Это большая честь — в рамках недели психологии крупного, значимого профессионального форума открывать докладом гештальтийскую секцию. Мы привыкли к тому, что гештальтийские практические и теоретические соображения находят своих поклонников в самых разных аудиториях, везде, где люди работают с людьми. Получается так, что люди выбирают наши практики, интересуются методологией, почему мы действуем так или иначе, и это, соответственно, большая ответственность для нас. Я рад видеть такое многообразие коллег с большим опытом, с очень своеобычными видениями. Мы представляем одну крупную школу, но разные направления, и у каждого есть своя жемчужина. В общем, я предвкушаю интересные обсуждения и доклады.
Мой доклад в этом году завершает некоторый годовой цикл. Обычно где-нибудь в комфортной обстановке я для себя обнаруживаю, что важного мне хотелось бы рассказать людям из моей практики. Мы сидим за столом, общаемся с коллегами, Леонид Леонидович, Елена Юрьевна много пишут, и это прекрасно. А я не нахожу времени писать — это моя ответственность, я занимаю жизнь другими делами. Но тем не менее у меня скапливается некоторый опыт, и я надеюсь, что когда-то доведется оформить его в записанные тексты. Пока же этот опыт я сообщаю на всевозможных конференциях и форумах, куда приходится ходить.
На прошлом нашем интенсиве Восточноевропейского Гештальта Института я задумался о том, какие принципы лежат в основе моей работы. Даже, может быть, не только гештальтийской работы, а вообще моей работы, когда я сижу в кабинете и меня никто не видит: что же на самом деле я делаю. И я год ходил и рассказывал об этом. Еще я рассказывал о психосоматических тактиках, которые помогают мне и моим клиентам. Мне это нравится. Вот две такие темы были в году. Этот доклад заключительный, и больше про твердость, ясность и открытость я говорить не стану, потому что уже наговорился, повторяюсь, а мне не нравится, когда я повторяюсь. Я полагаю, что те, кто уже слышал это, второй раз слушать будут скучать. К тому же это всегда можно найти в интернете. Но сегодня я уже кое-что подмодифицировал, поэтому буду предлагать вам некоторые идеи, которые, может быть, покажутся свежими в нашей области, в области помогающих профессий.
Я вижу, что диагностическое направление крепнет и развивается. Слово «диагностическое» я немножко ставлю в кавычки, потому что диагностика бывает очень разная. Есть психологическая диагностика, вы все знакомы с тестами. Я тестам посвятил восемь лучших лет жизни. Знаете, бывает в жизни: «я тебе отдала восемь лучших лет моей жизни». Не верьте никогда — никто ничего не отдавал, потому что это было прожитое время, и его уже не взять и не поднять. Так вот, свои восемь лет я совершенно с удовольствием прожил внутри психодиагностики. Я конспектировал все, что имело буквы. Раньше я много читал и писал, и мне казалось, что я знаю про психодиагностику все, в частности про типологию. Мне казалось: как здорово, сейчас я пойму все механизмы. И я вижу сейчас очень много таких людей, которые любят понять все механизмы. Я вас встречаю, уважаю, ценю. Я хочу, чтобы вы знали, что я такой же, и поэтому имею право вопрошать себя и вас насчет того, о чем мы поговорим чуть позже.
Есть и клиническая диагностика. Здесь лица делаются еще более серьезными, вытянутыми, потому что клиническая диагностика — это же серьезно. Это не профориентационные штучки, где можно пошутить и сказать: «Я пошутил, никакой вы не судомеханик, на самом деле вы космонавт». Это не так сильно ранит. А представьте себе страшную картину: какой-нибудь клиницист, психиатр — я вот психиатр, кандидат наук, — и вот в кабинете пришли, а я говорю: «Знаете, я пошутил, у вас не шизофрения, а просто сахарный диабет». Страшно шутить таким образом совершенно. Поэтому, когда люди говорят о клинической диагностике, все принимают серьезное выражение, потому что мы же гуманитарии, мы же заботимся о людях. И эта диагностика тоже сильно крепнет, потому что как шутить с человеком, который ходит в белом халате, у него есть ключ, которого у вас нет, он может открыть двери, куда вам нельзя, и он говорит какие-то слова. В общем, это очень важное направление. Тонкая детализация диагнозов сейчас переживает вторую весну, и вы увидите признаки этой второй весны.
