Друзья, я сразу хочу сказать: я не шучу и шутить не буду. Вы, может быть, будете смеяться, но я все время буду говорить серьезно. Жизнь полна удивительных несуразностей, и от этого иногда становится забавно. Даже Фройд это понимал, он написал хорошую работу о природе смешного — почитайте, кто не читал.
Я очень благодарен вам за то, что вы пришли. И это не только маркетинговая фраза, а по сути. Да, мы на ярмарке, это профессиональная часть жизни, но с некоторых пор я особенно ясно понимаю, насколько ценна ситуация, когда то, чем я живу, по-настоящему интересует других людей. Когда-то я считал зависимость от аудитории признаком малого профессионализма. Я думал, что так зависит только Филипп Киркоров, а я, значит, прекрасен каким-то другим образом. А теперь понимаю: нет, это часть жизни. Если вам интересно что-то из меня, значит, и мне в этом тоже есть смысл.
Коллеги, я совершенно не знаю, чему вы научитесь за это небольшое время, которое мы проведем вместе. Я даже не уверен, что именно собираюсь сообщить. У меня есть план, я серьезно готовился — серьезнее, чем обычно, не знаю почему. Радислав сказал, что я надел галстук для повышения статуса. Может, что-то в этом есть. Да, это мой охотничий галстук, один из первых, который я купил, когда было мало денег. Он хороший, ручной работы. И, не зная, чему вы научитесь, я часть ответственности отдаю вам.
Сегодня Александр Васильевич, который открыл наш пир, сказал очень важные вещи, с которыми я глубоко согласен. Я бы хотел, чтобы этот лейтмотив сохранился на наши полтора часа. Уменьшать управленческое воздействие — лучшее направление для очеловечивания. Я не обещаю выдержать весь трек на столь высоком гуманизме: дальше уйду в более профессиональную, прагматическую сторону, прикладную, и там неизбежно теряется часть звенящей ноты. Но вначале важно это произнести. Я постараюсь не перегрузить вас управленческими воздействиями, чтобы вы могли нащупывать ложечку губами и так выращивать свою волю. Я иногда говорю образно; если вам образы не близки — выплюньте их. Если не понимаете — спрашивайте. Меня можно перебивать в любой момент.
Я уже вижу, что у меня нет шанса узнать вас и услышать имена, и я грущу об этом. Я люблю знакомиться ближе и слышать, что вы хотите. Но с некоторых пор я перестал заботиться о том, чтобы вы получили ровно то, что хотите. Не потому что стал снобом, а потому что понял, насколько невелико мое влияние на этот процесс. Поэтому я сделаю монолог о моей индивидуальной практике: как я ее понимаю, по механизмам и ценностям. Мне кажется, техники можно нахватать быстро. Сегодня прозвучала едкая критика одного из направлений практической психологии: мол, этому можно быстро научиться, почувствовать себя достаточно прекрасным и уже делать что-то с людьми. На мой взгляд, это недалеко от истины. Техники и правда можно схватить быстро, но я верю в другое: техники без базиса не работают. И это не попытка продать более длинное обучение консультанта — это реальность. Те, кто попадал на противотанковые ежи консультантской работы, знают, что это не пустые слова.
Самая частая проблема — выгорание. Я знаю прекрасных начинающих тренеров, которые сгорели, даже не взлетев на свою траекторию, потому что не дали достаточного уважения базисам. Они схватили техники и на них же погорели. А часто все еще прозаичнее: перестают ходить клиенты, потому что пустая коробочка издает плохой звук. Это, конечно, образы, но смысл понятен.
Друзья, никаких обещаний, как в боевых условиях. Полная вера в потенциал человека. Сейчас буду пафосным — я уже имею право: у меня трое детей, я еще не хромаю, как следовало бы хромать ветерану. Больше и похвастаться нечем, так что буду пафосным. Я сентиментальный, пафосный человек и буду говорить про твердость и открытость.
В моей работе, если я не верю в потенциал человека, который ко мне пришел, я пропал. У меня нет шансов. Я вынужден верить в потенциал клиента. И простите, я буду адресовать вас как потенциальных клиентов — как будто вы клиенты. Потому что я и сам клиент: у меня есть мой консультант, терапевт, супервизор — все это есть. Я рекомендую вам выполнять гигиенические процедуры человека, который работает с людьми: иметь своего терапевта, иметь своего супервизора. Пусть не на 7 часов работы, но хотя бы на 20 часов — один час получать себе, не грузя любимого человека в голову своей туфтой. Это несправедливо.
