В аудитории шумно, люди переговариваются, кто-то переспрашивает, слышно ли, и шутит, что можно «по губам догадываться». Обсуждают вчерашний вечер: кто-то говорит, что танцевали до пяти, кто-то уточняет, что не все, и вообще при таком количестве народа уже трудно понять, кто был, кто не был, но людей точно было много. На этом фоне возникает другая «организационная» конкуренция: если вчера текстов для лекции будто бы не было, то сегодня их слишком много, и непонятно, какой выбирать. Выберешь один — как будто придется «уничтожить» другой. Предлагают аудитории поучаствовать: помочь какой-нибудь текст убрать, а какой-нибудь поддержать. Вчера, как тренерская команда, обсуждали, о чем читать лекцию сегодня, и звучит мысль, что это почти «последний шанс» сказать что-то важное, потому что завтра тема уже будет определена — про подведение итогов, завершение или незавершение, то, что само вытекает из процесса.
Кто-то из зала замечает, что вчера группа была поживее, и спрашивает, что осталось от вчерашнего разговора, может, продолжить. Из зала выстреливает предложение: поговорить про конкуренцию, причем отдельно про женскую. Тут же появляется реплика, что женщинам про женскую конкуренцию как будто «неприлично» говорить, а мужчинам — прилично, и вообще, когда женщины конкурируют, говорить про это вроде бы можно, но ответ не такой очевидный, и каждый по-своему прав. Ведущий возвращает разговор к тому, что тема действительно логично проявляется в группе: конкуренция идет постоянно, где-то явно, где-то неявно. На первой фазе люди могут сидеть и молчать, а молчание тоже может быть частью конкурентного процесса. Эту тему, как выясняется, кто-то хотел исключить, но группа предлагает оставить и развернуть: поговорить про явную и неявную конкуренцию, про то, как она устроена, и что именно в ней происходит.
Параллельно звучит попытка сдвинуть разговор к теме выбора: когда «не бьются», когда внешней борьбы нет, это ведь тоже конкуренция, только внутренняя — вроде «быть умным или красивым». На это сразу возражают: это не выбор, это мучение. А целостность — это когда я не выбираю, потому что считаю, что я и умная, и красивая, и мне уже все равно. Возникает вопрос, с чего начинать: с определений, с понимания, с «самого главного». Тут же шутят, что «главное в конце», но одновременно предлагают «начать с главного». Женскую конкуренцию откладывают «на десерт», потому что с мужской будто бы проще: мужчина устроен проще, он завоеватель, охранитель, и сложные внутренние конструкции — «женское дело».
В разговоре мелькает тема детско-родительской конкуренции. Кто-то иронизирует: мол, уже все ясно, «сирота я сирота», я и папу победил, и маму победил, «съел я их», и иди к маме скажи, что и ее съел. Но от этой шутки возвращаются к тому, что конкуренция — тема многослойная: важно различать, за что конкурируют, какими способами, как этому обучались или не обучались. И звучит наблюдение: слово «конкуренция» часто воспринимается как ругательное, будто это что-то плохое. Скажешь человеку «ты конкурируешь», а он отвечает: «Что вы, что вы, я не конкурирую, идите, берите, что вам надо». Это тоже способ — «способ номер один» — отказаться от конкуренции, уступить, сделать вид, что ее нет. Отличный способ, но не всегда помогает, потому что люди в конкуренции изобретательны: если один способ не работает, они находят другой.
Чтобы развернуть тему, предлагают начать совсем с начала — с биологической конкуренции. Она всем известна: животные конкурируют за выживание, ареал, территорию, ресурсы. Чем больше территория, тем больше ресурсов, и там довольно ясно, как это делается: кто-то бьется напрямую, доказывает. В качестве примера вспоминают брачные поединки: самцы бьются, самки стоят и наблюдают. Иногда самцы так увлекаются, что буквально «убиваются», бывает, что рогами сплелись — рога большие, сцепились, и стоят, и в какой-то момент кажется: «Лучше бы я сразу выбрала». Но логика отбора — выбрать сильнейшего, чтобы род продолжался. При этом замечают: если оба самые сильные «убились», то это тоже вариант, потому что придет третий — может, окажется более эффективным. А «самый умный» может сидеть в кустах и ждать: он, может, чахленький, но умный. Правда, тут же звучит оговорка: «умный» может быть не самым жизнеспособным, биологический материал должен обновляться.
