Здравствуйте, уважаемые коллеги. Меня зовут Стрелкина Николаевна. Я ведущий тренер Московского гештальт-института, врач по первому образованию. В свое время мне пришлось много работать с зависимыми и созависимыми людьми. У меня есть и личный жизненный опыт, связанный с этой темой. Так сложилось, что я получила много поддержки от организации, которая тогда называлась «Психологическая картина», там работала Анна Георгиевна, и меня поддерживали в том, что у меня хорошо получается работать с зависимыми и созависимыми. Поэтому, когда мне предложили прочесть лекцию, я выбрала тему, связанную с зависимостями и созависимостями, потому что она очень часто встречается у людей, у добрых людей.
Больше всего мне, наверное, нравится определение любви Эриха Фромма, который говорит, что любовь — это единение с кем-то или с чем-то вне меня при условии сохранения собственной отдельности, определенности, цельности. Казалось бы, простое определение, но на самом деле вот это самое — отдельность, определенность, цельность — и есть, пожалуй, главное, что мешает нам вступать в отношения в мире любви. Потому что как найти эту целостность, как обнаружить свою определенность, не очень понятно.
Наверное, стоит начать с того, что человечество как вид эволюцией было выброшено из единения с природой. Жили мы, как все животные, ничего особенно не осознавали, жили в настоящем моменте и были вполне счастливы. Но эволюции было угодно, чтобы у нас появился разум, и мы стали осознавать то, что, может быть, лучше было бы и не осознавать. Например, мы осознаем, что мы одиноки. Осознаем, что мы не исключительные, а иногда даже бессмысленные. Нам приходится осознавать, что наше рождение случайно и смерть наша случайна. И вообще мы осознаем, что мы животные среди других животных. Все эти осознавания делают человека по сравнению с животными очень неприкаянным. Как будто у животных есть дом, где они спокойны, сыты и живут своей инстинктивной жизнью. А нам этого стало мало, и мы как будто изгнаны из этого дома. Мы вынуждены искать уже не животные, а человеческие способы единения с жизнью. И вот в этих поисках человек, пожалуй, и развивается.
Но способы единения бывают разные. Они тоже человеческие, но не все ведут к подлинному удовлетворению. Например, единение за счет растворения. Это когда мы, чтобы почувствовать свое единение с миром и с жизнью, растворяемся в другом человеке, в какой-то очень ценной идее, в государстве, в группе людей, в Боге. Мы растворяемся — и единение как будто получаем. Только это не избавляет нас от страха и тревоги, потому что, растворяясь, мы теряем ту самую отдельность, определенность, целостность. Мы становимся частью чего-то большого и теряем себя.
Есть и другой способ — обладать, присваивать, властвовать. Это попытка сделать других частью себя, сделать группу людей частью себя, государство сделать частью себя. Можно сделать частью себя большое количество денег, институтов, дел, чего угодно. И тоже приходит некоторое чувство единения, но счастья не возникает, потому что это не избавляет нас от осознавания, что все это отдельное, все это можно потерять. И когда мы властвуем над чем-то, свою отдельность мы тоже теряем, потому что это уже не я отдельный, а я вместе с этим.
Единственное, что действительно помогает нам обрести наш специфически человеческий дом в этом мире, — это любовь. Но любовь, если она зрелая. А что такое зрелая любовь — это уже отдельный разговор. Ведь незрелой любовью мы называем очень много разных феноменов, явлений, переживаний, комплексов, ощущений. И, видимо, имеем на это право, в конце концов. Мы люди такие, какие мы есть. Но поговорить об этом все равно интересно. Чем же все-таки отличается зрелая любовь от любви, окрашенной зависимостью, созависимостью, симбиозом, выгодой, страхом?
Я думала о том, что тот же Шекспир, когда писал о Ромео и Джульетте, я не знаю, что именно он хотел написать. Собирался ли он писать о любви? Считается, что это произведение о любви. А на мой взгляд, это произведение о вражде, о вражде двух кланов. А Ромео и Джульетта — просто иллюстрация того, чем эта вражда оборачивается. Почему мне не кажется, что отношения Ромео и Джульетты — это любовь? Потому что, наверное, в этих отношениях точно не присутствуют те компоненты любви, которые делают ее зрелой.
Тот же Эрих Фромм, и с ним невозможно не согласиться, говорит о том, что в отношениях любви обязательно присутствует забота, обязательно присутствует ответственность, обязательно присутствует уважение и обязательно присутствует знание другого. А если вспомнить это произведение, там вся трагедия развернулась в течение месяца или даже меньше. С момента, когда вспыхнула любовь, и до конца. И там точно не было этих компонентов, на основании которых можно было бы судить, что эти люди любят друг друга. Они просто не могли успеть. То, что была влюбленность, страсть, очарование, непреодолимая тяга друг к другу, — это было. Но можно ли это уже считать любовью — вопрос.
