Здравствуйте, вас приветствует видеожурнал «Психотерапия в России». Меня зовут Кирилл Шарков. Этим выпуском мы продолжаем серию передач, посвященных различным популярным и эффективным психотерапевтическим и консультативным подходам и методам. Тема нашего сегодняшнего выпуска — гештальт-подход. Я представляю нашего гостя: Константин Витальевич Павлов, кандидат медицинских наук, врач-психотерапевт, директор Восточноевропейского гештальт-института.
На вопрос о том, чем отличается гештальт-подход от гештальт-терапии и гештальт-психологии, Константин Витальевич замечает, что для многих зрителей и слушателей и без того не всегда очевидны различия между психотерапией, психоанализом, психологией и психиатрией, поэтому разговор о расхождениях внутри одного метода — это уже довольно тонкая материя. Но если очертить границы крупными мазками, то гештальт-подход — это прежде всего некоторая философия. Не так давно на конгрессе заметных российских психотерапевтов и консультантов, представляющих разные направления, обсуждалось, что существует более 800 техник и небольших школ, но крупных признанных подходов не так много. Среди них назывались гипноз и суггестивное направление, динамическое направление, включая психоанализ, поведенческое направление и гештальт-подход. Подходом гештальт делает именно наличие философии, мировоззрения и целостного восприятия предмета, о котором идет речь.
В основании гештальт-подхода, как можно подробнее увидеть, например, в статье Розы Мэри Вулф «Исторические корни гештальт-подхода», лежит гештальт-психология как один из краеугольных камней. Речь идет о представлении, что человеческое восприятие выделяет фигуру как центральный фрагмент внимания и фон как основание, на котором строится восприятие. В гештальт-психологии также известно представление о прегнантности, о стремлении человеческого восприятия видеть целостные образы и завершать их, даже если они в действительности не завершены. Например, четыре точки, расставленные на равном расстоянии друг от друга, люди привычно воспринимают как квадрат. Есть и другие представления о целостности, о работе человеческой психики некими целыми фрагментами. Эти целые фрагменты, части еще больших целых, и называются гештальтами.
Среди оснований гештальт-подхода называются гештальт-психология, дзен, буддизм, восточная философия, некоторая парадоксальность восприятия и интервенций, обычная немецкая феноменология, французский экзистенциализм, теория поля, диалог. Все это и составляет основания гештальт-подхода. Сам гештальт-подход — это нечто общее, из чего вырастают разные специализации, в частности гештальт-психотерапии. Причем психотерапии существуют разные: есть клиническая гештальт-психотерапия для больных людей или тех, кого мы привычно считаем больными, хотя представления о заболеваниях тоже меняются динамически. Есть психотерапии психологического толка, о которых сейчас говорят в Европе, в Вене, и, например, в Общероссийской профессиональной психотерапевтической лиге. Это психологическая психотерапия, которая в нашем понимании ближе к консультированию и которой занимаются психологи.
Кроме того, из гештальт-подхода вырастает собственно консультирование. Из него же вырастает организационное развитие. Есть и социальные практики, социальный инжиниринг, основанные на представлении о том, как живет система. Общество тоже рассматривается как система, и его можно увидеть как один из гештальтов. Поэтому гештальт-подход — это основание, под которым лежат философии и исторические корни, а из этого основания растут разнообразные практические ветви.
Когда речь заходит о модели изменений, применяемой в гештальт-подходе, Константин Витальевич называет этот вопрос очень классическим для гештальта. Он вспоминает, как несколько лет ходил по разнообразным конференциям — клиническим, общепсихологическим, оргразвитиным, тренинговым — и разговаривал с коллегами о том, что они думают о теориях изменений. По его словам, значительная часть цитируемости по запросу «теория изменений» отсылает именно к гештальт-подходу, а точнее к парадоксальной теории изменений Арнольда Бейссера, изложенной этим выдающимся американским психологом и гештальт-практиком в начале 1970-х годов.
Бейссер написал очень короткую статью, которая так и называется — «Парадоксальная теория изменений». Парадокс в ней заключается в том, что обычно принято считать: если я хочу что-то изменить, мне необходимо очень сильно стараться. Бейссер же обратил внимание на обратную сторону этого явления. Стараться, конечно, нужно, но очень многим людям известно и по собственному опыту, и по опыту клиентов и пациентов, что люди стараются, а результата не достигают. Работая с тем, что в гештальте называется awareness, осознанностью, Бейссер, сам переживший тяжелейшую травму и долгое время бывший глубоко хронически больным человеком, занимался коррекцией самого себя и на этом опыте выработал свою теорию. Он заметил, что необходимо глубоко фокусироваться на всех нюансах собственного состояния, и сформулировал это очень просто: изменение происходит не тогда, когда человек изо всех сил стремится изменить свое состояние, а тогда, когда он глубоко принимает особенности своего нынешнего состояния.