Эта часть разговора цепляется за культурный образ: самки, то есть женщины, как будто «знают» про отбор. И тут вспоминают противопоставление условного «умного Николая, который поет песни» и «Тарзана». Кто-то спрашивает, нравится ли женщинам Тарзан, кто-то пытается съехать в сторону Николаева, начинается спор «смотря для чего». Тут же подчеркивают: идея «иметь двух мужей — этот для этого, этот для того» — это скорее мужской способ выбора, как будто мужчинам «можно несколько жен», а женщины чаще хотят одного. Реплика обрывается на полуслове, но общий смысл сохраняется: обсуждение конкуренции быстро съезжает в тему распределения ролей, желаний и норм.
Дальше разговор делает важный историко-биологический поворот: как млекопитающие «выиграли» конкуренцию у пресмыкающихся. В эпоху динозавров изменился климат, остались и те и другие, но млекопитающие тогда были маленькими, примерно «крысычки» около килограмма, и в итоге именно они заполнили пространство, а от пресмыкающихся остались змеи, крокодилы, ящерки. И здесь выделяют ключевую деталь: у пресмыкающихся нет игр, они не играют — ни крокодилы, ни черепахи. А млекопитающие играют, и игра — это тренировка. Они играют с папой, с мамой; у пресмыкающихся с «пошел играть» все жестче: кто пошел играть, тот уже больше не играет. У млекопитающих кошки, собаки прыгают, «напрыгивают», тренируются, и в этой игре появляется будущая сила и место в стае.
От игры переходят к иерархии. У животных есть иерархия, и задают вопрос: иерархия — это конкуренция за место, за ресурс или за признание? Ответ звучит так: смысл конкуренции в том, чтобы выстроить структуру. Чем лучше структура, тем больше шансов у стаи или стада выжить в конкуренции с другой стаей или даже другим видом. Поэтому нужна жесткая конкуренция и жесткая иерархия, чтобы было разделение труда: кто охраняет, кто добывает, кто выращивает детенышей. Вбрасывают шуточный вопрос: «А кто думает?» Вспоминают Отелло: «Отелло думал-думал и промахнулся», спорят, думал он или больше делал, а потом перестал делать, потому что уже не мог. На этом же материале мелькает мысль про «первичные рефлексы»: что-то в нас все равно пресмыкающееся, и это часто выигрывает. Потом разговор уходит в различение «умный» и «мудрый»: мудрый будто бы не думает, мудрый знает. Кто-то признается, что считает себя мудрым, но все равно думает — значит, еще «на стадии перехода от умного к мудрому», и «бегать еще надо». Это вставка «о своем», но она поддерживает общую тему: в конкуренции важны не только сила и структура, но и способы ориентироваться и действовать.
Возвращаясь к типам конкуренции, называют трофейную конкуренцию: конкуренцию за ресурс, биологически обусловленную. Мы «бьемся за ресурс», еду, территорию, средства для развития. Дальше переходят к развитию ребенка: сначала конкуренция предметная, на уровне действий. Ребенок соревнуется с папой и мамой — кто быстрее пробежит, кто лучше сделает. Если родители поддерживают, ребенок обучается конкурировать. Отдельно звучит сиблинговая конкуренция между братьями и сестрами, но первые, с кем ребенок сравнивается и соревнуется, — это родители, они главный объект. У девочек это может проявляться в том, как одеваться или как готовить: кто лучше испечет пирожок.
В качестве личного примера рассказывают историю про племянницу. Ей было около пяти лет, она делала салат и нарезала крупными кусками. Мама решила «помочь» и сказала: «Что ж ты такими кусками?» Девочка обиделась и с тех пор перестала готовить. Потом взрослые удивлялись: младшая что-то делает, а эта совсем ничего не делает. Но причина понятна: она хотела поконкурировать «как мама», а конкуренция была зарублена сразу. Одно легкое движение — и ребенок получает поражение, отказывается, прекращает. Поддержишь дочку — она потом растет, становится сильнее, и довольно быстро наступает период, когда ребенок в чем-то становится сильнее родителя. Это нормальный этап, но он требует выдерживать конкуренцию так, чтобы развитие не обрывалось.