Еще мне кажется важным, что в отношения зрелой любви могут вступать только личности, которые достигли хотя бы относительной психологической зрелости. Фромм очень красиво написал, что «рождение любви — это не что иное, как рождение себя». Мы, наверное, рождаемся окончательно не до любви, а благодаря любви. Хотя трагедия в том, что у большинства людей любовь случается раньше, чем зрелость. И тогда возникает естественный вопрос: что же получается с этой ранней любовью, если до зрелой любви еще далеко? К счастью, не все мы достигаем психологической зрелости в одном и том же возрасте. У кого-то это случается позже, у кого-то раньше.
И еще одна важная вещь. Мне кажется, что достижение зрелости — это что-то очень случайное. Это то, что с нами случается, если нам повезет. Повезет удачно родиться, быть поддержанными родительскими фигурами, развиваться так, чтобы родительские фигуры этому не препятствовали. И тогда случается какая-то зрелость. Кроме того, мы можем достигать зрелости благодаря психотерапии. Если обнаруживаем, что с нами происходит что-то непонятное, мы можем восполнять какие-то дефицитарные участки своей личности с помощью психотерапии. А можем пытаться восполнять их с помощью другого, близкого, любимого человека. И тогда очень велика опасность оказаться в отношениях зависимости и созависимости.
Мне кажется важным сказать и о том, что различают много видов любви. И почему мне хочется сейчас об этом говорить? Потому что оказывается, что ни один из видов любви не может быть проигнорирован, если мы хотим вступать в зрелые любовные отношения во взрослом возрасте. Поэтому придется немного о них сказать.
Например, существует братская любовь. Это любовь, которая распространяется на людей, равных мне, приблизительно одного поколения, с похожими человеческими чертами. Но в данном случае я говорю о братской любви в более широком смысле. Это способность любить других людей в принципе. Это способность осознавать свое единство с человеческим родом. Это способность любить человеческий род и себя как представителя этого человеческого рода. Мне кажется, в профессии психотерапевта это одно из важнейших условий: любишь ли ты людей вообще, любишь ли ты людей как таковых.
Дальше есть материнская любовь. И здесь важно, что у нее, по сути, два аспекта. Один аспект — это обеспечение жизненной безопасности, тепла, заботы и так далее. А второй аспект — это радость жизни. И вот мама может это дать, а может не дать. Зависит это от того, умеет ли мама радоваться жизни. Интересно, что и на маленьких детях, и даже на взрослых иногда бывает видно по внешнему виду, был ли добавлен этот второй аспект при выращивании ребенка. Потому что мама, если она достаточно здорова, если ее собственные человеческие тревоги успокоены, если она сама в безопасности и в удовольствии, тогда она может отдаться своей инстинктивной деятельности заботы. И она может транслировать ребенку: хорошо, что ты родился, хорошо вообще жить, хорошо быть мальчиком, хорошо быть девочкой, хорошо появиться на этот свет, жить удивительно, прекрасно, любопытно, и как здорово, что мы познакомились.
Такая мама дает тот аспект материнской любви, из которого, на мой взгляд, потом у ребенка формируется та самая братская любовь, о которой я говорила вначале. Когда люди хороши, жизнь хороша, мама счастлива — и всем хорошо. Это компонент, который у нас может появиться, если он нам дан.
Если же мама не обеспечивает витальную безопасность, то человек, который потом вырастает, будет дефицитарен в этом. Он будет бессознательно связывать свою безопасность с другим человеком. Кто-то другой должен будет обеспечить ему безопасность. И тогда этот другой оказывается человеком, от которого он будет зависеть. Если же противоположным образом не дан второй аспект, если мир переживается как страшное место, люди — как злые, жить — как страшно, если ребенку транслируется что-то вроде: «зачем ты родился», «какой ты тяжелый», «не знаю, как тебя растить», — тогда у человека возникает дефицит и в этой любви тоже. И никуда его не денешь. Где-то ему нужно будет искать удовлетворение своей потребности в удовольствии, в радости, в теплом отношении к миру. Ему нужен будет кто-то, кто будет это обеспечивать, добавлять, быть донором жизни.