Но не отстают и психологи, которые занимаются так называемой клинической психологической работой. Существует масса очень интересных школ, которые разрабатывают и описывают механизмы. Это очень увлекательные механизмы, построенные частично на наблюдениях, а между наблюдениями фантазии заполняют пустоту. Тогда наблюдения с фантазиями перемешиваются, и, как говорит один наш уважаемый коллега, получается удивительная лента Мёбиуса. Вот здесь фантазии, вот здесь факты, вот здесь факты, вот здесь фантазии — и можно развернуть эту ленту в любую сторону. Математики знают, что если идешь влево по ленте Мёбиуса, то обязательно придешь направо. И наоборот.
Я приглашаю вас задуматься о том, как же вся эта диагностика — разнообразная, многоликая, очень детализированная, привлекательная своей надеждой на объяснение, своей надеждой на то, что если мастер, работник, будь то психодиагност, психиатр или психолог, понимает про вас, или по крайней мере последовательно говорит непонятные для вас слова, то это, конечно, должно привести к тому, что вам станет почему-то легче. Это очень удивительная история. Я предлагаю вам задуматься: а как это все помогает клиенту? Вот такой вопрос, который, мне кажется, даже не имеет права на существование, но я осмелился его себе задать и предлагаю вам об этом подумать. Каким именно образом, если вы считаете, что диагностика помогает, она помогает? Об этом можно будет поговорить дальше.
Следующий блок, над которым я задумался, связан вообще с тем, как получается доклад. Я начинаю думать о том, что мне понятно и что непонятно, где начинается зона неясного. И вот в этой зоне неясного, если угодно, в надежде на то, что она окажется зоной ближайшего развития, я и пытаюсь нащупать контуры чего-то нового, возможно интересного, чтобы вы могли сравнить свой опыт, свою практику, свои размышления с тем, что я сейчас вам докладываю. И вопрос для меня следующий: что же я делаю такого, что в моем опыте ведет к успеху в работе?
Это опять вопрос какой-то от подмастерья, кажущийся слишком простым. Некоторые мои академические знакомые психологи даже оскорбляются, желая продемонстрировать, что нельзя же такие глупые вопросы себе задавать. То есть любому нормальному выпускнику факультета психологии должно быть понятно, что он делает такого, что ведет к успеху в работе. На самом деле, если вы всерьез себя спросите, может оказаться, что ответ не столь очевиден. Для меня он не был очевиден до прошлого года, хотя двадцать-двадцать пять лет я только и делаю, что работаю с людьми. И можно говорить о каких-то успехах, потому что люди периодически ходят, приходят и приходят.
Но этим вопросы не заканчиваются. Третий вопрос еще более обескураживающий, и он, я полагаю, открывает для меня следующий год дискуссий. Я уже замыслил поговорить с нашими друзьями, когнитивно-поведенческими психотерапевтами. Мы с ними начали дискуссию по поводу mindfulness и awareness. И следующий вопрос, в частности для меня, чтобы дифференцировать и уточнить отношения к разным подходам, звучит так: что считать успехом в работе? Вопрос кажется нелепым. Ну как это — что считать успехом? Чтобы стало легче клиенту? Чтобы мне понравилось? Чтобы клиенту понравилось? Чтобы он был благодарен? Чтобы денег стало больше у одного из нас?
Я просто хочу понять, насколько близки вам темы практики, или вы пришли за чем-то другим — чтобы как-то радоваться больше или меньше. Моя методология, и Леонид Леонидович тоже будет говорить, что это его методология, — это осознанность. Осознанность. Мы имели дискуссию с Дмитрием Викторовичем Ковпаком в соседней комнате. Он ведет, видимо, еще более блестящую секцию, чем здесь. И мы говорили о mindfulness и awareness. Осознанность — это такая история, которая предполагает, что если в системе есть ясность, или вот эта осознанность как таковая, то система имеет шанс удовлетворять свои потребности лучшим образом. Подчеркиваю: имеет шанс, потому что дальше необходимо действовать.