Если задаться вопросом, почему это работает, то в гештальте считается, что в большинстве почти здоровых случаев, когда речь идет о почти здоровых людях, о пограничной области, о невротических расстройствах, которые сейчас, конечно, в клинику не обращаются, этот механизм является основным. Почему так происходит? Потому что в тот момент, когда люди стремятся измениться, они не опираются на реальность того, что есть. В основе парадоксальной теории изменений лежит представление о самоподдержке. Человек получает поддержку тогда, когда принимает самого себя, когда у него нарастает право быть. Для того чтобы это стало возможным, необходимо признать особенности своего состояния. И тогда более здоровым образом начинает работать так называемая организмическая саморегуляция.
При этом Константин Витальевич подчеркивает, что не стоит забывать и о волевых усилиях, о том, что направление, в котором человек движется, лежит в области когниций, сопровождается волевым ресурсом и призвано удовлетворять потребности человеческого организма. В практике парадоксальная теория изменений дополняется экспериментированием. Очень часто клиентов поддерживают в том, чтобы они пробовали маленькие элементы желаемого нового, признавая особенности своего нынешнего состояния. Так сегодня выглядит для него представление об изменениях в гештальт-подходе.
Говоря о сферах применения гештальт-подхода, Константин Витальевич замечает, что работа по пониманию и очерчиванию границ его применимости продолжается. Далее разговор переходит к тому, как вообще выглядит гештальт-терапия или гештальт-консультирование в кабинете. Он говорит, что в некоторых случаях использует нечто похожее на драматические техники, имея в виду индивидуальное консультирование или индивидуальную терапию. Но при этом подчеркивает: описывать психотерапевтический метод для человека, не знакомого с особенностями методологии, не слишком показательно. Недавно, например, вспоминали работу Харальда Штерна, известного психоаналитика, и Константин Витальевич совершенно искренне говорит, что на уровне конкретных действий он делал бы многое так же. Однако объяснительная модель, которую дает психоаналитик, может очень сильно отличаться от той объяснительной модели, которую дал бы он сам. На уровне исполняемых моторных актов работа может быть очень похожей.
Именно поэтому, по его словам, профаны, не профессионалы, часто делают вывод, что есть просто хороший специалист, а метод не так важен. Он считает это нонсенсом, потому что хорошим специалистом человека делает уверенность в том, что он делает, и конгруэнтность, соответствие его системы верований тому, как он живет и как он работает. Сам он живет и работает из гештальт-подхода, из гештальт-мировоззрения. Ему близко представление о том, что не он руководит жизнью клиента, а его роль достаточно скромна: помочь клиенту лучше узнавать и осознавать особенности своей жизни. Так, чтобы, как говорил один из уважаемых представителей другого направления, Пол Вацлавик, у клиента в результате терапии возникало больше выборов. Это, по его мнению, прекрасный результат.
Он не тащит клиента туда, где, как ему кажется, находится правильная жизнь. Он помогает клиенту, обычно в трудной борьбе с собственными дилеммами, потому что чаще всего речь идет именно о выборах, а изменяться трудно, найти свой собственный оптимальный путь. Вот так выглядит гештальт-терапия изнутри кабинета. Гештальтисты, по его словам, очень живые люди, могут шутить, и этого не надо бояться. Но если человек боится, то и со страхом можно вместе работать. Любое явление, которое приходит в кабинет гештальтиста, может получить внимание. Правильной схемы действий в гештальт-терапии и гештальт-консультировании нет, потому что внимание терапевта сегодня может управляться одними элементами проявлений клиента, а завтра другими, ведь терапевт тоже участник и соучастник этого действия, хотя и со специфической ролью.
Если же речь идет о гештальт-коучинге, то, как говорит Константин Витальевич, тогда и следует ждать коучинга, хотя основания остаются теми же. Не он будет принимать решения в жизни клиента, но, вероятно, существенно более энергично, чем в терапевтическом жанре, будет помогать и подводить к тому, чтобы человек трудился над принятием решений. Он даже иногда называл гештальт-коучинг «воля на аутсорсинге»: некоторая часть воли делегирована консультанту или коучу. Так он описывает индивидуальную работу.
Отдельно обсуждается применение гештальт-подхода в организационном развитии. Здесь Константин Витальевич говорит, что гештальт хорош тем, что позволяет видеть организмы как единую целостность на разных уровнях системы. Один человек — это система органов, система переживаний. Семья — это система нескольких человек. Организация — тоже система, живущая по своим законам. Клиенты в оргразвитии — это очень самостоятельные люди, которые не доверяют идее, что может прийти эксперт и научить, как правильно делать. В этом смысле он вспоминает слова Елены Васильевны Сидоренко о том, что «тренинг умер». Разумеется, речь не о полной гибели тренинга, а об уменьшении влияния наущающих, директивных подходов.