Кроме того, материнская любовь трагична по самой своей природе. Потому что правильная материнская любовь — это любовь, которая присутствует рядом с ребенком, пока он мал, и при этом выдерживает его рост. А любить растущего ребенка той самой архаической, инстинктивной материнской любовью очень сложно. Растущего ребенка легче любить уже отцовской любовью. Отцовская любовь относится скорее к психологически человеческой зоне. Что любят папы? Когда ребенок начинает говорить, ходить, когда он становится каким-то. И папа поддерживает развитие, обучение, действия, решения. Когда ребенок подрастает и начинает формировать собственную идентичность, начинает появляться его «я», одной инстинктивной любви уже мало. Безусловность начинает исчезать, и возникает вопрос: как продолжать любить?
Хорошая мама ухитряется любить ребенка даже тогда, когда он растет в самом неприятном для нее возрасте, когда он спорит, противоречит, отдаляется. И дело не только в том, что материнская любовь скорее инстинктивна и потому маме трудно. Дело еще и в том, что мамы разные, и жизни у мам разные. Мама может воспринимать свое дитя как нарциссическое расширение себя. И тогда ей очень важно, чтобы ребенок развивался именно так, как нужно ей, чтобы она могла им гордиться. Тогда любить сложно, потому что ребенок все равно развивается так, как у него получается, и противоречие нарастает. Кроме того, мама может быть очень голодной женщиной, а маленький, нуждающийся в ней ребенок — идеальный объект для размещения ее собственных потребностей. Но подрастающий ребенок опять-таки начинает сопротивляться.
И тем не менее, если человеку повезло и мама как-то справляется с этими неприятными для нее ситуациями роста ребенка, он получает первый опыт не только заботы, защиты и привязанности, но и первый опыт отделения. Когда можно отойти, сделать что-то иначе и вернуться — и быть принятым. После совершенного ребенком произвола он возвращается и опять принят, а не встречает только упреки: почему не так, почему не то. И дальше трагедия родительской роли становится еще больше. Когда ребенок совсем вырастает, формируется, отделяется, зрелая материнская любовь — это когда мама в общем способствует росту ребенка и способствует его отделению от себя. И продолжает любить своего ребенка даже тогда, когда он уже стал отцом или матерью своих детей, когда у него появилась своя семья. И при этом умеет в своем желании поучаствовать в жизни этой семьи не разрушать ее, не говорить: «ты неблагодарный», «ты меня не слушаешь», «ты ушел в другую жизнь».
Мамы, у которых это получается, — поистине зрелые женщины. Те, кому это не удается, сколько бы они ни рассказывали, что их материнская любовь настолько сильна, что они ничего с этим поделать не могут, — это неправда. Это про власть, это про зависть, это про то, что мама, вероятно, сама не является зрелой личностью. А еще, может быть, про то, что, когда исчезает потребность в ком-то, кто нуждается в ее инстинктивной любви, она не находит опоры в братстве, вообще в любви к людям, к человечеству. Ей нечем заняться, потому что она не любит людей вообще.
Материнская любовь, конечно, основополагающее явление в нашей жизни. Благодаря этой роли мы правда можем научиться любить или не научиться. И здесь важно не упустить главное: любовь — это не то, во что просто влюбляются. Влюбиться может каждый. Любовь — это то, что случается в том случае, если мы набираемся любопытства и вкладываем усилия в то, чтобы делать свою личность зрелой.
И еще важно, что материнская любовь тоже не ограничивается одним объектом. Если мама способна любить одного ребенка, она способна любить всех своих детей. И она способна любить детей вообще, тех, кто нуждается. То есть эта любовь не исключительная, не персонализированная. Это «мать — дитя» как метафора: тот, кто способен оказать помощь, и тот, кто в ней нуждается.
В отличие от этого эротическая любовь устроена иначе. Это тоже любовь к другому, но уже избирательная. Это выделение одного-единственного человека, с которым ты можешь реализовывать свои потребности, делить с ним жизнь и одновременно сохранять свою отдельность и целостность. Но эротическая любовь — это что-то самое непостоянное, иллюзорное, сомнительное и ускользающее. Потому что если в основу эротической любви большинство добрых людей кладет сексуальное влечение, а сексуальное влечение — это энергия, которая легко воспламеняется с помощью любой другой сильной эмоции, то, если все основано только на нем и не включаются остальные составляющие любви, такая эротическая любовь очень быстро проходит.
И это, как правило, зависимые или созависимые отношения. По-разному бывает, как они строятся. Но, например, оба партнера, а особенно тот, чьей главной ценностью оказывается собственная красота, попадает в некоторую зависимость от собственной внешности. Если человек воспринимает себя так: «я красивая, поэтому меня любят», то основные усилия направляются не на развитие личности и не на развитие отношений, а на поддержание сексуальной привлекательности. А это, как вы понимаете, не может быть вечным. И даже если сексуальная привлекательность не утрачена, она может ослабевать просто потому, что становится привычной. Это уже было, это уже знакомо.