Такое редуцированное гештальт-понимание, что осознанность — это уже все, и дальше сделать ничего нельзя или ничего не нужно, — это ублюдочное представление, совершенно не соответствующее действительности. Дальше приходится работать. Это хорошие трудные новости. Вообще, гештальт-подход в моем лице — это развивательные практики, гуманистический феноменологизм. Представляете, какое дело. Что я имею в виду? Я имею в виду, что все мои интервенции и вся моя активность направлены на то, чтобы поддерживать развитие в системе клиента. И системой клиента я называю те значимые связи, которые можно наблюдать у человека или у совокупности лиц, с которыми мне довелось встретиться по профессиональному поводу. И это очень важно. Если я берусь развивать, то это определяет эстетику моих действий.
Кроме того, если я говорю о гуманистическом феноменологизме, то я говорю о том, что люблю наблюдать очевидное. Феномен — это то, что есть, без интерпретации. Если вы когда-нибудь появитесь в кругах людей, учащихся в Восточноевропейском гештальтинституте, вы узнаете, как сильно и чем различаются интерпретации и факты феноменологические. Речь идет о признании очевидного в ситуации. Видите ли, мы в гештальт-подходе относимся к происходящим событиям как к событиям в поле организм-среда. Организм-среда пишется либо через дефис, либо через слэш. Это подвижное поле, границы которого меняются.
Обычно в качестве примера для студентов, и уж простите, буду говорить с вами примерно так, как будто вы не слышали этих моих баек прежде, — так будет легче тем, кто не слышал, например, про твердость, ясность и открытость, — я предлагаю вспомнить о ваших ногтях. У всех есть ногти, я не спрашиваю сейчас, чтобы не испугаться. Второй вопрос тоже страшный, я его задавать не буду. Я надеюсь, вы все периодически стрижете ногти. И я спрашиваю вас о вашем отношении к ногтям до и после того, как вы их отстригли. Обычно до люди считают, что ногти — это я. После многие девушки изменяют свое отношение. Мужчины обычно о таких вопросах не задумываются. А девушки начинают отторгать эти уже ненужные элементы. Вы понимаете меня.
И так же происходит со многими другими частями того, что условно можно назвать «я». В детстве я слушал Pink Floyd, теперь я слушаю группировку «Ленинград». Это не обо мне, однако таких людей я знаю. И это очень важная история, даже жестче, чем с ногтями. Потому что идентификация с музыкальным направлением, с другими проявлениями культуры — это очень важно. Вы знаете, что между группами поклонников разных музыкальных направлений могут быть даже целые битвы. Люби Beatles, они добрее. Известная история.
Так вот, если в системе организм-среда, в поле организма, есть осознанность очевидного, то возникает возможность для экспериментирования. Экспериментирование и поддержание экспериментальной среды — это часть нашей задачи, которой мы посвящаем внимание. И я думаю, каждый из сегодняшних докладчиков сможет спокойно дать трехчасовую лекцию о том, как он использует эксперименты в своей работе. И это было бы очень интересно. Потому что если в организме и в поле, в ситуации клиента, есть некоторые потребности, то наша работа — поддержать попытки в зоне ближайшего развития, попробовать новые способы урегулирования дисбалансов или градиентов в существующих полях. То есть попытать какие-то новые возможности решения истории. И так возникают модификации в системе.
Я говорю, что сопротивление изменениям существует в системе всегда. Люди говорят: пускай вот этот локальный элемент нашей жизни изменится, а вся остальная жизнь не изменяется. Так не бывает. Это трудные новости. Для того чтобы система могла выйти на другой уровень или в другую форму регулирования себя, изменения тотальны и захватывают всю систему. Они тотальны, но не обязаны быть драматическими. Но кто пробовал менять себя или свои отношения, знает, что изменить пять процентов чего-то, к чему вы привыкли, во-первых, страшно трудно, а во-вторых, это имеет гигантские последствия, хотя выглядит идиотически мало. Кажется: да что там вообще случилось? Я кофе перестал пить. Где эти панические расстройства? Их нет. Ну глупость, не может же это быть от кофе. Я говорю: ну попробуйте, попейте. Вот ваши привычные семь стаканов.