Если бы я не верил в живучесть клиентов, я не мог бы ничего делать. Я знаю, вы страшно живучие. Вы решаете невероятные вопросы, которые я не умею решать. И я очень далек от иллюзии, что я умнее моих клиентов. Мне бы хотелось, но часто это не так. И тогда что — унижаться и огорчаться? Моя вера позволяет мне существовать в такой реальности: мне не надо быть умнее, чем вы, и не надо быть умнее, чем я. Обе новости приятные, потому что моя школа работает и без этого.
Зачем мне вера в вашу живучесть? Потому что вы можете сказать: «Нет, я такая больная, я прямо сейчас умру». А я скажу: «Позвольте мне вам, матушка, не поверить». И здесь проявляется открытость и твердость — и, конечно, смелость. Вдруг вы правда умрете. Но я уже двадцать лет много работаю с людьми — никто пока не умер. У меня есть хорошее наблюдение: статистику не оформлял, но все здравствуют, кто-то набрал вес, кто-то сбросил, в целом по массе тела — на нуле. Неплохо.
Когда я верю в потенциал развития человека, меня отпускает мощная педагогика. Я сочувствую более молодым тренерам, которым нужно нести гиперэкспертизу, и тогда они вынуждены придумывать схемы вроде «семь гипернавыков супер-мега-эффективных людей, версия 2.0», потому что предыдущие семь уже не модны. Девять шляп, четыре прыжка к прорыву. Мне это, к счастью, не нужно. Я не говорю, что это плохо, это по вкусу. Если моему клиенту важно семь навыков или четырнадцать — мне в итоге хорошо, потому что я работаю с вашими реальностями. Но твердость, открытость и ясность нужны нам обоим в нашей встрече. Не всякая ваша реальность приносит мне радость, и порой я почти обязан не скрывать свою нерадость по поводу некоторых реальностей. Об этом чуть позже.
Дальше — то, что я «продаю», раз мы собрались профессионалы. Это очень связно с вопросом «настоящести»: настоящий ли я, или это обман, или измена самому себе? Где я настоящий? Я настоящий люблю деньги — или мне кажется, или я это вытеснил, и оно снизу будет давить вверх и взорвет мой слабый череп? Представляете, как страшно. А может, я художник? Может, фотохудожник? И вообще, черт возьми, не руководить транспортным предприятием. Я так и знал: я фотохудожник. Вы думаете, это шутки? Ничего подобного. Крупнейшее предприятие Северо-Запада продано, а человек — фотохудожник. «Мне уже надоело, полгода — ад на земле».
И только осознанность дает возможность заметить себя самого таким, как ты есть. Это некоторое зеркало, встроенное внутрь. И тогда человек получает обратную связь относительно самого себя. Это серьезное испытание: «Ух ты, ничего себе, это кто тут такой? Это что я? Это что-то неказистое… А тут что растет? Ой, это волосы». Не всегда сильно привлекательное даже для самого себя. И как с этим жить — непонятно. «А вот это дряблое — это что?» Я говорю в переносном смысле, но на социальном уровне происходит ровно то же: «А вот это я? А моя диссертация — если по-честному, это великий рывок в науке или мы там критерии подогнали, экспертов удалили из матриц…»
Это я про методологию, про осознанность в гештальт-подходе. Я директор гештальт-института, мне близка эта история. Я с трудом говорю, что я гештальтист, это отдельная тема, но методология мне очень близка. Осознанность — конечное, на что можно рассчитывать в результате работы в гештальте: в группе, индивидуально, как угодно. Существует большой пул информации о том, как это делать. Кто-нибудь имел отношение к гештальт-институту, встречался с гештальтистами? Травмирован этими страшными людьми? Или наоборот счастлив, «астральные хвосты обрублены»? Гештальтисты разные, как и все.
Я сегодня ехал в купе с консулом Индонезии и его двумя помощниками. Мы ехали четвером. Они маленькие, сидели скрестив ноги втроем на одной полочке, как цыплята. Покупают Су-35, строят от Суматры на Яву железную дорогу. И они говорили, что и в Индонезии есть плохие люди. Трудно поверить, но есть несколько плохих человек. Мы мудро сидели и цокали языками: везде может быть плохой человек. Так вот, и гештальтист может быть плохой — как в Индонезии. Это я опять про методологию.
