный. И, на мой взгляд, людей просто жалко. Я бывала в последние недели, за последние месяцы в разных городах Украины, и я видела нормальную жизнь людей, видела нормальную жизнь городов. Я видела несколько улиц, на которых что-то происходило. Но средства массовой информации все это раздувают, причем с двух сторон абсолютно неправомерно. Людям треплют нервы, и я на это сильно злюсь.
Потому что был у нас такой коллега, не буду сейчас долго ссылаться на его тексты, но я согласна с ним в том, что если увеличивать тревогу людей, то люди становятся более управляемыми. А это неприятно, когда люди находятся как в капкане, а политики что-то просчитывают сверху. У меня есть свои представления об этом, и я вижу, как люди оказываются в очень сложном положении, потому что не знают, куда девать эту огромную тревогу, которая в больших количествах транслируется. И просто, знаете, доходило до того, что люди с суицидальными мыслями приходили, и это было совсем нехорошо. Но, слава богу, мы друг к другу обращались, друг на друга опирались.
И с этой точки зрения сообщество я рассматриваю как огромную динамическую группу. Она, в общем, вне национальных границ, слава богу, по крайней мере в моей голове. И в моей жизни это так, потому что я сотрудничаю с людьми из Беларуси, из Украины, из Казахстана. И мне никогда не приходило в голову при этом сотрудничестве рассматривать национальные границы как что-то такое, что должно нам мешать. Все эти разговоры о том, что кто-то там о чем-то мечтает, что кто-то кому-то мешает, кажутся мне просто бредом. Я думаю, что если оставаться нормальными людьми в здравом рассудке, то профессиональная идея объединяет нас больше, чем разделяют всякие границы, национальные противоречия и политические взгляды.
Более того, я совершенно не считаю, что со мной обязательно надо во всех вопросах соглашаться. Точно так же, как Данила в своих постах всегда удивляется и говорит: я же вот пишу, я вот так думаю, почему вы обязательно должны со мной соглашаться? У человека есть право написать то, что он думает лично. Но можно хотя бы не заставлять меня думать так, как думаете вы. Мы с ним по-разному думаем по некоторым вопросам, и ничего страшного в этом нет. У нас тут недавно была группа в Одессе, посвященная этическим подходам. Он, как я понимаю, излагал свои взгляды на то, как в этой ситуации этический подход связан с развитием практики гештальт-терапевта. Я, как я понимаю, излагала свои взгляды. Никто не умер от различия наших взглядов. Никто даже не сошел с ума. Поэтому я просто думаю, что все способны как-то думать по-разному, и это нормально.
Так что я рассматриваю это терапевтическое сообщество как то, что стало создаваться очень-очень давно. В Украине профессиональному сообществу уже девятнадцать лет. Гештальт-сообщество, которое начало создаваться в России, возникло примерно на пять лет раньше и быстро распространилось и на Украину, и в Белоруссию. Это не значит, что где-то что-то существовало с незапамятных времен, а потом вдруг кто-то на пять лет отстал. Ничего страшного. Все мы более-менее в одно время возникали, развивались и примерно все те же самые круги проходим, решаем одни и те же философские вопросы. И эти вопросы стоят в разных странах. Все зависит только от того, как используется этот дискурс коллективного обсуждения.
Потому что его ведь можно, извините за грубое слово, совсем профукать. Можно войти в какое-то пограничное состояние, и тогда в этом состоянии видна только одна сторона реальности. Возникает туннельное сознание, политический лозунг, примагниченность к идее, исчезновение человека как человека. И тогда можно начать бегать по улицам, не зная, куда деваться от тревоги. И при этом это может происходить с прекрасными людьми, которые хотят транслировать какие-то либеральные, демократические ценности, но попадают в толпу. А у толпы, к сожалению, свои законы.
Я не могу гарантировать, что все люди, попадающие в толпу, сохраняют те психологические характеристики, которые у них есть, когда они находятся в малой группе. Есть малые группы, и, насколько я помню из социальной психологии, законы, действующие, например, в малой терапевтической группе — семь, девять человек, — совсем не те же самые, что действуют в группе среднего размера, где уже четырнадцать-пятнадцать человек. А огромное сообщество изначально содержит в себе ресурс быть объединенным как сообщество и одновременно быть разделенным на очень небольшие пространства, где люди могут друг друга видеть, замечать, знать в лицо, видеть выражение глаз, замечать изменившееся выражение лица, услышать мнение другого человека, послушать его рот, как говорится. То есть не орать в слепую толпу, а поговорить с конкретным человеком. Вот с Наташей, например. Или с Викой. Или с Антоном. Конкретно поговорить с конкретным человеком.