Нет, ну это смешно, а человек ходит, потому что культура же рядом такая: вот тебе стаканчик кофе, возьми еще, это твой любимый кофе, такую обжарку вы не пробовали. Все ходят, это же не наркоманы. Психология это, спросите вы? Все же психология. Потому что везде, где человек принимает решения, это психологический элемент. Я не механик, отвечающий за ремонт. Крайне редко, в каких-то случаях, когда рядом нет психиатра, который больше меня любит заниматься этой профессией, только в таких случаях, когда самоподдержка очень низкая, я выполняю механическую роль. Когда я пытаюсь что-то исправить, буквально бия гаечным ключом по гайке, которая заржавела, чтобы отбить ржавчину. Иногда приходится это делать, и я делаю это крайне редко. Я не говорю, что этого не нужно делать.
Я хочу, чтобы мы все знали: существуют закрытые стационары, где люди делают трудную и важную работу, помогают другим тяжело больным людям. Таких тяжело больных людей, по разным статистическим данным, до семи процентов, и они нуждаются в помощи серьезного, тяжелого регистра. Я же занимаюсь психотерапевтическими историями с более легко травмированными людьми, с людьми, поврежденными в меньшей степени, ресурс самоподдержки которых больше. Я не механик, я садовник, помогающий навести порядок в саду клиента. Навоз подбросить, сорнячки прополоть. Но я садовник очень специальный. Я хожу рядом с клиентом и говорю: сорняки, не правда ли? Он говорит: вроде того. Что будем делать? Как что? Полоть? Полоть, значит полоть.
В общем, моя работа — помочь клиенту освоить все садовнические практики самостоятельно. Потому что я люблю, когда ответственность принадлежит клиенту, и верю, что воспитывать зависимость от меня или от какого бы то ни было другого доброго человека — это не помощь. Понятно. Мы здесь с вами на одной платформе или вы по-другому мыслите? Кто любит более эффективно помогать, более активно помогать, перехватывать инициативу? Покажитесь, я знаю, что вы есть. Спрятались. Хорошо. Тогда я вам расскажу о твердости. Не стыдитесь, пожалуйста, потому что это нормально.
Бывают случаи, когда нужно отрезать человеку ногу, потому что там гангрена. И вопрошать человека: «А не отрезать ли вам, батенька, ногу самостоятельно?» — это изуверство в данном случае. Поэтому тяжелые расстройства необходимо менять эффективно, активным вмешательством. Но не такова основная область психотерапии, которой я занимаюсь. Я занимаюсь реконструкцией качества жизни в синие и зеленые зоны, как мы говорим в Восточноевропейском Гештальтеинституте.
Теперь про твердость. Я пунктиром пройдусь по тем позициям, которые анонсированы в заголовке. Твердость нужна для того, чтобы быть. Для того чтобы было с кем встретиться, необходимо, чтобы это было оформлено. Поэтому некоторые наши еще более гуманистические коллеги, которые говорят порой достаточно туманно, упускают важную вещь: если вы не оформлены, если вы не присутствуете как нечто различимое, то встреча становится невозможной. А без встречи никакой помощи не происходит.
Твердость важна еще и потому, что без нее невозможно помогать. Если вы не умеете быть достаточно твердым, если вы, скажем, сами несчастливы и недовольны своей жизнью, то вас просто съедят, и, будучи съеденным, вы уже никому не сможете помочь. То же самое касается контрактинга. Если вы не умеете постоять за себя в контрактинге, то у вас не будет средств, чтобы прокормить себя, свою семью, оплатить свои путешествия и обучение. И тогда вы будете унылым, побитым молью терапевтом, к которому можно идти только хоронить домашних животных, а приходить — чтобы скучать вместе. С более серьезными вопросами к вам идти будет неинтересно, потому что, глядя на вас, человеку может стать еще скучнее жить.