В гештальте есть огромный объем сложной методологической информации о том, как понимается мир, почему и что делать. Я от этого устал. Чем дальше работаю, тем больше понимаю: в сложных теориях о людях будто бы много «от лукавого». То, что работает в моем опыте, обычно простое или очень простое. Я думаю: не выживаю ли я из ума? Это возможно, я рассматриваю эту гипотезу. Но есть более оптимистичные факторы: кажется, чем проще, тем люди тянутся лучше. А если человек оперирует сложными терминами, люди перестают понимать. Тогда кого-то можно лечить гипнозом: «такой умный человек». Как раньше доктор в Средние века говорит на латыни — значит хороший доктор, хотя пиявку прикладывает так же, как другой, который на латыни не говорит. Какая-то сила в этом есть.
Про гипноз, впрочем, говорить не будем, хотя это, конечно, основная действующая сила во взаимодействии между людьми. Мы же на одной платформе? Или вы думаете иначе, что есть что-то более мощное, чем гипноз? «Медикаменты»? Чтобы медикаменты принимать, нужно сначала гипноз хапнуть — сугестию. Доктор прописал — ага. Вы же знаете, как у нас принимают препараты: их не принимают, их приносят домой. А принимают после правильного назначения правильного доктора. В клинике люди выплевывают все: «Пролечилась, принимала». — «Нет, не принимала». — «Помогло?» — «Помогло». Сугестия кругом. Мотивационные спикеры — все мы на это влияем.
И приходя к простому в работе с людьми, я ищу слова для того, что работает сегодня. Я был на группе: работа в паре, одному дали возможность помолчать. Один три минуты рассказывает все, что в голову взбредет, второй три минуты слушает. И люди делятся: как здорово молчать, это круто — можно было ничего не делать, не говорить, не рассказывать, не лечить. Я понимаю, что еще много лет это будет открытием для многих людей. И ведь здесь собралась отнюдь не серость: я высоко оцениваю общую культуру нашего сообщества, и это не маркетинговый ход. Мне действительно приятно быть вместе с вами.
Для многих становится открытием: «Ничего себе, я могу не бубонить, а просто молча сидеть рядом с человеком». И если я беру на себя труд не просто вспоминать очередную серию очередного сезона, а реально отдать часть себя этому человеку, это будет воспринято с большим эффектом. Какой эффект — отдельный разговор, но это реальность.
И тут возникает вопрос: «Что же я продаю за деньги? Мне же надо что-то предъявить. Как это — я буду молча сидеть, и за это платятся деньги?» Друзья, на бихевиоральном уровне — да. Я думаю, что не менее 80% времени моего среднего клиентского дня (а он составляет 11–13 рабочих часов) я молчу. В эфире — не более 20%, некоторые дни — 10%. И это может быть вызовом тем, кто привык быть на арене и считает, что нужно только зажигать.
Если я верю в минимизирование управленческого воздействия как главный вектор поддержания ресурса саморазвития, если я стою на платформе гуманистической веры в потенциал человека, то я сознательно ужимаю свое присутствие в эфире. Понятно говорю? Тогда что же мне остается? Коллеги, я только что сформулировал тезисы, которые уменьшают роль консультанта или коуча. Я сознательно не делю эти субспециальности, потому что граница часто эфемерна. Приходит человек, который думает, что покупает коучинг, потому что тема рабочая, но раскрываться она может по-разному. Я хочу смотреть крупно: встреча человека с человеком. Один предлагает нечто, чтобы создать благотворные условия, в которых другой получает ответы на свои вопросы, вероятно больше свободы, вероятно приближение к желаемому, вероятно больше радости. «Чего ты хочешь больше — того больше, чего хочешь меньше — того меньше».
Люди не идут покупать осознанность. Они не дурные, они умные, они идут покупать реальную штуку. «Я плохо общаюсь с людьми. Мне давно нужны серьезные отношения. Мне 34, а что-то не то. Мужиков нормальных мало, все разобраны. Но делать-то что-то надо. Сказали, что вы лучший». Это реальный запрос. И мне надо что-то делать с этой реальностью. Я могу начать с согласия: «Да, мужиков мало, все разобраны, даже я и Радислав — все, надежды нет». Но делать-то что-то надо. И здесь единственный шанс — вы. Потому что я знаю чудеса.