При такой эротической любви, когда люди увлекаются друг другом и между ними вспыхивает что-то невообразимое, у них появляется иллюзия, что они слились. Но это не настоящее сближение. Сексуальная близость — это еще не знакомство. Это иллюзия близости, влюбленность, влияние, близость исключительно на физиологическом уровне. Потому что для того, чтобы понять, случится настоящая близость или нет, нужно познакомиться. А это один из важнейших компонентов любви — знание друг друга. Люди знакомятся долго. И на самом деле, когда пара начинает жить вместе, если им удается не разбежаться после того, как накал эротических страстей упал, тогда у них появляется шанс действительно встретиться и познакомиться получше. Может быть, найти какую-то привлекательность друг в друге. Может быть, даже обнаружить уважение друг к другу. Вот это уже выход в отношения, это уже попытка делать любовь.
А до этого они ведь по-настоящему не знакомы. Они знают имя, знают, что это мужчина и женщина, но еще не знают, какие они. Не знают, какая она хозяйка, какой он — защитник, добытчик или, наоборот, ничего не делает. Они пока даже не знают, смогут ли вообще выдерживать друг друга дальше. Они совершенно не представляют, как сложатся их отношения, когда в семье появится ребенок. Какая она мать, какой он отец, как они будут устраивать свои отношения в присутствии этого третьего. Они не знают, как будут жить, если у них не будет денег. Они не могут познакомиться заранее в этой будущей жизни. И если они до нее дожили, то это, наверное, уже что-то значит.
На самом деле все это движение — знакомство, обнаружение себя в новой точке жизни — и есть прогресс. Прогресс в развитии личности. А регрессом в такой ситуации мы называем обратный процесс: бурное сексуальное течение, разочарование, поиск нового партнера. Сошлись, чуть-чуть пожили, что-то не так — расстались, снова поиск нового партнера. Ребенок появляется, а детской любви не остается, и все опять рушится. То самое, что должно было бы обеспечивать развитие, оказывается невыносимой нагрузкой. Особенно это касается мужчины. Потому что прогрессировать вместе с ребенком, изменяя функции своей любви, — это труд. Это труд личности. Гораздо легче просто воспроизводить одно и то же.
Я понимаю, что говорю вещь не очень приятную, но получается так: люди, у которых дети один за другим, часто застревают в социально-экономическом развитии и воспроизводят одно и то же. И это правда. Ладно. Еще одна любовь, без которой зрелая любовь невозможна, — это любовь к себе. Это тоже очень спорная тема, потому что в общей морали любить себя часто считается чем-то не очень хорошим. Например, «любить себя» — значит эгоист, а эгоист — человек нехороший. Хотя, с другой стороны, есть выражение: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». И вот как это интересно: любить ближнего, не умея любить себя, невозможно.
Мне кажется, эта любовь к себе произрастает из того, что может дать братская любовь. Если я люблю человечество и чувствую себя принадлежащим людям, то я не могу не любить себя, признавая себя частью человечества, таким же человеком, как и остальные. Если это присутствует, это откликается и в отношении к себе. Сейчас очень много людей, которые занимаются психологией, и они все время говорят: пойми себя, прими себя, обнаружь себя, признай себя. И это правда очень ценная вещь. Потому что, по сути, нельзя любить другого, не любя себя.
Давайте возьмем две вещи: эгоизм и альтруизм. Казалось бы, эгоист — это человек, который чрезмерно любит себя. Но на самом деле обнаруживается следующее: он не просто не любит себя, он совсем не любит себя. Это означает, что ему не удается обеспечить себе надежное уважение, внимание и нежность к собственной сущности. Он все время чувствует себя обделенным, нелюбимым, ничем не награжденным. И его попытка урвать что-то у других, забрать, позаботиться о себе таким активным, напористым способом — это всего лишь попытка заглушить ту пустоту, которая есть у него внутри.
Теперь берем человека-альтруиста, который очень любит других и ради них готов забыть о себе. Здесь тоже очень интересная вещь. На поверку получается, что этот человек не просто не любит себя, он еще и гордится этим. Альтруист как будто возносит свое невнимание к себе: вот, смотрите, насколько я хороший человек. Спрашивается, зачем ему зарабатывать такую хорошесть? Затем же, что внутри он чувствует себя плохим, ненавидимым. Он себя не любит, не принимает. И тогда, помогая всем людям вокруг, он надеется получить ту любовь, которую не в состоянии дать себе сам.