Потому что я понимаю: пока я сейчас называю этих людей, я встречаюсь с чьими-то глазами. И в этом есть некоторый опыт общения. Я понимаю, что если человек улыбается, то эта улыбка что-то значит, по какой-то причине она возникла, она может значить то или это. Если я не пойму, я могу спросить. И самое главное, что психотерапевтическое пространство устроено таким образом, что работа в более замедленном режиме, в режиме, я бы сказала, более нежной интенсивности, чем тот безумный мир, который несется на нас, все еще возможна. И человек успевает в нем как-то поучаствовать не только в смысле «что происходит», но и пережить происходящее, почувствовать, что он не удалился от самого себя, почувствовать, что он не перестал успевать за собой.
Так вот, психотерапевтическое пространство — это одно из немногих пространств, где еще сохранилась возможность прикоснуться к какому-то нормальному, естественному измерению человеческого переживания. Человеческое переживание, как писал о нем Выготский, как писал Петр Василюк, — это такой интегральный акт проживания, это некоторая бытийность, единица бытия. То есть это акт человеческого бытия. Человеческое переживание — это то, что создает человеческое в человеке. Если из человека убрать возможность и способность к переживанию, он превратится в интеллектуальную машину, которая будет действовать исключительно рациональным образом.
Идея о том, чтобы создать идеальную машину, которая будет действовать исключительно рациональным образом, сама по себе очень соблазнительна. И, к сожалению, я сейчас не помню автора романа, в котором описывалась работа концентрационных лагерей в Германии, но там как раз очень ясно показано, что может получиться, когда создается чисто рациональный проект, исследовательский, абсолютно рациональный, с рациональным отношением к происходящему. Поэтому, если здесь мы можем хоть как-то сохранить пространство для поддержки человеческого переживания, это уже прекрасно. Потому что таких пространств осталось очень мало. И одно из них — психотерапия.
На протяжении терапевтического часа рядом с вами сидят, вас слушают, пытаются посмотреть, расслышать, что именно вы говорите и как именно вы это говорите. Пытаются понять, что вы говорите, что эта история делает с вами, как она вам, заметить свои переживания и обсудить, какая история рождается между двумя людьми благодаря этому рассказу. На протяжении этого терапевтического часа возникает уникальное пространство, которое мы просто обязаны сохранить.
Я много лет езжу и вижу одну и ту же картину. Люди говорят: мы сейчас сделаем прекрасное общество. Вроде бы все идет хорошо, но на последних метрах дистанции начинается какая-то ерунда. Вдруг что-то ломается, начинается невыносимая борьба, люди готовы пожертвовать всем ради чего-то, непонятно ради чего, хотя до этого все было хорошо, можно было жить и пережить. И каждый раз хочется спросить: зачем вы все это делаете? Так происходит в каждой группе. Я не видела ни одной группы, в которой было бы иначе. Это удивительная вещь.
То есть вывод такой: в группе среднего размера, приблизительно такой, как сейчас здесь, хотя это уже большая группа, а обычно у меня бывают примерно такие группы каждый год в «Московском гештальт институте», мы как будто играем в королевство. Мы сейчас сыграем и воспроизведем весь процесс государства, в котором мы жили. Хотим мы этого или не хотим — это теория поля в действии. Просто потому, что мы выросли здесь. И потому, что есть вещи, которые мы не можем изменить прямым усилием воли одного человека. И очень любопытно, как индивидуальные действия, сила Ego, сила поля совместными усилиями создают такую общую площадку. Удивительная вещь.
Группа среднего размера, с одной стороны, воспроизводит все социальные тенденции общества, а с другой стороны, обладает ресурсом для их идеального обсуждения. В этом отличие такой профессиональной психотерапевтической группы от жанровой культуры повседневности. И это мы обязаны сохранить. Потому что, в сущности, учение сводится к этике, к достоинству человека.
Я правда писала в своих постах, которые получили много откликов и поддержки, и я благодарна тем, кто, даже сидя здесь, частично отвлекался на них. Потому что человек, прикованный к идее, не может быть магнитом. Магнитом становится сама идея. И в этом смысле психотерапевт, прикованный к идее, не может работать психотерапевтом, потому что у него формируется туннельное сознание: он отражает только часть процесса. А Виктор Каган добавил к этому, что человек, прикованный к идее, психотерапевт, прикованный к идее, неважно, чем бы он ни занимался, начинает измерять свой вес, взвешивая вместе себя и идею. От этого у него формируются неадекватные, властные амбиции. Поэтому мы можем начать вести себя очень неадекватно. И хорошо бы помнить про это социальное одиночество, в котором, конечно, есть и минусы: ужас, размеры, ограничения, экзистенциальные данности нашего бытия. Но с другой стороны, в нем есть и твердость — уникальность каждой конкретной человеческой жизни.
Я, конечно, не собиралась вот так рассказывать вам про все эти социальные процессы, но раз уж мы все вместе оказались во всех этих ситуациях, совсем не говорить о них, наверное, нельзя. Потому что для меня, например, очень важно, как это соотносится с философией и представлением подхода. То, что я вам только что рассказала про королевство, про то, что я много раз вижу самовоспроизводящуюся карту общества среди милых, прекрасных, интеллигентных, образованных людей, которые все прекрасно понимают, но при этом общество все равно воссоздается, — это очень важное наблюдение. Более того, там откуда-то даже появляется этот самый необразованный народ. Казалось бы, откуда он взялся? А он берется, есть и каким-то большим фактом воспроизводится. Очень интересные вещи происходят.
