Доброе утро. Вот и наступил последний день. Видимо, правда не хочется расставаться с кем-то из ключевых людей. Я сегодня это даже проспал. И действительно, последняя лекция, последние группы сегодня будут, у кого-то последние встречи с клиентами, последние супервизии, а в конце — завершение дня. И сегодня хотелось бы поговорить достаточно традиционно о завершении, об окончании интенсива. На самом деле — о последней фазе цикла контакта.
Если пользоваться нашей гештальтистской моделью, то есть преконтакт, есть фаза контактирования, когда мы пробуем, ищем ресурсы, к чему-то подступаемся, выбираем приоритетные фигуры, уточняем их, активизируем, выделяем свои энергии и энергии одногруппников для того, чтобы продвинуться. Есть третья фаза — фаза окончательного полного контакта, когда мы, собственно говоря, что-то делаем, пробуем, создаем, как в жизни, в полном контакте с ситуацией и с нашей потребностью. И есть четвертая фаза — выход из контакта, завершение, окончание и ассимиляция опыта.
Но сразу хочется сказать, что с завершением интенсива завершение процессов вряд ли произойдет целиком. Все об этом говорят: спустя время что-то еще укладывается, что-то доделывается в голове, в душе. Это вполне естественный процесс. То есть ассимиляция сегодня не свершится полностью. И даже в каком-то смысле прекращение жизни в поле интенсива тоже не завершится сегодня вечером на сто процентов. Именно поэтому на завершении традиционно тренерская команда дает людям, которые уезжают с интенсива, некоторые напутствия. Они несколько шутливые, но довольно важные. Общая суть этих напутствий в том, что будьте аккуратны, потому что вы все-таки слегка в измененном состоянии сознания с интенсива вернетесь. Наверное, вечером это еще скажут.
А сегодня хочется поговорить именно об этой четвертой фазе: о том, как это происходит на интенсиве и как, может быть, хотелось бы, чтобы это происходило. Мы, конечно, можем назвать эту четвертую фазу просто окончанием, но тогда это будет скорее фиксация временного промежутка на линейке времени. Поэтому давайте попробуем поговорить о качественном наполнении этого отрезка, этой фазы. И мне кажется, что тогда нужно говорить о четырех понятиях, которые характеризуют хорошее завершение любого процесса — в жизни, в отношениях, когда люди расстаются, когда заканчивается деятельность группы, рабочей команды, организации, когда мы делали какое-то совместное дело и вроде бы закончили, и надо разойтись, когда заканчивается группа на интенсиве, когда заканчиваются клиент-терапевтические отношения или супервизорская работа.
Я для себя выделяю четыре таких процесса, четыре конфигурации. Может быть, кто-то из вас еще что-нибудь добавит, и я буду очень признателен. Они не то чтобы расположены в строгой последовательности, но в каком-то смысле все-таки в последовательности. Я их попробую обозначить и про каждый сказать пару слов. Если что-то будет звучать не очень внятно, остановите меня и спросите, что я имею в виду. Вещи, как мне кажется, довольно простые, но мы не всегда их делаем, когда завершаем отношения и выходим из них — и в жизни с людьми, и в группах, и в клиент-терапевтических отношениях.
Первое — это, собственно, завершение. Именно завершение. Здесь главный вопрос такой: отношения действительно завершены или они просто прерваны, просто остановлены? Что я имею в виду? Когда я был маленьким, еще в школе учился, я полжизни проводил в деревне. И там всегда был сенокос. Есть такое понятие: когда стог ставят, его надо вершить. Так и говорят — надо вершить стог. Что это значит? Стог — это большое образование, много сена. Мелкие копешки стаскивают в стог. И есть специальные люди, которые умеют вершить стог, а есть люди, которые умеют только стаскивать. Я, конечно же, не умел. У нас это доверяли только дедушке. Он приходил, злился, что криво, косо, не так стащили. А потом надо было все скомпоновать, обчесать, чтобы, когда пойдут дожди, вода стекала. Это был очень ответственный процесс — завершить, создать вершину. И если эту вершину хорошо сделал, то стог простоит хоть год, сено не сгниет, что бы ни случилось, какая бы ни была погода. А если плохо завершили, если завершение неудачное, то вся работа пойдет насмарку, потому что, когда пойдут дожди, все начнет гнить, вода будет проникать внутрь.