Но на самом деле вместо того, чтобы что-то создать, ту же любовь, он создает у окружающих чувство вины, чувство стыда и, как следствие, агрессию к этому прекрасному, любящему всех человеку. И естественно, у этого очень любвеобильного человека очень много враждебности к миру. Потому что он никогда не может получить то, на что рассчитывает благодаря своей любви. И получается, что и эгоист, и альтруист — это, в сущности, одно и то же. Просто в силу культуры это по-разному оформлено. Но в обоих случаях это недостаток любви.
Получается, что зрелая личность в состоянии любить себя, в состоянии любить других людей и вообще чувствовать общность с другими. И тут сразу возникает противоречие. Человек, который может любить другого, не нуждается в нем. Не испытывает нужды в нем. Это уже совершенно другая вещь. И тогда другой человек — это тот, с которым интересно, удобно, приятно и не обременительно. Если мы сюда добавляем эротическую любовь, то это еще и человек, с которым возникает возбуждение вследствие всех этих вещей. И внешне приятен, и не обременителен, и сам стоит на своих ногах, его не надо нянчить, спасать, удерживать, поддерживать. Он понимает человеческие слова. Можно найти в нем привлекательность. Это человек важен, но не нужен. Это, пожалуй, самое важное.
Если этот человек уйдет, если его любовь ко мне исчезнет, если он уйдет в другое место, я не исчезну, я не пропаду. Да, мне, наверное, будет больно, мне будет его не хватать, если моя любовь к нему не прошла. Но я не разрушусь. Я останусь. Я по-прежнему буду знать, кто я, какой я национальности, что я люблю, чего не люблю, как я устраиваю свои контакты с миром. То есть моя идентичность не пострадает. Во всех остальных случаях иногда бывает так, что идентичность страдает настолько, что человек погибает. Такое тоже бывает. Когда человек не справляется с этим переживанием, это заканчивается самоубийством, сумасшествием или каким-то совершенно неадекватным поведением.
И тогда любовь между этими двумя людьми неверна. Можно себе представить, что встречаются два человека, один — практически зрелый, мы уже договорились, что идеально зрелых не бывает, но все же более-менее идентичный, с ясным пониманием собственных желаний, социальной цели, каких-то ценностей. А второй в значительной мере дефицитарен, то есть у него что-то сильно недостроено. Понятно, что эти отношения моментально начнут строиться по типу донора и реципиента. Тот, кто донор, будет дополнять те пустоты и потребности в личности, которые есть у второго. И через какое-то время этот донор начнет чувствовать себя некомфортно. Дальше он каким-то образом будет пытаться уйти, отодвинуться, уменьшить степень проникновения другого в себя, уменьшить его оккупацию.
Для второго это страшно. Настолько страшно, насколько он дефицитарен. Если дефицит небольшой, не так страшно. Если в этом человеке для него все, тогда это катастрофа. Что начинает делать такой человек? Наращивать приближение, удерживать, выковыривать, манипулировать, привлекать и так далее. И дальше, скорее всего, отношения пойдут по одному из нескольких вариантов. Либо донор уйдет. Не все выдерживают быть донорами. Либо донор, если у него много устойчивости, попытается быть рядом, отстаивать свои границы, в какой-то мере удовлетворять потребности другого, но одновременно не сливаться с ним. И за счет этого мудрого присутствия второй может немного подрасти.
Но нужно отдавать себе отчет: как только вы попали в ситуацию донора, очень легко оказаться в третьей позиции — в позиции обслуживающего лица. Когда ты уже полностью даешь то, что нужно другому, при этом не спрашивая, почему же он сам не делает то же самое, почему это должен делать ты, и так далее, но продолжаешь обслуживать. И тогда ты постепенно становишься созависимым, и постепенно разрушается твое Я. Вот это самое страшное последствие для созависимого. Потому что ты отказываешься от своих потребностей, от своего видения ситуации, от своих преимуществ, от выбора, от всего, потому что любимый от этого страдает. Ты сворачиваешь свои потребности, полностью подстраиваешься под потребности другого и фактически исчезаешь.
Так случается, когда доноры, несмотря на то что им очень сложно, по какой-то причине эти отношения не разрывают. Например, деньги и нежелание выглядеть плохо со стороны. Или манипуляция с другой стороны. Или чувство долга. Или дети. Или мораль. Это очень мощная вещь: представление о том, что уйти — плохо, что надо сидеть и терпеть, что так правильно. Хотя в тех ситуациях, когда, например, правда важны деньги, человек может быть в таких отношениях как независимым, так и зависимым. Смотря как он делает выбор оставаться в отношениях из-за денег. Если это честная сделка — я тебе это, а ты мне то, — это не созависимость, это сделка, контракт. А вот если все это не осознается, если есть деньги, есть стремление остаться, есть ощущение «я не могу уйти, потому что я сама не могу, я ничего не могу», — это уже классическое созависимое устройство.
