У меня это отдельный выбор, выбор из профессии. Это был проект «Терапевтам». И, собственно, как любой выбор, он уже предполагает, что между терапевтом и клиентом пройдена фаза, которую мы хорошо помним как фазу деконтакта. То есть выбор стратегии означает, что мы уже находимся в ситуации контактирования с выбранным объектом. Мы уже в каком-то смысле знаем, что с клиентом происходит.
Для того чтобы это знать, нам необходимо прежде всего пройти диагностический этап. Этот диагностический этап, по сути, и соответствует в терапии фазе деконтакта. А фаза деконтакта достаточно сложная и в жизни, и в терапии. Потому что здесь нет какой-то явной фигуры, и терапевту из всего содержания нужно прежде всего выявить некоторую фигуру потребности. То есть ту проблему, ради которой клиент, собственно, пришел на терапию или консультацию.
Диагностический этап прежде всего состоит в знакомстве с клиентом и включает в себя достаточно медленный, неспешный, детальный разговор по поводу истории его жизни. Что его привело к терапии, какие у него жалобы, какие проблемы, что он за человек, как он живет. И вот этот интерес к истории жизни клиента позволяет нам обратить внимание на те феномены, которые существуют в его жизни. Это могут быть некоторые незавершенные задачи развития или незавершенные части какой-то актуальной ситуации.
Эти феномены могут быть внешними, могут состоять в описании какой-то сложной жизненной ситуации, в которой оказался человек. А могут локализоваться внутри человека и быть так называемыми внутренними феноменами. И для диагностики основной навык гештальт-терапевта — это навык проявления интереса к клиенту, максимально полного любопытства. Кто в жизни любопытен, тот и в терапии может быть вполне любопытен. Это максимально полное внимание либо ко всей истории жизни человека, либо, если это консультирование, к той актуальной ситуации, ради которой человек пришел.
Но фаза деконтакта в терапии может продолжаться достаточно долго. Здесь важно понимать, особенно начинающим, что не стоит верить в представление, будто фаза деконтакта длится несколько минут или даже пару встреч. Она может продолжаться и 10, и 20, и 30 встреч. Если вспомнить наших коллег психоаналитиков, то у них работа с так называемым первичным интервью — вполне стандартный инструмент, и это интервью длится от 15 до 30 встреч. То есть, считайте, если мы встречаемся раз в неделю, то полгода, а может быть, и год вполне могут уйти на этот самый преконтакт, в результате которого история клиента, сидящего перед вами, становится ясной.
Когда возникает эта фигура в хорошей, ясной форме, это означает, что дальше можно выбирать ту или иную стратегию работы. И я хочу сказать, что мы эту фазу называем диагностической, но она одновременно является и терапевтической. В каком смысле? Мы не используем специально какие-то техники, тактики или методики. Мы, в кавычках, лечим клиента этим интересом. Потому что если мы даем возможность существовать этому терапевтическому любопытству, то из клиента так или иначе исходит информация: он делится, делится чувствами, видит небезразличное к нему отношение, организуется отношение доверия.
Если у клиента есть какие-то заброшенные, отвергнутые, не засвидетельствованные, неинтересные окружающему миру переживания, то уже сама эта диагностическая фаза, когда мы продолжаем интересоваться, спрашиваем: «Расскажи, как это было, что случилось», — уже оказывает свой целительный эффект. Уже здесь получается, что клиент встречается с человеком, которому он не безразличен. А в обыденной жизни как раз очень часто есть разница в безразличии окружающего мира к тому, какие у нас переживания. Это нас прежде всего и ранит. А вот этот искренний интерес сам по себе, с одной стороны, для терапевта является диагностическим, а для клиента, повторяю, выполняет терапевтическую, лечебную задачу. Мы не врачи, но в этом смысле улучшаем его состояние.
И здесь мы пользуемся тем, что психологам хорошо известно, — так называемыми ответвленными вопросами, которые позволяют продолжать диалог, развивать его, продолжать интересоваться. И одновременно в свою терапевтическую копилку мы складываем некоторые энергетически заряженные вещи. Например: на что клиент обращает больше внимания? Что ему самому в диалоге со мной более интересно? На что он откликается большими чувствами? Мы всегда следим за тем, в каких высказываниях, рассказах, текстах, невербальных проявлениях клиента содержится эта функция фигуры.
И на основании этого мы уже можем к концу диагностического этапа сформировать одну из возможных терапевтических гипотез. Их может быть несколько, но одна из возможных в данный момент кажется нам наиболее достоверной. Терапевтическая гипотеза всегда завязана на некую фигуру или некий феномен — внешний или внутренний, неважно, — который для клиента обладает максимальной заряженностью, который представляет собой некоторую незавершенность и который нам важно приблизить к более ясной, понятной форме.
Этим феноменом, допустим, может быть некоторое страдание, мучение и переживание клиента по поводу какого-то внутреннего конфликта, внутри которого он живет и продолжает существовать иногда достаточно долгое время. И вот когда мы сформировали подобную рабочую гипотезу, наш первичный диагностический этап заканчивается, и мы стоим перед выбором стратегии. В этом месте мы можем прийти к выводу, что стратегия внутренней феноменологии для нас максимально приемлема, и попытаться исследовать ее на практике.
В этом смысле любая стратегия работы всегда в чем-то является экспериментом. Мы экспериментируем, и диагностическая фаза как бы переходит в фазу эксперимента. Эксперимент не обязан быть хорошим в смысле гарантированного результата: он может завершиться удачей, а может и не завершиться, и ничего плохого в этом нет. Мы можем перейти дальше, к другому эксперименту, и посмотреть, может быть, именно он завершится успехом.