Иногда говорят: у нас есть вся история нашего рода. И правда, все наши дедушки, бабушки, все их речения, комплексы, амбиции — все это закодировано. В конкретной человеческой жизни оно прямо здесь и теперь присутствует. Все наши сделки, все наши главные войны, все наши революции, которые мы пережили за все эти годы, все разделы семей — все это абсолютно воспроизводится во всех группах, всегда. Это удивительная вещь.
И вот я вспомнила, к чему хотела вернуться: к философии и представлению подхода. То, что я вам рассказываю, — это реализм. Это то, что находится в основе феноменологии. Основной философский принцип гештальт-подхода — это реализм. Есть то, что есть. Есть романтизм. В частности, в вашей жизни это тоже разновидность романтической идеи. Нарциссизм — тоже разновидность романтической идеи. Можно говорить про позитивизм, можно про нигилизм — не так важно, под какими флагами человек верит. Все равно это романтизм. Что российский, что украинский, что французский, что немецкий — какой угодно национализм все равно остается национализмом. Человек, который вывешивает флаг и по какой-то причине становится заложником этой идеи, — это все равно один и тот же процесс. Какая разница, какой именно флаг? Он уже вывесил его вместо себя. Вместо собственных глаз повесил какое-то полотно, на нем что-то написано.
А реализм находится в основе феноменологии. Есть то, что есть. Это не прагматизм, когда мы пытаемся извлечь какую-то пользу. Иногда бывает так, что и смысла в этом реализме не видишь, и пользы никакой не видишь. Просто приходится принимать как есть. Потому что это именно оборот феноменологии: приходится принимать. Вот сейчас есть так.
Один из моих оппонентов в Facebook спрашивает меня: «Елена, какова ваша гражданская позиция? Расскажите мне, что думает президент Путин», и так далее. Во-первых, я никогда не видела Путина живьем. Я не знаю, что он думает. Но зато я знаю, что есть очень много людей, которые знают это. Поэтому Facebook и стоит такой маской праведности. Я теперь хорошо знаю, что думают эти люди. Про Путина по-прежнему ничего не знаю, но что думают эти люди, теперь уже знаю точно. Потому что это такое прекрасное время для того, чтобы людям являть праведность.
Можно ведь точно так же в любой группе назвать какого-нибудь человека и спросить: что он думает? Я слушаю иногда вполне достойные радиостанции, где люди начинают серьезно говорить: вот он думает, он утверждает, он размышляет, пришел к выводу. И я каждый раз думаю: откуда же они все это знают? Все-таки психический мир другого человека не так уж прозрачен. Но праведность — это, конечно, великая сила. Только я от этого страшно устала. От разговоров о том, что происходит в России, о том, что происходит в Украине, о том, что сегодня будет, — я очень устала.
А гражданская позиция у меня примерно следующая: люди встревожены, и не надо любую тревогу немедленно превращать в гражданскую позицию. Вот такова моя гражданская позиция. Не надо, если человек плохо себя чувствует и по какой-то причине нервничает, придавать этому смысл гражданской позиции, делать его политическим борцом, да еще и за какую-нибудь рациональную идею. Потому что между этими процессами огромные пустоты, которые должны быть прожиты, и чаще всего проживаются они безо всякого смысла.
Я вчера читала на странице Саши Моховикова какой-то пост, не смогу его точно воспроизвести, но суть была такая. Один человек сказал Сократу: я хочу передать тебе, что про тебя говорит твой друг. И Сократ спросил его: ты уверен, что это правда? Тот ответил: нет, я только слышал об этом. Тогда Сократ спросил: а ты уверен, что хочешь сказать про этого человека что-то хорошее? Тот ответил: нет, я хочу сказать плохое, мне не понравилось то, что я слышал, что он говорил. Тогда Сократ спросил: а ты уверен, что мне так уж необходимо это знать? И тот ответил: нет, особой необходимости сейчас нет. То есть ты хочешь предложить мне что-то, что не является ни правдой, ни добром, ни необходимостью. Это очень простая история, но она многое объясняет.
И еще бывает так, что клиент психически смотрит на вас и говорит: «Ну ты же психолог». И в этот момент очень ясно чувствуешь факт, что это ничего не гарантирует. Я вчера пыталась это описать, но сейчас не очень получается. Еще я вспоминала такую аналогию: когда попадаешь в скуку и раздражение, кто-то говорит: «О, мама-психолог, будет интересно». А потом оказывается, что ничего особенно интересного не происходит. И в результате ты сидишь, глаза держишь открытыми, а внутри все совсем не так. Это вообще очень интересное психологическое исследование. Иногда общение с публикой телевизора вызывает просто бурю чувств. Но если не смеяться слишком сильно, то на самом деле это не смешно. Потому что я про реализм все прекрасно знаю. Пока что только про реализм. И это достаточно грустная тема.