В бизнес-сообществах твердость тоже необходима, если там работать. Это очень понятно, потому что люди, которые привыкли жить жестко, по крайней мере поначалу не могут соприкоснуться со своим чувственным миром, хотя это для них бывает очень важно, до тех пор, пока не встретят нечто похожее, нечто, понимаемое как существо близкое им по природе. Метафора здесь такая: если ты хочешь запрыгнуть на быстро идущий поезд, то хотя бы некоторое время тебе нужно бежать со скоростью, сопоставимой с этим поездом. Есть замечательная детская книга «Ташкент — город хлебный», и там этот опыт очень хорошо описан.
Теперь о ясности. Мы вообще в гештальте работаем с конфлюенцией. Конфлюенция — это слияние, а на бытовом языке — муть и отсутствие ясности. И как только возникает ясность, как я уже говорил про осознанность, возникает шанс. Пока ясности нет, есть муть, которая, как говорят клиенты, отнимает все силы. Человек говорит: я уже не понимаю, с чего начать. Я сижу перед открытым компьютером, где пятьсот неотвеченных писем. Я понимаю, что могу делать только рутинные вещи, а приоритизировать свои действия уже не могу. Это и есть отсутствие ясности.
Что в этот момент происходит? Например, человек не написал письмо своей прошлой жене и думает сейчас только об этом. Это живой клиент, живая история. При этом человек эффективный, топ-менеджер, он думает о том, как ему работать, но сейчас у него нет такой возможности, потому что нет ясности. Значит, нужно фокусироваться на том, что для человека действительно важно. Ясность трудна, потому что в ней проступают контуры проблем. Поэтому люди отчасти и держатся за неясность: как только наводится резкость, как только происходит фокусировка, становится понятно, что придется что-то делать. И многие так и прозябают в анабиозе, съезжая в еще большую неясность, добавляя ее с помощью всевозможных психоактивных веществ и другими способами уходя от ясности.
Но если человек уже пришел к вам, тогда, как я полагаю, я начинаю иметь право привносить некоторое количество ясности в эту систему, понимая, что дальше может запускаться организмическая саморегуляция. И тогда мы сможем поговорить о необходимых действиях. И тогда мы сможем спланировать эксперимент в зоне ближайшего развития. Вот примерно такими шагами и строится работа.
Об открытости скажу очень коротко. Задача гештальт-практика — быть полностью присутствующим и избирательно делиться собственной осознанностью с системой клиента. То есть я присутствую полностью. У меня обычно возникает довольно много откликов на систему клиента, но я должен выбирать из своих реакций то, что, в моем понимании, оптимально будет способствовать перевариваемой возможности для этой системы продвигаться вперед — вперед по циклу опыта, по циклу контакта. Если вы знакомы с гештальтистской литературой, то сразу попадаете в ту область, где Пол Гудман и его коллеги написали очень много. Что значит «вперед» — это как раз оттуда.
Открытость важна еще и в другом смысле. Это педагогика эмоциональной зрелости, эмоциональной возможности проявляться и того, что Малкольм Парлетт называет embodie, то есть втелеснивание. Это очень важно. Сейчас об этом говорят многие, но люди, конечно, живут в неврозе, в невротической среде. Я полагаю, что сегодня вы еще услышите об этом от наших коллег, потому что это наша реальность. Очень большая часть нашей урбанистической культуры подталкивает людей как раз к тому, чтобы не чувствовать, чтобы обезчувствоваться, рационализироваться, отстегнуть часть реальности. Предполагается, что таким образом происходит правильная фокусировка и отрезается ненужное, но на самом деле в это «ненужное» попадает вся жизненность.
Соответственно, часть нашей открытости — это такая педагогика в чувственной зоне. Это довольно странно, когда работаешь, например, с мужчинами-директорами: они совершенно не привыкли к тому, что с другими людьми можно говорить о чувствах, можно проявлять чувства. И очень часто педагогика в этом направлении, даже малые изменения, приводит к большим результатам.
Ну и в конце концов, если говорить об открытости, никто не скажет правду клиенту. И порой сказать эту трудную правду — моя работа. Такие примеры, я думаю, вы тоже можете для себя обнаружить. На этом я хотел бы завершить свое сообщение.