И следом приходит женщина и говорит: «А мой муж ушел к другой. Вы бы знали, у нее одна нога. Что во мне не так?» Сидит женщина — красавица, умница, и у меня все переворачивается внутри. Я, конечно, не знаю ответа на ее вопросы, но мужики — странный народ. Я в основном с мужчинами работаю, они чудят. Мы с вами знаем: братья, лучше не рассказывать женщинам всего. Я к тому, что надежда есть, и она заключается в лучшем знании себя. Как только человек лучше узнает себя, появляется шанс. Это не мистика и не чудо, это выглядит как чудесное, а на деле — результат осознанности.
Люди все время стремятся к чему-то, им что-то нужно, есть потребности. Организмы устроены так, что они научились обходить препятствия, двигаясь к потребностям. И они встречаются границами — психологическими или физическими. И здесь любые практики, которые на первый взгляд выглядят неиндустриально, оказываются востребованными. Кундалини-йога, телесные практики давно проникли в индустриальную среду. Главный консультант DaimlerChrysler Вилфред Шлей воплощал телесные практики на «Мерседесе» в 80-е годы. Малкольм Парвец в Соединенном Королевстве Великобритании работал с крупнейшими корпорациями. Великие бизнесмены не чураются даже самых удивительных опытов, если видят, что это работает. В этом их сила: они могут брать то, что эффективно, а не только то, что модно.
Только середнячок не может себе позволить выходить за границы привычного и покупает коробочный продукт. Более творческие заказчики готовы увидеть новое, они находятся в поисковой работе. Встреча происходит на границах, и граничность — самое существенное для возникновения осознанности.
Тот Берли, покойный великий профессор Loma Linda University, теоретик гештальта современной нейронауки, делал простой опыт: погружал руку испытуемого в ледяную воду. Сначала ясно: есть рука, есть ледяная вода. Но через некоторое время, если рука не движется, исчезает ощущение и руки, и воды. Можно повторить. Возникает слитость в опыте. Это во многом про ясность, и мы к ней еще вернемся. Но элементы твердости в граничности тоже очень важны.
Когда я говорю о твердости, я вспоминаю твердое присутствие в переговорах с волевыми властными людьми. Я много работаю с крупными и очень крупными людьми, которые привыкли экономить время тем, что повелевают всем, что движется, и пытаются повелевать тем, что неподвижно — пока не убедятся в бесполезности. А потом назначают ответственных за повелевание, потому что это навык, его можно делегировать. В серьезной работе с большими клиентами есть очень ограниченное время на установление контакта. Даже если вы гипермастер, они живут на своей скорости. Я сравниваю это с мчащимся локомотивом: нужно некоторое время мчаться на той же скорости, иначе нет шанса запрыгнуть. И в этот момент вас должны идентифицировать как жизнеспособное существо.
Как проверяют жизнеспособность, когда вокруг поле битвы? Мощно — куда-нибудь в солнечное сплетение, туда, где люди ойкают, кукожатся и скручиваются. Смотрят. И тогда наш квелый брат начинает жаловаться: «Ой, какая трудная была группа, ой, меня испытывали, бросали гранату». Что «ой-ой-ой»? Надо быть готовым к вызовам жизни. Никакой «ми-ми-ми» в работе с дивизионом управленцев высокого уровня не проходит. Им из своей культуры трудно поверить, что «размазня» может работать. Вспомните Распутина: вот где было твердо. Парадоксально, удивительно, ярко. Черт-те что вытворял, но факт — вытворял. Там и харизма, и многое другое, но твердость нужна как факт существования рядом жизнеспособного существа, как условие осмысленности начала диалога. «Как я могу тебе доверять, если ты пятно серое, пастозное? Неинтересно».
Я думаю о твердости и вспоминаю, как учился ей. Я не был твердым человеком с детства. Я вырос в Донецком угольном бассейне, в районе, который назывался Зона. Не просто так назывался: старшие братья и отцы детей моего возраста часто были в заключении, район был бандитский. Но я не был главным бандитом. Мне пришлось стать самым умным — это был выход. Потом я стал достаточно сильным, но тоже не самым сильным. Так что поверьте: я не «природно твердый», мне приходилось учиться на опыте.