Психотерапия — это пространство контролируемой близости. В наше время, которое можно назвать эпохой большой нелюбви, часто только психотерапевтическое пространство становится площадкой для серьезных экспериментов, где люди действительно могут рискнуть приблизиться друг к другу. Потому что в реальной жизни сейчас так много одиночества, что это просто невыносимо.
Приезжал Алексей Печий, действующий президент Европейской ассоциации психотерапии, и рассказывал про депрессии, панические атаки, про то, что их фоном является человеческое одиночество. То есть это и есть самое частое душевное, психическое расстройство сегодняшнего дня, если говорить о расстройствах невротического и пограничного уровня. Когда у человека шизоидный склад, это действительно глубокое одиночество человека, нуждающегося в близости. Это удивительная вещь — такой текучий фон. И это тоже реализм.
Мы можем думать, что это кто-то где-то в случайном порядке устроил, но на самом деле это просто как нарыв, который вскрывается и показывает, что реальность такова: опоры рушатся, становятся текучими. Гендерные программы, мужские и женские, тоже становятся текучими. Мужчины давно перестали понимать, как жить мужчине в современном мире. Женщины раньше не понимали, а сейчас понимают еще хуже, потому что измучены тем, что им приходится быть сильными. И за это они ненавидят мужчин. Это страшное противоречие женской гендерной программы. Оно заставляет женщин, например, не заводить детей, захватывать поле мужской конкуренции, чтобы хоть как-то обеспечить функции выживания.
Но с мужчинами все еще сложнее. Весь XX век, а XXI от него не отстает, состоял в том, что все критические события приводили к постоянному разрыву передачи ценностных программ от прадедов к дедам, от дедов к отцам, от отцов к сыновьям и от сыновей к собственным детям. В XX веке не хватало времени, чтобы спокойно выжили три поколения — дед, отец и сын, — которые могли бы передать друг другу какие-то семейные мужские ценности без ужасных расстрелов, ссылок, без полного неконтролируемого обесценивания или попадания в институциональный вакуум.
И накопилась огромная агрессия сыновей к отцам, которые вложили свою жизнь во что-то не то, как кажется сыновьям. А отцы испытывают беспомощность перед сыновьями, которые их не понимают и видят бессмысленность их ценностной программы в тот момент, когда в старости начинать жизнь заново уже поздновато. Сколько вообще людей науки сломалось в 90-е годы, когда вдруг оказалось, что заниматься наукой, что-то изобретать, вообще делать что-то подобное как будто совершенно незачем. А идти в бизнес человеку в 50, 60, 70 лет уже поздновато. Очень многие люди сломались.
Огромное количество людей делали военную карьеру, всегда уважаемую в нашей стране, и не понимали, как так может быть, что они вкладывались, вкладывались, а в итоге остались ни с чем. Были уважаемые рабочие специальности, которые потом обесценились, потому что просто стали не нужны. И так далее, и так далее. Сначала одна революция, потом другая, потом Первая мировая война, потом очередная волна репрессий, потом Вторая мировая война, потом разрушение Советского Союза, потом наши 90-е, когда никто ничего не понимал. Потом все как-то разделили, как могли, а теперь у нас опять национализм, агрессия и так далее. Очень красиво все это выглядит, если смотреть издалека, но на самом деле это бесконечные изменения общества, которые мешали передаче ценностей по линии семьи.
Поэтому каждому мужчине приходилось формировать в каком-то смысле почти в безвоздушном пространстве свою собственную программу, которую надо было успеть передать сыну. А сколько мужчин было убито во Вторую мировую войну, сколько у нас мужчин оказалось воспитано исключительно женщинами. Мы до сих пор не можем оправиться от этой демографической катастрофы. И все это — реализм. Принимать это непросто. И иногда хочется спросить: зачем нам вообще все это показывают? Но это есть.
Другой важный вопрос для гештальт-подхода — то, как деформируются вещи, связанные с семьей. Потому что в семье, казалось бы, люди должны понимать друг друга. А вы видите, что сейчас творится в семьях. Кто-то думает так, у него одни политические взгляды, у другого другие — и это в одной семье. Как вам кажется, это приятно? Мне кажется, что не очень. Когда какие-то вещи, относящиеся к идее, становятся важнее, чем ценности семейной поддержки и близких отношений, когда люди, которые были так близки, разъединяются друг с другом просто потому, что оказались по разные стороны какой-то символической линии, — это и есть тот самый реализм, с которым нам приходится иметь дело.