И я сейчас вовсе не говорю это с осуждением. Просто личность находится на том уровне развития, которого смогла достичь: с помощью родителей и того, что потом добавила сама. Это тот уровень, который ей удалось построить. Если вспоминать нашу родную, бессмертную, классическую схему, отображающую конфликт, и говорить о жизни человека как о движении по этой фигуре, то, наверное, можно перенести сюда те же закономерности, о которых говорит Фрейд. В каком смысле? Если наше психологическое развитие каким-то образом оборвалось или сильно исказилось на самой первой части этой кривой, которая отображает зону безопасности, то наша личность будет очень нуждающейся. Наша нужда в другом человеке будет просто катастрофической.
Такой человек вырастает, становится взрослым, но его потребность в другом такова, что практически другой не в состоянии ее обеспечить. На самом деле это потребность в другом человеке как в матери, почти как во второй матери. Другой должен обеспечить полную безопасность, надежность, любовь, способность догадываться о том, чего хочет первый, и всегда удовлетворять все его потребности. Если же психологическое развитие нарушилось немного позже, например на уровне интроектирования, то есть когда интроекты уже поступили из внешнего мира в достаточном количестве, а вот единичные акты их переработки, которые происходят в возрасте от полутора до трех лет, а потом в подростковом возрасте, еще не случились, то наша личность тоже будет нуждаться в том, чтобы другой, который рядом, продолжал давать полезные интроекты, которые мы могли бы использовать. То есть говорил, что делать, как делать, почему это стоит делать, направлял нашу жизнь.
По-хорошему, когда развивается ребенок, если удачно отзвучала безопасность, что это значит? Если до полутора лет он жил в безопасности, и даже когда начал потихоньку отходить от мамы, он мог возвращаться, и его безопасность не страдала, его не наказывали, не ругали и так далее, то такой человек потом обеспечивает себе безопасность сам, если говорить совсем просто. Он знает, как за это прощаться, как это восстанавливать. Мало того, он хорошо знает, что такое небезопасность, как нечто отличное от ситуации безопасности. А ребенок, который с самого начала жил в ситуации небезопасности, рядом с матерью, не способной ее обеспечить, даже не имеет понятия о ситуации безопасности. Просто потому, что у него никогда не было такого ощущения. Он не понимает, что такое опасность, потому что никогда не было безопасности, с которой можно было бы это сравнить. У него нет дифференциации. Это уже крайне тяжелые случаи, и они часто заканчиваются психозами, потому что все время было полное смешение.
Но если безопасности было мало, тогда в нашем развитии наступает зона формирования привязанности. Мы начинаем как бы выбирать объект привязанности. Но этот выбор оказывается уже не свободным, потому что мы выбираем объект привязанности, который обеспечит нам ту безопасность, которую никогда не могли обеспечить раньше. И мы оказываемся с объектом привязанности в такой смертельной связи, что полностью теряем свободу. У Данилы Хломова есть очень хорошая метафора: если ты сцепился губами с пищей, тебе нужно какое-то время удерживать ее, чтобы она была твоей. Но для того, чтобы ты мог ее есть, ты должен выпустить ее из губ, чтобы откусить. Пока ты просто ее держишь, ты ничего не можешь сделать. Вот это очень печальная судьба зоны привязанности. Чем больше ты привязан, тем меньше ты свободен. И все время голоден, потому что невозможно получить то, что ты хочешь: все силы уходят на удержание объекта привязанности.
Если ребенку мало того что не обеспечили безопасность, еще и привязанность не дали сформировать, просто некому было, то дальше получается, что без безопасности и без привязанности человек начинает функционировать уже в зоне, где должны строиться отношения, но без этих двух оснований. Это и есть нарциссическая зона. Получается, что человек все время нуждается в отражении себя, потому что его как бы нет. Он не в состоянии понять, где опасность, где безопасность, что ему принадлежит, кому принадлежит он, кто он вообще такой.
В зависимости от того, на каком уровне развитие остановилось, выделяют несколько самых известных форм созависимых отношений. Я думаю, что их не больше, но обычно говорят о четырех. Вообще зависимым обычно называют того, кто страдает, а созависимым — как бы другого. Хотя, на мой взгляд, это одно и то же. Кстати, алкоголизм и подобные вещи это очень хорошо показывают.