Первую работу мы делаем неготовыми: когда завтра утром надо что-то делать, я говорю «да». Это про смелость поверить в себя, дерзнуть. Мне было 23–24 года. Клиент — 64-летний доктор наук, бывший высокопоставленный военный, первый бизнесмен начала 90-х, занимался торговлей, огромный оптовый бизнес, все многократно горело, банки лопались, вы понимаете то время. Мы сделали работу, и он говорит: «Константин, благодарю, вот заключение». Была оговорена сумма, и он добавляет: «Ты получаешь 50%». Я удивляюсь, а он говорит: «Давай как умные люди. Тебе ведь было интересно про мою жизнь слышать?» Я говорю: «Бесконечно интересно». Он продолжает: «Вот видишь, не только ты для меня работал, ты опыт приобрел. Согласись, этот опыт стоил 50% гонорара». Вопрос был риторический, то есть выбора не было. Это было предложение, от которого нельзя отказаться. Я принял его как не очень дорогую науку. И с тех пор стал тверже.
После этого некоторое время я брал предоплату за две недели вперед. Только так. Серьезные люди недоумевали: «Константин, мы работаем с важными людьми, почему ваша команда такая сумасшедшая?» Мы останавливали работу посреди процесса: нет двухнедельной предоплаты — останавливаемся. И люди приносили. Был реальный случай: в метро человек спускается по эскалатору, размахивает сумкой и кричит: «Я продал квартиру, у нас есть деньги продолжать работу». Это 93-й год. Конечно, нельзя так кричать, но, к счастью, все было хорошо.
Чего хотел от меня тот 64-летний человек? Очень интересный вопрос. Он жил тогда уютно в одном смысле: он говорил, что живет как в рыцарских доспехах. Вокруг люди, которые хотят откусить кусок от его империи, а лучше сгноить его самого. Он тяжело это переживал, но привык: по сути был военным человеком. А неудобно ему становилось дома: «Ты в душе — а ты в доспехах. Не потереть подмышкой. А если, не дай бог, секс — все гремит». Это была его метафора, не моя. Он говорил об неудобстве жить все время в броне.
В работе может прийти многое: позиции по отношению к разным сторонам себя, к идентичностям, к ориентации, к разным «вот это» и «вот это». Не все должно быть в работе, но это может прийти. И тут важно учиться не попадать туда, где вы не готовы работать, учиться упаковывать свою работу, и при этом быть достаточно твердым. Не выглядеть твердым, а быть. Я помню медицинское обучение: на шестом курсе у нас двое людей попали на судебную медицину, прошли обучение, но не смогли выдержать того, что там было. Там, для начала, плохо пахло. Люди ходили с платками, пропитанными женскими духами — более вонючими, чем любые мужские. Плохо, если вы выглядите крепко, а крепким не являетесь. Лучше себя проверять на твердость, на способность ходить туда, где трудно.
Отдельная история — люди с пограничной психической организацией поля. Вы знаете про пограничный borderline? Такие люди и организации проверяют законы на прочность, тестируют границы, в первую очередь межличностные. Например, договорились о времени встречи — они не появляются, потом звонят и говорят: «За те же деньги давайте в другой раз», хотя в контракте были условия о пропусках. Или руководитель крупной строительной корпорации (сейчас он в местах не столь отдаленных) в одном азиатском государстве повыбрасывал людей с борта судна за «некрасивую улыбку». Можно нагуглить видео удивительных событий с участием великих руководителей.
Люди ведут себя архидерзко, демонстрируют отрицательный объем стартового уважения к тебе: если ты возник на экране, сначала тебя нужно опустить, а потом можно иметь дело, потому что опущенный стоит дешевле. Я вынужден сказать: подобное стартовое событие может случиться в вашей работе. Это жизнь. Это отработанный способ. Как у человека, который режет колодку для обуви правой рукой: у него крепкая правая рука и навык. Консультант, который может помочь такому человеку, должен пережить первый контакт, первую жесткую встречу. Это про твердость.