И вот тот принцип, который есть в гештальтном подходе, тоже принцип релятивизма, очень сильно связан с принципом анархии. То есть с философским принципом анархии — в его позитивном значении, в том значении, в котором и употреблял этот термин Петр Кропоткин. Это не хаос, а уважение к личному мнению, к власти каждого человека над собственной позицией. Не надо говорить, что анархия — это хаос. Анархия всегда базируется на признании реализма с точки зрения естественной иерархии. Что-то складывается вот так, и приходится это признавать. Если человек формально занимает какую-то позицию, а всем видно, что король голый, то никакими сертификатами и документацией невозможно это изменить.
И в этом отношении принцип релятивизма для меня вообще связан с философским принципом анархии. Это то, что люди имеют право думать по-разному. Имеют право думать по-разному и имеют право надеяться на то, что при этом сохранят нормальные отношения друг с другом. Выскажут разные точки зрения и не убьют друг друга за идею. Потому что в этом нет ничего человеческого.
Наверное, еще очень важный принцип гештальтного подхода, который в этой ситуации тоже важен, — это, как ни странно, пессимизм. И в этом отношении это никакая не мистика, никакое не гуссерлианство. Некоторые называют это экстрасенсорикой. Я думаю, что это можно называть как угодно. Просто есть люди, чувствительные к целокупности факторов, которые другие не замечают. Есть люди менее чувствительные к этому. Есть люди, которые как-то позволяют себе быть впечатленными этой реальностью и чувствовать ее.
Это же честно: иногда просто не лежит душа, допустим, куда-то идти и с кем-то встречаться. И лучше перенести встречу на другой день. Чувствуешь, что у меня порвется зонтик, потому что я как-то не в порядке, не в том состоянии, расстроена чем-то. Перенесу встречу. Можно, конечно, действовать прагматично, по плану, думая, что у меня железная воля, живая энергия, звериная сила природы, следовательно, я справлюсь. Да не справлюсь я совсем, у меня есть масса отвлечений. Жизнь сама все покажет.
И, наверное, в ответе я очень не хотела не сказать еще об одной вещи. Кроме принципа реализма есть еще такая грустная тема — трансформация личности. Все время говорят о том, как личности формируются. Если долго работать в области психотерапии, то, конечно, что-то происходит. Мы становимся заложниками странных феноменов, потому что психотерапия как практика — это контролируемая близость, психотерапевтическая дружба, психотерапевтическая любовь.
Вы знаете, что это такое? Это когда люди работают вместе, и это уже по делу. А перестали, например, вместе работать — и могут никогда больше не встретиться. А чувство в этот момент может быть очень сильным. Просто так перестанешь вместе работать — и никогда больше не встретишься с этим человеком. Кажется, что это дружба, а это такая терапевтическая дружба. Потому что дружба — это то, ради чего можно много чего сделать, вплоть до предательства. Например, очень многие котерапевты, которые начинают работать вместе, страшно обижаются друг на друга: как же так, ты поддерживаешь группу, а не меня; ты поддерживаешь меня, а не группу. Помните: он мне друг, но истина дороже. Вся эта древняя история здесь очень узнаваема.
Психотерапевтическая дружба — вещь своеобразная. Она очень практичная и в чем-то иногда доходит до вершин героизма. Обычная дружба иногда до таких вершин героизма не доходит. Но она же заставляет встречаться с малоприятными фактами, относящимися к тому, что есть некоторые вещи, которые объединяют, а вообще-то люди остаются сторонними. И это создает некоторую прослойку одиночества вокруг терапевта. Потому что просто в дружбе психотерапевты, становясь много работающими психотерапевтами, способны участвовать все меньше.
Что такое дружить? Это встречаться, общаться, вечерами сидеть с человеком, совершенно бесплатно. А это становится просто невыносимо. Просто невыносимо слушать бред другого человека, пусть даже родного, хорошего, регулярного, честного, совершенно бесплатно. Поэтому как-то стараешься подальше держаться от друзей и делать вид, что дома, где-то там, без выпивки, а финалом психотерапевтической дружбы будет спокойный деловой контакт. Вот дело — вот дело. И в этом тоже есть какой-то печальный момент.
Поэтому я хочу вам сказать: если у вас образовались близкие отношения до того момента, как вы всерьез решили заняться психотерапией, берегите их, пожалуйста. Потому что с того момента, когда вы начнете заниматься этим очень долго и всерьез, их очень трудно будет организовать в своей жизни. Слишком много будет цинизма, слишком много будет ненужного невроза и так далее. В общем, берегите, пожалуйста, эти отношения, которые у вас пока еще окрашены какими-то совершенно непрофессиональными эмоциями, и это, понятное дело, очень ценно.
Любите, пожалуйста, своих близких, своих детей и родителей. Берегите, пожалуйста, себя и свое психическое здоровье. Не превращайтесь в машину, которая сможет обеспечить программу по контролируемой близости. Потому что, сами понимаете, как французы говорят: что такое порок? Это чуть-чуть продленное добродетельство. Психотерапевт, конечно, хорош, но хорош как психотерапевт, а во всем остальном он все-таки немножко плох. Поэтому думайте: психотерапия — не всеобщая социализация населения, совершенно не обязательно, чтобы все этим занимались.