Первая форма — это слияние через идеализацию другого. Он другой, лучше, умнее, достойнее, красивее, чем я. Какое счастье, что он позволил быть рядом с собой. Я должна быть ему должной, благодарной за то, что он меня не отверг. Я живу, чтобы быть рядом и выполнять его желания. Он — моя жизнь. Без него я никто и ни о чем. Как я без него? Это такая форма, когда отдельной идентичности просто нет, она полностью растворена.
Вторая форма — поглощение. Тоже слияние, но уже в виде поглощения. Без меня он не может жить. Он не сможет справиться с проблемами. Я умнее, крепче, я знаю, как надо. Я живу для него, чтобы у него все было хорошо. То есть фактически здесь тоже нет собственного «я». Такие люди могут жить вместе, и они друг друга буквально съедят. Если первая схема напоминает позицию ребенка, то вторая — позицию всемогущей матери, такой грандиозной, всемогущей матери. Но поскольку это суррогат, а потребность в идентичности никуда не девается, счастья в этих отношениях не бывает. Как-то не складывается.
Есть еще форма зависимости, которая вызывает разрушение себя через власть. Я — абсолютен, а ты — ничто. Я — власть, владелец и рабовладелец. Он должен абсолютно подчиниться мне. Я должен быть уверен, что смогу делать с ним все, что угодно. Это власть над вещью. Интересно, что за этой разрушительной властностью тоже стоит потребность в идентификации. Жертва оказывается тем средством, с помощью которого я могу себе доказать, что я силен, что я прав, что я все могу и так далее. Там есть еще одна важная вещь: жертву обвиняют в том, что властитель вынужден быть таким жестоким. Мол, это ты меня вынуждаешь, ты настолько плох, что я вынужден быть властным. Это тоже психопатическая форма.
И есть еще прекрасная форма: любви к тебе мне не нужно, но должен же кто-то подтверждать, что я прекрасна. Поэтому ты должен все время говорить мне, как ты меня любишь, все время восхищаться мною, все время делать то, что мне нужно, и не останавливаться в этом ни на минуту, чтобы я могла все время чувствовать, что я достойна любви. И за этим, как вы понимаете, тоже стоит глубокое недоверие к тому, что я вообще достойна любви. Причем признания любви добиваются самыми разными способами — от истерических до манипулятивных. Это бесконечные требования говорить, что ты хорошая, прекрасная, любимая, что ты важна, что тебя ценят, и так далее.
Мы называем все это отношениями любви. И что, мы совсем не правы? Какая разница, как вы это назовете. Я не понимаю, почему так важно название. Желания, мнения, эмоции — мы любим, как умеем. Любовью калечат детей, любили вас или не любили — это отдельный вопрос. Но если сохраняется любопытство к тому, что со мной происходит, почему мне эти отношения так важны, почему мои отношения все время похожи, как результат меня самого, почему со мной добиваются именно таких отношений, отчего со мной люди обращаются так, как они обращаются, — когда человек начинает это замечать, это уже шаг навстречу себе.
Дальше люди могут как-то встретиться уже по-настоящему. Но это длится долго. Один партнер идет к своему терапевту, другой — к своему. Это не семейная терапия. И они начинают там что-то распутывать. А потом подрастают и обнаруживают, что больше не умиляются тому, чему умилялись в этом партнере раньше. А ничего другого, может быть, и не обнаружили. Правда может распаковаться. А бывает, что подросли, посмотрели друг на друга — и теперь уже точно могут быть вместе.
Поэтому сказать, что психотерапия, индивидуальная, семейная или параллельная, всегда ведет либо к сохранению отношений, либо к распаду, нельзя. Все зависит от того, как это происходит. Важно вспомнить, как вы вообще в это вошли и что именно между вами было.
Возникает вопрос: разве зрелые люди не имеют отношений? Или до определенного возраста отношения обязательно должны быть какими-то незрелыми? Но тогда как человек вообще станет зрелым в отношениях, если он не будет в них жить? Здесь важно различать счастье, зрелость и интенсивность переживания. Это не одно и то же. Для меня разница в том, что в паразитических отношениях гораздо больше тревоги, неуверенности, контроля и напряжения. Там все время есть трение и напряжение. В зрелых отношениях тоже не все идеально, но там больше пространства для себя. Это, пожалуй, главное. Потому что другой там больше не используется как средство. Потому что он надежный в каком-то смысле.
В незрелых отношениях все время есть неудовлетворенность, потому что до конца удовлетворить свою потребность за счет другого невозможно. Другой все-таки другой. Он вечно удовлетворяет тебя не так, недостаточно, не вовремя, не тем способом. И вообще все время что-то происходит. Очень много напряжения. В зрелых отношениях тебе хорошо и с ним, и без него.