И даже дружба часто начинается с твердости. Мужская дружба — вы знаете: пацаны подрались, и это начало дружбы. Значит, есть кто-то, кто не «чмо», а человек, и это дорого стоит. У женщин тоже есть формы, просто другие. Я не хочу туда углубляться, там легко потеряться, но я вижу эти специальные танцы: кто кому что имел право сказать, кто не имел. Прямота и твердость ценятся.
Твердость важна и там, где это неочевидно, например в отношениях. Я не говорю, что надо быть твердым, как дубина, все время. Это уныло, скучно, неинтересно. Но бывает, что твердость нужна именно там, где ее не ждут. Женщины страдают, когда не слышат ясную позицию мужчины. Мужики страдают, когда не могут понять, что она хочет. Самые мудрые дают действовать, и жизнь расставляет точки над «и», а большинство просто страдают. Истории про «переводчик с мужского на женский» — не шутки. Ко мне приходят пары: тотальное непонимание. Я отлично понимаю его, прекрасно понимаю ее — идиотическая ситуация, и все подмывает стать переводчиком. По моей школе это не то, что нужно делать, но это было бы полезно. Я делаю другое, однако это огромный слой работы. Можно всю жизнь работать только в этой теме, если есть педагогическая заточенность.
Вот это я поговорил про твердость. И чтобы меня было меньше, маленькую практику: соберитесь по трое где-нибудь рядом, не слишком далеко, и 10 минут поговорите об услышанном — как это относится к вам, что это значит для вас, с чем согласны, с чем нет. Если получится четверо — не страшно, но лучше трое.
Есть предложение начинать с того, что мы живые, не безупречные. Как вас зовут? Татьяна. Радислав, ты поднимал руку? Да, было дело. Когда мы с тобой работали, я был убежден, что ты глухонемой. Рад, что ошибся. Ты говоришь хорошо, я потрясен.
Это про открытость. Видите, я рассказываю, как работаю. По-моему, очень просто. Это кажется плохой новостью для институции, которая продает образование в нашей области, но только на первый взгляд. Тому, что я говорю, можно научиться быстро, а у многих это уже есть. Но следующему — про открытость — придется учиться несколько лет, от шести. Почему? Закон в нашей работе такой: консультант должен быть полностью присутствующим и избирательно делиться своей осознанностью.
Полностью присутствовать — уже очень сложно. Кто пробовал? Иногда спрашивают: «А вы осознаны?» Или вот в духе: «А вы заметили, какого цвета шнурки?» Я думаю: это не про осознанность, это про сумасшедших. Конечно, я знать не хочу, какого цвета шнурки, у меня внимания на важное не хватит. Если загоняться про шнурки — это ОКР, не осознанность. Присутствовать — значит брать ответственность за выбор: что из моей осознанности я вообще себе позволяю, и что привношу в работу с клиентом. Вот за это и платятся деньги.
Кто пробовал быть «глухонемым», зная, что ты свои 50 минут или час сорок сидишь в засаде, полностью присутствующий, затаив дыхание, предоставляя простор клиенту, который делает в этом просторе все важное? А у меня обязанность — выбрать ту пулю, которая сегодня главная. Потому что если пуль много, к ним вырабатывается иммунитет. И если я слишком живой для клиента, у клиента остается осадочек: «Какой клевый консультант». И дальше: «Наверное, хватит туда ходить. Он такой интересный — лучше будем пиво вместе пить». Это не то, что нам нужно.
А когда иначе, то люди в связи с моей открытостью получают рост осознанности. И вот здесь технология: этому я учу студентов медленно. На что обращать внимание, что замечать, и что из этого выбирать, чтобы максимально выросла осознанность клиента. Это и есть мастерство: какой частью своей осознанности я делюсь, чтобы в конкретном случае осознанность клиента росла так, как «должно» — по законам искусства, как я в это верю.
Есть Джо Мельник, интересный человек из «ниоткуда» в Америке. Сегодня говорили, что в Америке можно жить «нигде» и быть самым знаменитым. Он самый знаменитый по работе с группами. Он может сидеть день молча и сказать два слова. Это клевые два слова, самые правильные, самые подвигающие. Люди испытывают благодарность: они понимают, что все было сделано правильно, они были и делали все сами, а этот человек был все время. В этом нет сомнений. Он не фонит, не звездит, не занимает пространство. Он дал те два слова.