Все больше люди верят в гуманистические ценности. И как ни странно это может звучать в индустриальную эпоху, очень важно верить в то, что организм, в том числе организация, может развиваться по своим законам. Нужно только запустить механизмы, которые помогут этому организму вырулить туда, куда нужно и куда правильно в стремительно меняющемся мире. Именно поэтому внедрение изменений, сопровождение изменений, которые руководство хочет видеть в работе коллектива, а также трудности и порой неспособность сделать это легко, а во многих случаях и вообще неспособность, если собственник и заказчик честны, — это основные сферы применимости гештальт-подхода в оргразвитии. Гештальт здесь полезен потому, что позволяет поддерживать людей, уважать сопротивление, давать фокус внимания тому, что в организации обычно не получает внимания без появления гештальтиста.
На вопрос о том, почему гештальт-подход сегодня достаточно популярен и в России, и в мире, Константин Витальевич отвечает осторожно: «достаточно популярен» — это еще мягкое определение. Точной статистики нет, исследования различаются в зависимости от того, кто их проводит. Но гештальтисты — это, безусловно, одна из наиболее многочисленных армий психологически ориентированных консультантов и психотерапевтов в России. При этом это не самая пишущая армия. По его наблюдению, 5% психоаналитиков, которых немного, производят примерно 90% психотерапевтической литературы, и это заслуживает уважения. А 40–50% гештальтистов, которых очень много, пишут мало, потому что культура у них иная — практическая, деятельная.
Почему же гештальт так признается и воспринимается как эффективный? По мнению Константина Витальевича, это связано с его методологическими основаниями. Основной конструкт здесь — «здесь и сейчас», представление о том, что важное для клиента непременно проявится в настоящем моменте. Как говорят в гештальте, макропроцесс, то, как человек не удовлетворяется жизнью, проявляет себя в микропроцессах, в частности в процессе встречи в консультативном кабинете. Это позволяет переживать встречи весьма энергично и переживать изменения как таковые прямо в ходе сессии. Изменения, которые случаются здесь и сейчас, осознанности, которые приходят здесь и сейчас, — а инсайт это только один из видов осознанности, один из ее уровней, — все это люди ценят.
Люди ценят живую жизнь, когда она насыщена чувствами. Большое количество людей обесчувствованы, не знают чувств, не могут говорить о чувствах, не находятся с ними в контакте, алекситимичны. И от этого страдают. Потому что если человек не знает своих чувств, организм вытесняет переживания на уровень сомы, и тогда такого клиента или пациента можно встретить уже где-нибудь в кардиологическом отделении. В гештальте, по словам Константина Витальевича, сшивается чувственная ткань с тканью ментальной, с тканью когнитивной, с думанием. Чувства встречаются с мыслями, и вместе они идут навстречу потребностям клиента. Когда они встречаются, это очень приятная встреча трех старых друзей, может быть, давно не видевшихся у данного клиента. И тогда потребность может быть удовлетворена лучшим образом. Или же может быть принято решение, что эту потребность удовлетворять человек не станет.
Принцип «здесь и сейчас» определяющий в практике гештальтиста, потому что жизнь происходит именно здесь и сейчас. Гештальт — это очень живая практика консультирования и терапии, и, по мнению Константина Витальевича, популярность связана в том числе с этим. Кроме того, он ссылается на исследования, согласно которым отсроченные эффекты гештальт-терапии оказываются лучше по сравнению с другими методами. Есть доказательные исследования, показывающие, что если непосредственно после завершения терапии гештальт примерно одинаково эффективен по сравнению с динамическими и поведенческими подходами, то через полтора года результаты оказываются лучше. Объясняется это тем, что гештальт обучает клиента замечать процесс, фактически учит делать домашнюю работу.
Задача гештальтиста не в том, чтобы привязать клиента к себе и к своему кабинету. Задача в том, чтобы обучить клиента гигиене собственных потребностей. Когда клиент начинает лучше работать со своими процессами и потребностями, этот навык уносится домой, в живую жизнь за окна кабинета. И тогда терапевт может счастливо не встречать такого клиента, а клиент — счастливо сообщать о высокой эффективности терапии в гештальт-подходе.
В завершение Кирилл Шарков спрашивает о перспективах гештальт-подхода в ближайшее десятилетие в России и в мире. Константин Витальевич начинает отвечать, замечая, что, возможно, сейчас скажет нечто революционное, но на этом фрагмент обрывается.