Можно возразить, что это звучит слишком идеализированно, как будто зрелые отношения — это что-то из книжных примеров. Потому что, кажется, и в зрелых отношениях люди сталкиваются с определенной неудовлетворенностью в разных моментах. И сексуальная неудовлетворенность может быть, и эмоциональная. То есть это пересекающиеся понятия, которые нужно учитывать в разных сферах. И я с этим согласна. Мы уже говорили о том, что зрелые отношения возможны только настолько, насколько возможна зрелая личность. А что такое по-настоящему зрелая личность до конца, мы тоже не очень понимаем. Встретить по-настоящему зрелую личность — это вообще редкость. У нас у всех есть какие-то дыры, какие-то дефициты, которые позволяют нам реализовываться в отношениях, но не делают нас полностью завершенными.
Очень много людей готовы хранить отношения как некую цель, к чему-то стремиться, но очень мало готовы принять ту точку, в которой они находятся, и на этой точке научиться быть счастливыми. Мы все время надеемся что-то «доварить», дорастить, доделать. Но парадоксальность именно в том, что прежде чем что-то менять, нужно оказаться в той реальности, в которой ты находишься, таким, какой ты есть. Это и есть принятие, а не отказ от изменений. Это реализм.
Еще вопрос: как определять потребности? Или, например, если участник приходит и находит объект, который готов покрыть все его потребности, это вроде как не любовь? Или любовь, но какая-то не та? Как это вообще происходит? Понимаете, любовь — это одно понятие. Но хорошо бы сохранять способность объективировать реальность и посмотреть на этого прекрасного партнера, у которого есть все потребности. Во-первых, сколько их? Во-вторых, как долго он готов ими делиться? В-третьих, что он попросит за это? Потому что мир нуждается в обмене.
Это еще одна характеристика психологической зрелости — возможность давать удовольствие, не чувствуя себя использованным. Если ваш близкий человек готов вам что-то давать и не выставляет за это счет, он просто дает. Это не значит, что у него нет границ. Я не говорю о какой-то липкой жертвенности. Я говорю о другом: зрелая личность настолько богата, что, когда она дает, она ощущает себя богатой. Даже не в том дело, что она объективно богата, а в том, что в момент давания она переживает себя как богатую.
Это как с деньгами. Есть люди, у которых деньги заканчиваются, и они начинают жаться, экономить, сжиматься. А есть люди, у которых деньги заканчиваются, и они все равно продолжают жить, путешествовать, тратить. Те, кто готовы тратить, готовы и поддерживать, потому что, когда они тратят, они чувствуют себя хорошо. Это психологическая мысль. Когда такие люди дают удовольствие, они не считают себя обобранными. Они чувствуют себя щедрыми. А кто-то дал — и сразу переживает, что его использовали.
Можно сказать: а если взять прекрасную пару, если оба партнера это отмечают, договариваются, что так возможно, что это будет существовать? Да, но тогда речь идет скорее о мере и о способности к контакту. Если пара прекрасных людей не может по-нормальному договариваться, не может обозревать друг друга, не может замечать, где они начинают обкрадывать свои собственные возможности, то это уже проблема. И здесь, конечно, отличие от ребенка очень важно.
Любовь — штука непотребляющая, очень разнообразная. Идеальный союз — это, конечно, мать и младенец, когда они как будто одно целое, там еще нет разделения. Это такой командный организм, не просто два отдельных существа. Эмпирически это очень интересно наблюдать, например, у близнецов. У аниматоров, у родителей близнецов, у тех, кто их растит, видно, что они на двоих как будто знают и математику, и где рюкзак. Но один умеет хорошо читать, а другой — считать. А по отдельности они как будто не знают, что делать. Это классическая эмпирическая история про слитность и распределенность функций.
Дальше возможны разные варианты. Первый — донор уйдет. Второй — донор станет кодом, то есть сам окажется втянут в патологическую систему. И третий, более благоприятный вариант — когда реципиент не слишком разрушен, чтобы донору не пришлось превращаться полностью в его маму или психотерапевта. Но при этом донор может немного поддержать, отстоять свои границы, не повестись на манипуляции и просто за счет своей устойчивости помочь другому подрасти. Но для этого донор должен быть зрелой личностью. Тогда рядом с такой личностью может подрасти и реципиент.
Но все равно такие отношения не получаются равными в полном смысле слова. Все равно второй в каком-то смысле остается в дефиците. Хотя это очень помогает. Но на этом, пожалуй, все. Можем догонять наши вопросы и наши успехи.