Наверное, последнее, о чем я скажу в наши тяжелые революционные дни, — это то, что относится для меня, наверное, к самой главной идее философии гештальт-подхода: к терапевтическому мышлению. Когда в своей книжке «Глубокая агрессия» Эдвин Стерн, ссылаясь на работы Левина, писал, что действительно основой терапевтического мышления является способность мыслить противоположностями, то есть находить в некоторой напряженной точке предразличия то, что не работает на границе.
Предразличие — это напряженное состояние, в котором очень сложно удерживаться, но из которого видны различные векторы реальности, очень разные векторы разных процессов. И не принимать ничью сторону, не поддаваться на облаву принятия одной позиции в пограничной ситуации. Терапевтическое мышление — это мышление, когда мы видим, например, что если человек кричит о том, что он свободен, абсолютно свободен, скорее всего, он зависит. Иначе зачем так сильно орать? Свободный человек спокойно чуть-чуть говорит. Недаром говорят, что нет больше хамов, чем застенчивые люди.
Соответственно, если кто-то очень сильно борется за мир, то никто больше войн, кроме борцов за мир, свободу, равенство и братство, не устраивал. Вот они больше всех войн и устроили. Поэтому, когда человек, например, говорит: я тебе никогда не скажу, ни за что тебе не скажу, ты меня не выманишь, — значит, ему это очень хочется сказать. Хочется сказать, страшно хочется сказать. Но не по своей воле: он же что-то там нашел и будет с этим бороться. Вот это и есть мышление противоположностями.
И тогда, если вы будете это видеть и обсуждать это с клиентом, вы сможете увидеть, как постепенно черты человека перед вами смягчаются, он перестает видеть в вас опасность, врага. Потому что если просто разоблачать человека, говорить ему: вы знаете, вы несете полный бред, — вы станете его врагом. Даже если человек действительно несет полный бред, зачем становиться его врагом? Не надо. Пусть несет этот полный бред, но он же его не от хорошей жизни несет. Простите его. Мы же сами тоже, в общем, не ангелы.
Наверное, я на этом буду завершаться. Не знаю уж, получилось у меня сказать то, что нужно, или не получилось. Но, по крайней мере, я видела ваши лица, и в какой-то момент видела недовольные выражения — видимо, вы были с чем-то не согласны. Но я думаю, что вы будете с этим вопросом дальше жить. Спасибо. Спасибо. Спасибо.
А что у нас по времени? Примерно. Ну, перерыв десять минут, а потом вопросы. Вдруг у меня на них будут какие-то ответы.
Лена, ты говорила про принципы подхода. Они чем-то отличаются от идей? От идей? Да. Я, если честно, сама иногда их смешиваю. Но, например, когда меня спрашивают в учебной программе, особенно в такой ситуации, в которой мы сейчас находимся, я обычно говорю, что целью гештальт-терапии, если использовать это понятие, является какая-то попытка помочь человеку попасть в свою собственную жизнь. Но только при условии, если сам человек этого хочет.
Потому что масса людей над жизнью как-то болтаются: то за ней бегут, то от нее по кустам прячутся, а попасть в нее не очень удается. И когда есть какая-то цель, которая находится в голове у психотерапевта по отношению к несчастному клиенту, дрожащему перед ним как кролик перед удавом, и еще его подталкивают: давай, в реальность, — мне это не очень близко. Скорее, я думаю, что это много-много разных потоков, как реки, которые куда-то текут. Например, от какой-то реки берешь ответвление и отводишь канальчик себе на участок. А если это длится какое-то время, это может изменить русло реки.
Скажите, а психотерапия — это все-таки профессия или судьба? Этому можно научиться или это судьба? Очень правильный вопрос. Я думаю, что все зависит от того, насколько ты включаешься в свою жизнь. Есть люди, которые залетели в психотерапию просто потому, что психология — это интересно, такой любительский проект. Здорово, есть книжки, можно почитать. Но человек не делает это своей профессией. Он компетентный, культурный, образованный, но этим не занимается.
Есть люди, которые зависают в этом, надолго остаются в профессии и, как правило, имеют для этого сугубо личные основания. Я абсолютно уверена, что настоящие психотерапевты — это в чем-то раненые дети. Потому что у каждого терапевта есть какие-то сугубо личные основания заниматься этим токсичным и не очень высокооплачиваемым делом. Но оставаться в этой профессии очень трудно, если ты делишь это на работу и на жизнь. Потому что если я работаю с клиентом, и на работе я одна, а в жизни совершенно другая, то я брошу это очень быстро.