Тему женской конкуренции связывают с возрастом 4–5 лет, когда объектом внимания для девочки становится папа. Девочка ходит, привлекает внимание, выглядит «соблазнительной» в детском смысле: хочет, чтобы папа замечал. Маме это может быть неприятно, потому что мама много делает, но для девочки важно именно папино внимание. Те, у кого есть маленькие девочки, видели это: они нарочито «умиляются», что-то делают, как будто демонстрируют себя. И здесь важна позиция папы: чтобы он показывал, что мама важный объект. Похожая динамика возникает и в подростковом возрасте, когда конкуренция идет уже за привлекательность «как у женщины». Для мамы ситуация сложная: она видит, что девочка растет и может вытеснять. Если у родителей есть напряжение, папа иногда начинает говорить дочери: «Ты лучшая, красивее, чем мама», и это становится сильным ударом по маминой женственности и дает дочери возможность «выиграть» конкуренцию с помощью папы.
Эту линию связывают с тем, что часто описывают как комплекс Электры: «нужно что-нибудь делать с мамой, чтобы заиметь папу», и уже не так важно зачем, потому что папа — ближайший и доступный объект. Но как раз важно понимать, зачем, и семье важно это понимать для семейной жизни. В терапии это тоже проявляется: маленькая девочка, которая кажется «соблазнительной», на самом деле реализует первое проявление сексуальности — не в смысле взрослого секса, а в смысле пола и принадлежности к полу, потребности быть замеченной как девочка, привлекательная, получать любовь и тепло. Это необходимость и потребность. Взрослые часто приписывают этому взрослый смысл и стыдят: «Как тебе не стыдно, ранний разврат», «что это ты без трусов бегаешь». Так происходит первое прерывание сексуальности как части личности: ребенку сообщают, что «нельзя» хотеть любви и тепла и так привлекать внимание. Эти прерывания потом проявляются в терапии через конкуренцию, приближение и близость, и это становится особенно сложным именно там, где женщине в дальнейшем приходится конкурировать, в том числе через собственную привлекательность.
В какой-то момент разговор перескакивает на другой тип стратегии: человек может бесконечно «поднакопить сил», нарастить комфорт и безопасность, чтобы потом наконец выйти и «что-нибудь показать». Но этот процесс может стать бесконечной эскалацией: уже вроде накопила, а интенсив закончился, будет следующий, и в следующем году «я приеду — они тоже подготовились», значит, надо наращивать снова и снова. Тогда вопрос — для чего это, и что я от этого получаю. При этом все понимают головой: конкуренция — необходимый процесс для развития. Без конкуренции не развивается ни человек, ни сообщество, ни стая. Но на практике она сталкивается с большими трудностями. Кому-то легко конкурировать, кому-то нет.
Дальше возвращаются к подростковому этапу и говорят, что после предметной конкуренции появляется конкуренция смыслов — «философская» конкуренция. Человек растет, становится сильнее папы и мамы, но все равно что-то не то, и тогда конкурируют идеями, мнениями, стилем, музыкой. Музыка периодически меняется не потому, что лучше или хуже, а потому, что должна прийти на смену. И это повторяется: вчера ругали рэп, а потом рэперы своему ребенку говорят, что «ты своим Вивальди замучил». Мода тоже меняется кругами: кто короче, кто ниже, когда-то «вообще голые ходили», и сейчас ходят. Если все ходят голые, конкурентным действием становится другое — что-то нарисовать на себе, наколоть, навесить «бусики в некоторых местах». Способы конкуренции постоянно смещаются, потому что потребность выделиться остается.
Затем формулируют важную связку: без конкуренции развития нет, а развитие без риска невозможно. Риск конкуренции в том, что можно проиграть. Самое страшное — проиграть, лишиться ресурса, и еще сильнее — проиграть «при всех», испытать стыд. Под этим часто лежит ощущение, что тебя уничтожат. Если вспомнить биологические основы, страх проиграть — это страх быть убитым или изгнанным. А изгнание из стаи равносильно гибели: ресурсов не хватит. Поэтому даже когда разумом человек понимает, что «проиграл и что», что ресурс можно найти где-то еще, внутри это переживается как угроза уничтожения. Но потребность выделиться и претендовать на ресурс все равно есть, и если в прямой конкуренции страшно, люди начинают искать косвенные способы.