Для меня это очень мощная метафора того, насколько ценен процесс завершения в отношениях. Отношения могут потом действительно «гнить», если мы не очень хорошо их завершили, не очень качественно. По сути, завершение — это придание целостной формы чему-то. Вот сейчас у вас, например, в отношениях с терапевтом, с клиентом, с супервизором, в отношениях на группе очень много чего прожито. И вопрос в том, есть ли возможность придать этому целостную форму. Мне кажется, сегодняшний день — это как раз время, когда можно пытаться придавать чему-то целостные формы.
Целостность, извините, если я говорю банальности, абсолютно не эквивалентна понятию «идеальное». Скорее это эквивалент понятий «работающее» и «связанное», когда есть какой-то лад, какая-то ладовость. Я вообще думаю, что какой бы терапией мы ни занимались, в любой парадигме — гештальт, не гештальт, неважно, — самое главное, что мы можем сделать для наших клиентов, это чтобы у них возникало ощущение смысла, связности, целесообразности и некой целостности жизни, некой ладовости. Когда человек не обязательно ходит счастливый, с пеной у рта, но он скорее понимает, что в этой жизни есть некий лад.
Знаете, как на лубочной картинке, какие-нибудь шукшинские старики. У меня папа, когда умирал, уже много пожил. Потом врачи сказали, что он умрет в течение года, а он еще лет пять прожил. Ходил по утрам на рыбалку, убегал из дома, все на то же озеро, водку продолжал пить. Такой классный дядька. И когда умирал, там не было никакого пафоса, но я помню, что он говорил — слова точно не воспроизведу, — что не хотел бы заново все проживать. Не потому, что жизнь была ужасная, а потому, что как-то все понятно: пожил, дети есть, ноги надо убирать. Это какая-то ладовость. Мне кажется, придание ладовости, осмысленности, ценности своей жизненной ситуации — это глубокая и важная задача любой терапии. И для терапевта тоже, если ему хочется нормально работать и не выгорать, важно понимать, в чем смысл моей работы, в чем лад моей работы, в чем ее ценность. И здесь очень важно, чтобы про интенсив это тоже состоялось.
Когда мы говорим о завершенности, чрезвычайно важен еще один момент. Я не помню, где именно эта фигура у меня возникла — то ли здесь, в начале интенсива, то ли я ее уже привез сюда. Кажется, привез. Но я помню, что кто-то стал об этом говорить: как любопытно человек по жизни делает, чтобы не испытывать боль, когда отношения заканчиваются. Он их предварительно обесценивает. «Да ничего особенного у нас тут с тобой и не происходило». И это обесценивание, конечно, очень многое убивает. Очень хотелось бы, чтобы мы не поддались соблазну такого обесценивания. Это бывает, когда я приехал, может быть, с большими надеждами, с громоздкими и грандиозными планами, а тут чего-то не произошло. И тогда я могу обесценивать. Могу обесценивать как партнера, так и самого себя. Могу начать пребывать в вине, что я чего-то не делал, что я был неудобным в работе, что от меня было мало вклада. Или начать обесценивать другого: «К сожалению, знаешь, не получилось взять от тебя то, что хотелось». Или вдруг тренеры какие-то не те, супервизоры не те, терапевты — само собой. Терапевты тоже могут внутри так думать: клиент какой-то не тот попался.
Попробуйте, пожалуйста, от этого обесценивания отойти, потому что здесь гораздо важнее признание того, что случилось и что было. Это и есть важная часть завершения.
Третий конструкт — это, собственно, прощание. Надо попрощаться, потому что иногда бывает так, что вроде бы внутри завершилось, а собственно попрощаться не получилось. А мне кажется, это очень важно. На многих интенсивах за годы возникает одна и та же история: почему-то всплывает вопрос в отношениях между супервизором, терапевтом и клиентом — может ли, например, супервизор после последней сессии что-то сказать клиенту. Для меня это удивительный вопрос, потому что ответ кажется естественным: а как же, конечно может. Смотря только что. Конечно может. Да, все по-прежнему: контакт супервизора с терапевтом — это их контакт, и он не для клиента. И вряд ли стоит вступать тут в какие-то скрытые, едва ли не конкурентные отношения с терапевтом, что-то такое давать клиенту. Но по-человечески сказать: «Слушай, мы сейчас останемся с твоим терапевтом, а я больше не буду присутствовать на ваших сессиях, они заканчиваются, и я хочу тебе сказать пару слов и просто попрощаться» — это же совершенно естественно. Вот о чем идет речь. Потому что сидел человек, сидел, молчал все сессии — и все. А так можно просто попрощаться. И клиент тоже может сказать: «Да, спасибо, я тебя не особенно замечал в работе со своим терапевтом, но все равно...» — и еще что-нибудь.