Других можно бросить, это ладно. Но если долго врешь себе, это чревато огромным стыдом. Психотерапевты — люди, которые долго не удерживаются, если долго врут себе. Либо они превращаются в изолированных одиночек, чтобы никто не видел, какими они являются в обычной жизни, становятся такими гуру, развивают вокруг себя принцип брифа, чтобы за ними следовали какие-то люди, которые зачем-то им верят. Но главное, чтобы при этом никто не присутствовал рядом по-настоящему, никто не давал адекватной обратной связи, никто бы не спорил. Это уже не совсем психотерапия.
А вот что касается жизни и судьбы, я думаю, что в психотерапии очень много характеристик живого существования. Потому что, например, когда меня спрашивают, почему я так много работаю, я отвечаю не потому, что я такая добрая и очень хочу помогать людям. Это был бы нечестный ответ. Я дам вам мой ответ, у вас могут быть другие. Мой ответ такой: потому что я от природы не очень быстрая и не очень ориентированная на быстроту логики и соображения. Я не тащусь от того, чтобы быстро и рационально что-то осмыслить. У меня есть потребность что-то пережить.
А в обычной жизни, в этом нашем безумном мире с его скоростями, я ничего не успеваю — ни пережить, ни почувствовать. Когда я оказываюсь в психотерапевтическом пространстве, оно более медленное и лучше организованное для того, чтобы у меня появилась возможность успеть хоть что-то заметить и пережить. И тогда получается, что качество жизни благодаря достаточно долгому присутствию в психотерапевтическом пространстве становится гораздо выше, чем качество так называемой нормальной жизни.
Когда говорят: отдохни, поживи нормальной жизнью, — я иногда содрогаюсь, потому что эта нормальная жизнь меня выводит из себя. В психотерапии, по крайней мере пока я работаю с клиентом или с группой, эти люди ни себе, ни другим не наносят никакого вреда. Мы можем что-то обсудить, можем к чему-то прикоснуться, можем выбрать дистанцию, можем посмотреть и поискать хорошую форму. На это в так называемой нормальной жизни обычно нет времени. Поэтому я думаю, что, конечно же, это жизнь. Но в этом есть и судьба, настоящая судьба, потому что я уже говорила про всякие деформации и ограничения, которые, к сожалению, приходится встречать и принимать.
Это действительно одиночество, огромная коммуникативная перегрузка, переживание того, что очень трудно чем-то по-настоящему романтически увлечься, потому что видишь слишком много такого, чего, наверное, не нужно видеть, чтобы увлекаться. Перестаешь чему-то беззаботно верить, привычка подвергать все сомнению иногда очень плохо влияет на отношения с близкими, которые требуют комплиментарного созерцания, в том числе их идей. И трудно иногда поддержать человека в близком контакте. Это грустно, это печально.
Требуется делать какие-то дополнительные усилия для того, чтобы не транслировать свою судьбу психотерапевта в совершенно неизменном виде собственным детям. Мне, например, точно нужно делать усилия, чтобы по-человечески общаться со своим ребенком, быть с ней рядом и при этом не быть для нее психотерапевтом. Это человеческие усилия, и хочется только пожелать, чтобы на них оставалось время, потому что невозможно же все время жить только так.
А судьба еще, наверное, во многом в том, о чем я говорила: психотерапевт — это человек, который как бы немножко искусственно удерживает себя с помощью экзистенциального усилия в этой точке предразличия. Нам ведь тоже очень хочется сорваться, расплакаться, где-то наговорить ужасных слов по поводу того, как много усталости от всего этого. Есть такое ощущение, по крайней мере сейчас, что если есть начальник госпиталя, главный врач больницы, заведующий отделением, практикующие врачи, медперсонал, то они не имеют права поддаваться панике. Это все правда.
Например, когда я несколько недель назад сказала, что собираюсь ехать на Украину, мой муж сказал: там опасно, непонятно что там, непонятно как, я тебя не пущу. И вообще, у тебя больные родители, нужно думать о том, что есть и наши отношения, в которых мое мужское слово должно быть для тебя законом. В общем, все обычные нормальные слова. А я ему говорю: понимаешь, я уже 25 лет занимаюсь психотерапией, с 1989 года. Я стала таким человеком, про которого довольно много знают. И если я сейчас вдруг впаду в панику, скажу, что никуда не поеду, не буду в чем-то участвовать, начну сеять эту панику, то есть превращусь просто в обычную испуганную женщину, — я не имею на это права. Я не имею на это права. И это иногда бывает здорово, а иногда бывает немножко грустно. Это все правда. Печально, но так.
Поэтому я думала, что сейчас вместо того, чтобы долго кричать о великих ресурсах неопределенности, лучше успокоить тех людей, которые находятся в чрезмерной тревоге. Потому что та тревога, которая позволяет искать хорошее решение, — это тревога определенного размера. Если она начинает очень сильно зашкаливать, то тревога впадает в страх. Вообще тревога — очень любопытное переживание: с одной стороны, она может упасть в страх, который превращается в разлет и ужас, а с другой стороны, если ее много, она может как бы перетекать в любопытство и в ментальный поиск, в конструктивный поиск того, что есть хорошая форма. Все зависит от того, сколько в этой тревоге. И я думаю, что это можно учитывать.