Приводят пример из быта: худенький мальчик ходит вокруг телевизора, смотрит на культуристов, на «мышцы», и как будто решает: «Мышцы, мышцы… буду умным». То есть если нельзя конкурировать силой, начну конкурировать умом — лишь бы было за счет чего выделиться. Вопрос «за что конкурируют» расширяют: за ресурс, за продолжение рода. А зачем продолжение рода? Звучат варианты: за признание, за бессмертие, за удовольствие, за статус, за место. И появляется мысль, что удовольствие «я лучше другого» — тоже сильный мотив, но опасный: проигравший может отомстить, особенно если признание не было получено явно, не было «легализовано». Если человек пытается любым способом получить признание и власть, он может начать «красть признание»: обманом, манипуляциями, подтасовками. Но украденное признание невозможно по-настоящему получить, потому что сам человек понимает, что это не его, и гордиться этим нельзя.
В качестве жесткого примера рассказывают историю из Франции: подростковый чемпионат Франции по теннису, финал, один игрок 15 лет умирает. Врачи находят в крови большое количество снотворного; у подростка была аллергическая реакция, и он скончался. Расследование показало, что снотворное подсыпал отец соперника — чтобы другие были вялыми, а его сын выигрывал и продвигался. Сын дошел до финала и вроде бы выиграл, но что он выиграл на самом деле? Папа — в тюрьме, сын, как предполагают, ушел из тенниса и больше не появляется. Это «подарок», который нельзя присвоить: победа есть, а признания нет, и внутри остается разрушение.
Дальше вспоминают американскую формулу, что «победить — не самое главное, победить — это единственное». На этом фоне приводят спортивный эпизод из хоккея на Олимпиаде: вратарь, когда выходит один на один, сдвигает ворота, и шайбу забивают, а потом говорят: «Нифига, ворота были сдвинуты». Победа получена, но что теперь делать — бороться за справедливость или учитывать это как часть игры и тоже в этом конкурировать? Продолжают иронию: можно вообще ворота уехать, или вратарь возьмет ворота и побежит — догоните, попробуйте забейте. Плохой это способ или хороший — вопрос отдельный, но подобные виды конкуренции не исчезают, их нельзя «убрать», они все равно найдут форму, прямую или косвенную.
Здесь снова возвращаются к вопросу статуса. Иногда кажется, что статус сам по себе дает выигрыш: назвался кем-то, занял место — и у тебя признание «один раз и навсегда». В некоторых системах это частично работает, например, в офисной иерархии: стал боссом — пока исполняешь роль, у тебя есть признание как у руководителя. Но в личной и профессиональной жизни статус часто превращается в покупку «веса», и тогда появляется запрет на ошибку: я не имею права сделать что-то не так, признать, что где-то ошибся, «лоханулся». Тогда приходится все время набирать этот вес, подтверждать статус снова и снова.
Важной оказывается идея смещения: человек хочет получить признание как терапевт, а конкурирует «по-мужски» или «по-женски», то есть подменяет поле конкуренции. Как терапевту конкурировать страшнее, а как женщине вроде бы проще: можно выйти и конкурировать внешностью, одеждой, волосами, очками. Вспоминают групповую сцену: кто-то один начинает крутить ногой, приходит другой — и уже все крутят ногами, и тут один решает выделиться иначе: все крутят, а я остановился и стою. Тоже конкуренция, только на другом уровне. И тогда важно понимать, что именно я получаю: я конкурирую по-женски, потому что так безопаснее, или по времени, или профессионально. Это разные вещи, и подмена может давать иллюзию победы, но не приносить признания там, где оно действительно нужно.
В финале признают, что конкуренция идей сама по себе похожа на конкуренцию: смыслы путаются, темы сбиваются, какие-то идеи «заубиваются» по дороге. Но сама энергия разговора показывает, почему эта тема так живая: конкуренция в группе происходит постоянно, прямо и косвенно, в биологии, в семье, в подростковой культуре, в спорте, в профессии. И если ее объявлять чем-то «плохим» и делать вид, что ее нет, она все равно найдет способ проявиться. На этом и заканчивают: спасибо, сравнения были удачные, получилось энергично.