Это как вежливые и недушные родители. У меня много клиентов — уже взрослых детей великих родителей — и они говорят, как важно, чтобы родители были недушные: «Ну дали денег — и хоть не проверяйте, куда мы их потратили. Отойдите, не зудите, дайте самим что-то сделать». Трудно быть детьми великих родителей. Не завидуйте.
Моя открытость — педагогика для клиента. Самые крупные в моем опыте топ-менеджеры, международные, с очень широкой географией (мне повезло: папа преподаватель английского, я легко общаюсь и понимаю людей, поэтому практика по Skype большая) снова и снова переоткрывают простые вещи. Нужно быть открытым новому. Нужно присутствовать и быть открытым новому. Нужно осмеливаться быть открытым новому опыту. Они записывают результаты сессий. И бывает, что человек в четвертый раз записывает одно и то же: «Нужно быть смелым и открытым новому опыту». И если он говорит, что думал, значит думал неделю. Это индустриально подкованные, эффективные люди.
Открытость миру, способность быть со своими чувствами — очень важна. Кто-то сегодня сказал фразу из серии «от мыслей формируются чувства». Это два по психологии общей, по психологии развития, по дифференциальной — по всем. Нельзя такое людям говорить. Никогда в жизни чувства от мыслей не возникают в таком виде. Это как у Пудика воробей-воробишка считал, что ветер дует от того, что деревья качаются. Чушь собачья. Антонио Дамасио в 2003 году показал: это ошибочное описание. Нет отдельно чувств и отдельно мыслей. Это конгломерат: не бывает чувства, которое не сопровождается мыслью, и не бывает мысли, которая не окрашена чувствами. Поэтому говорить о приоритете принципиально неверно.
Но в менеджменте рациональность воспета, а эмоциональность подавлена и вынесена за скобки: «Давайте сядем поговорим, как взрослые люди, эмоции за скобки». Это вредно. Не просто чушь — вредно. Поэтому открытость к эмоциональности — важная педагогика. Есть твердое существо, которое отстояло право быть, и оно может быть открытым и ранимым. Можно напоминать людям, что потребности проявляют себя в эмоциях. Эмоции имеют право существовать даже у мужчин.
Я думаю, то, что я это знаю, приводит к тому, что у меня давно уже около 80% клиентов — мужчины. Это удивительно, из психологов, которых я знаю, мало кто такое имеет. Я нигде не печатаю рекламы, они приходят сами. Я уверен, мужчина — очень эмоциональное существо, возможно даже более эмоциональное, чем женщина, просто социально эмоции у мужчин не поощряются. И на моем фоне многим становится легче признавать свою эмоциональность.
Я имею право быть открытым и в том, что обращаю внимание на что-то, что мне кажется ужасным в действиях клиента. Я могу это сказать, и мы можем об этом разговаривать. Конечно, не на первой сессии: на первой еще не сложился контракт открытости. Но в целом это и есть ответственность выбора: чем делиться, а чем не делиться.
Теперь про ясность, очень коротко. Подавляющее большинство запросов формулируется потому, что у людей отсутствует ясность картины их жизни. Только кажется, что мы продуманные. Самые честные вспоминают планирование: помните, «план не что, планирование — все». И при этом люди мучаются от неясности. Я задаю точный вопрос — умные, образованные, эффективные клиенты по четыре раза подряд просят: «Повторите, пожалуйста, что вы только что сказали. Я забыл». Это не смешно. Это так и есть.
Если у вас есть опыт клиентства, вы знаете: когда в тебя попадает правильная интервенция, ты теряешь себя, потому что здесь слепое пятно, ты тут ничего не знаешь. Ясность важна. Дальше это выводит в теорию поля, и там можно провести пару лет: осваивать, что значит видеть, как живет человек в ситуации. Сегодня звучала метафора про подводного охотника — изложено фельдшерским языком, но метафора прекрасная. Она про процесс: макропроцесс повторяется в микропроцессах. Я сам фельдшер по образованию, поэтому имею право говорить о фельдшерском языке. Если критикую русских за границей, говорю: «Я сам из России». Если критикую консультантов, говорю: «Я сам консультант». Вот так и здесь.
Подарить свое понимание клиенту — значит отнять 80% достижения у клиента. Это то, что я называю фельдшерской работой. Коллеги, это уже тонкое. А мы договаривались про твердость, открытость и ясность, с уважением к границам. Спасибо за внимание.