Потому что если тревога зашкаливает, то для любого человека креативность — это просто преступно хрупкий росток. Я думаю, что неверно считать, будто психотерапевт должен постоянно находиться в тревоге. Скорее он должен снижать собственную тревогу, получать поддержку коллег в группах и помогать клиентам эту тревогу снижать. Я на этот вопрос отвечу, Женя. Я просто недавно думала об этом в душе после семинара Джанны Гончарсевской и столкнулась с очень интересной вещью.
Это уже касается работы с паническими атаками, то есть с теми людьми, у которых тревоги крайне много. Попадая в поле, заряженное тревогой другого человека, если ты работаешь с большим количеством таких людей, начинаешь жить в подготовленном поле, по тем же законам, по которым устроено поле их проблематики. И тогда что делать с их стороны? Странно, но прежде всего очень простые вещи. Во-первых, удобно сидеть. Понимать, что ты сидишь, не напрягаясь, что у тебя есть опора. Постараться работать без каблуков, чтобы можно было ходить по помещению и лучше чувствовать опору. Это кажется странным, но если ты все время в напряжении встаешь на цыпочки, то рано или поздно наступает страх.
Это вроде бы простое ощущение, но я даже заметила интересную вещь, которую как раз обсуждала у Гончарсевской. Если человек очень сильно попадает в поле тревоги другого человека, то неплохо бы иметь в своей жизни какие-то места, которые наверняка есть у каждого, куда можно мысленно вернуться, где тебе хорошо. То есть места, где вы ощущаете опору, покой, стабильность. Если терапевт работает с клиентом, а у него самого в жизни такая ситуация, что его постоянно одолевают мысли о недостаточности опоры в собственной жизни, тогда приходит на ум такое странное для личного терапевта понятие, как воля. Но, может быть, все-таки у нас есть не воля, а произвольность. То есть мы можем произвольно вернуть себя в какое-то состояние, в котором я привычно чувствую себя хорошо.
Подумайте о тех, кого вы любите. Подумайте о доме, который вы построили. Подумайте о квартире, которую вы купили и оклеили обоями. Подумайте о своем ребенке, которого вы любите и который ждет вас, когда вы придете. Подумайте о своей собаке. Подумайте о каком-нибудь поле, на котором вы когда-то лежали и смотрели в небо. И если вы можете там оказываться — оказывайтесь. Потому что, я думаю, это очень важная вещь: не быть таким флюгером на ветру.
Мне кажется, что если мы говорим про такое поле, то это совершенно не значит, что человек утрачивает способность к надситуативной активности. В свое время Вадим Петровский ввел это понятие — надситуативная активность. То есть чтобы не быть этим флюгером, листочком, который ветер дует то в одну сторону, то в другую. У нас есть наша идентичность, наши ценности и какой-то уровень личной устойчивости, у каждого свой. Берегите их, помните о них. Заботьтесь о том, чтобы заниматься спортом, плавать в бассейне, иметь контакт с огнем, с водой, смотреть на костер. Делать что-то такое для себя, что дает вам опору. Спать нормально, есть хорошую еду.
Не посвящайте всю свою жизнь только одному. Сегодня в группе была женщина, которая сказала: пришла я на Майдан, сдала кровь, после чего потеряла сознание. Она почти все бросила. Ну да, я говорю, просто надо же иногда соображать по поводу того, сколько крови ты сдаешь. Если есть силы и хочется ее сдавать, это одно, но не надо доводить себя до каких-то финальных состояний. Заботьтесь о себе. Во времена больших тревог надо хорошо о себе заботиться.
Я, например, люблю тайские массажи, хожу в бассейн, езжу в загородный дом, который очень люблю. Я люблю свою собаку, мягкую и толстую собаку. У меня есть такие моменты, в которых я могу успокоиться. Можно сказать, что я все это чувствую как судьбу, но, понимаете, когда я говорю слово «жизнь», я остаюсь хозяйкой своей судьбы. Когда я говорю слово «судьба» прежде, чем «жизнь», я как будто передаю судьбе власть, и тогда я уже игрушка в ее руках. Человек поддается тревоге, а я всю прошлую жизнь хотела бы, чтобы побеждала жизнь.
Что хочется пожелать? Здоровья, харизмы, правды, смысла, здоровья. И работать. Потому что бездействовать тоже можно, но работать все-таки кто-то должен. Иначе у нас встанут все поезда, перестанут летать самолеты, отечество перестанет двигаться, и денег у него будущих не будет, и вообще ничего не будет. Все будут только горевать. У нас тут, кроме всего, еще и работа. И правда, я думаю, что после всех этих событий мы будем толково браться за посттравматику.
Заботьтесь о себе, пожалуйста, берегите себя. Спасибо. Я рада, что сюда приехала. Очень рада.