Мне кажется, ситуация вообще очень простая: успеть попрощаться. И это распространяется на все и на всех. Меня всегда интересовало, как антропологически устроено слово «проститься». Для меня это как будто какой-то обмен прощаниями. Проститься — это как будто побывать под чьим-то прощением. Я с тобой простился — значит, ты меня как-то простил за то, что я, может быть, не настолько совершенен, насколько тебе хотелось. Или, может быть, чего-то тебе не дал, о чем ты мечтал. Или не успел, не смог. И я тоже тебя простил. Это какая-то очень хорошая история. Во многих религиозных традициях давно обнаружено и понято, что очень важен ритуал взаимного прощения. Это и есть то, что называется попрощаться.
И наконец, четвертый конструкт — расставание. Это, собственно, то, чем все заканчивается. Мы расстались. Я для себя так сформулировал, может быть, коряво: расставание — это выход из слияния не через прерывание. Для меня расставание — это выход из слияния не через прерывание. Почему? Если обратиться к лингвистике, здесь для меня звучит какой-то корень, связанный со «статью», со «статусом». В этом смысле, когда мы расстаемся, если мы расстались хорошо, я чувствую себя свободным. У меня нет такой дыры, пустоты, я не чувствую себя пустым местом, как бывает, когда слияние прерывается. А здесь у меня есть ощущение некоего статуса и стати. И у тебя тоже. То есть при расставании, если это хорошо пройденный процесс, человек не пропадает, он остается, он есть. И ты для меня тоже не пропадаешь. Если мы расстались, я помню и знаю, что ты есть, ты где-то там существуешь. Я тебя уже не буду видеть и слышать здесь, но ты есть — человек, сущность, личность, идентичность. И я остаюсь.
В этом смысле понятно, что тут будет печально, но тут не будет ужаса, не будет растерянности: а как теперь вообще быть, опять приеду туда — и что там делать? Здесь будет ощущение, что я есть, и ты есть, и мы как-то расстались. Я выхожу из контакта с тобой, я не остался в тебе и тебя с собой тоже не забираю. Оставляю тебя тебе. Вот такой для меня процесс.
Это очень близко к различию, которое знают те, кто занимается людьми, перенесшими боль утраты. Бывает боль утраты, а бывает переживание пустоты себя у депрессивного человека, которое психоаналитики очень хорошо описывают. У депрессивной личности возникает переживание огромной дыры, зияющей пустоты, как будто ничего нет. При боли утраты там что-то другое: у меня нет этой дыры, мне просто очень больно, но я остаюсь целостным. Это, конечно, драматический пример, но в каком-то смысле оттенок этого различия и есть между расставанием и таким прерыванием, когда мы просто прерываем слияние с человеком.
Не знаю, понятен ли я. Но, по сути, все эти четыре конструкта нужны для того, чтобы процессы были завершены настолько, насколько это возможно, чтобы им была придана ценность, чтобы она была озвучена и осознана, чтобы мы друг друга поблагодарили и сумели друг от друга отойти, не прервавшись.
Мне кажется, в такой ситуации может быть так, что, когда мы расстаемся, я остаюсь ровно столько, сколько было доступно. Это хорошее ощущение завершения: я бы остался столько, сколько есть, не больше и не меньше. Что-то изменилось в этой встрече. А когда у меня ощущение, что мы расстаемся, а я как раз такой ущербный, малый, неликвидный, то это уже про какие-то отношения, где в реальной встрече что-то не произошло, и я как будто остался меньше, чем был.
Хотя, если подумать, я уж не знаю, насколько это осознается сразу или уже в постконтакте, после интенсива, мне даже кажется, что если процессы были пройдены очень насыщенно, то я могу почувствовать некую дельту, некое приращение. Не просто то, что мое «я» осталось прежним, а как будто бы что-то туда добавилось. Причем, если совсем разжевывать, то добавилось, может быть, не в том смысле, что мне кто-то что-то дал как кусочек. Я начинаю догадываться, что люди, которые были здесь на интенсиве, позволили мне в большей степени быть в контакте с собой и чувствовать себя собой. Я думаю, что мы друг другу никакие кусочки психологически не даем, не приклеиваем, не обмениваемся ими. Настоящая ценность моей встречи с другим человеком в том, что благодаря ему я обнаруживаю себя в большей степени. Он как будто помогает мне в большей степени себя почувствовать. Он мне открывается — и я могу себя обнаружить в большей мере. Для меня это и есть это приращение.
Потому что без вас, например, я бы, конечно, сам себя не в такой степени обнаружил, как с вами. Пусть даже микроскопически. Но все-таки обнаружил.