И вот этот выбор стратегии, если говорить о стратегии внутренней феноменологии, может быть обусловлен разными вещами. Первое — это некая терапевтическая идея. Если мы, например, в ходе диагностического этапа обнаруживаем у клиента какой-либо внутренний конфликт и предполагаем, что именно из этого внутреннего конфликта проистекают все остальные внешние проблемы, с которыми человек сталкивается по жизни, тогда у нас появляется основание выбрать именно эту стратегию.
Внутренний конфликт по своей природе всегда является полярным, противоположным. Идея противоположности, полярности всегда существовала в умах человечества задолго до философии, задолго до появления психотерапии. Все принимали, что есть восток и запад, начало и завершение, верх и низ, право и лево. В общем, мир устроен так, что у нас есть полюса. Все наше знание об окружающем мире и о себе всегда говорило о том, что эти полярности существуют. Другое дело, что далеко не всегда было понятно, как обходиться с этими полярностями и что с ними делать.
Наверное, Гегель был первым философом, который всерьез развернул тему противоположностей. Потом это революционным образом вошло в философию, а затем эти открытия не могли не попасть и в более практическую область. Уже в самом психоанализе идея полярности двух сил, двух векторов, естественно, присутствовала. Но совсем практический путь эта тема получила уже в гештальт-терапии, где она носит не только теоретический, но и вполне прикладной характер.
Была и прекрасная, хотя слишком воздушная, доведенная до чего-то почти неделимого, разработка полярности и противоположности в аналитической терапии, в экзистенциальном кризисе, который является противоположностью чему-то реальному, смыслу бытия человека, и за всем этим тянется такой философский шлейф. Но практически гештальт-терапия это несколько приземлила. Поскольку это все-таки терапевтическое направление, она ушла от глобальных теоретических построений и пришла к тому, что эти противоположности реально существуют в нас. Без полярности мир существовать не может.
Другое дело, что одними нашими полярными свойствами мы, люди, пользуемся хорошо, адекватно, иногда автоматически, и это не вызывает у нас никаких осложнений. А другие свойства вызывают очень сильные чувства, связанные прежде всего с запретом. Это чувство ужаса, чувство страха, чувство стыда, чувство вины — наверное, основные чувства, которые блокируют появление соответствующих потребностей.
И вот то, что Гегель называл синтезом, гештальт-подход называет интеграцией. Интеграцией чего? Интеграцией или разрешением тех внутренних конфликтов, которые существуют внутри человека и находятся вне сферы осознавания. Это могут быть самые разные конфликты, и если говорить про эти полярности или противоположности, то они могут быть вполне очевидными и даже банальными.
Например, я уже приводил этот пример: мальчика или девочку, которых воспитывали с посланием «нужно быть сильной», «благодаря своей силе нужно достичь того-то, того-то», а слабой быть нельзя. Жизненный опыт складывается очень просто: кто-то кому-то говорит, что что-то нельзя, что это плохо, и так далее. Вся эта моральная структура воспитания приводит к тому, что на каком-то этапе мы перестаем быть чем-то целостным, к чему, собственно, и призывает гештальт-терапия. Мы оказываемся разделены, образно говоря, на отдельные, не соприкасающиеся друг с другом части.
И когда окружающая среда предлагает нам некоторый опыт, мы стремимся этого опыта не получить. Например, всячески избегать опыта слабости, если нам когда-то сказали, что слабым быть нельзя. Но поскольку слабым или слабой быть все равно приходится, то тогда, когда начинает проявляться эта полярность, я сначала впадаю в ужас: «О ужас, мне же говорили, слабым быть нельзя». Дальше возникает страх: «Какой кошмар, я позволил себе эту слабость». Дальше — стыд: «Кошмар, я позволил себе эту слабость». А страх — это еще и «я слабая» или «я слабый», и теперь меня могут разрушить, убить, уничтожить, сделать больно и так далее. Потом возникает вина, потом, возможно, неосознаваемая злость, и дальше включается механизм, при котором весь этот опыт уходит из сферы осознавания.
И часто, когда мы работаем с клиентами, мы обнаруживаем прежде всего в качестве некоторой природы феномена вот этот хронический, застаревший, иногда существующий многие годы, иногда десятилетия конфликт. Между чем-то и чем-то, между какими-то двумя полярностями. И если мы исследуем жизнь клиента и обнаруживаем этот хронический конфликт, то первое, что мы должны сделать, — выбрать стратегию, в рамках которой такие хронические конфликты прежде всего и «лечатся», то есть стратегию работы с внутренней феноменологией.
Этот конфликт не в окружающей среде, не между мной и окружающей средой, это конфликт внутри меня. Соответственно, все, что внутри меня, весь этот мой неумолчный внутренний диалог, всегда по энергетике меньше, чем энергия контакта, чем энергия взаимодействия с окружающей средой. Например, если я злюсь на кого-то внутри себя, я могу бледнеть, краснеть, могу что-то сжимать, но если я ничего не даю знать, эта энергия блокируется. А если я кому-то скажу, например: «Да пошел ты», — то эта энергия из меня выйдет. Конфликт насытится какой-то энергией, и я вообще-то начну осознавать, в чем его суть. Потому что когда он только внутри нас, о нем мало что понятно, он не имеет хорошей формы.
То есть, конечно, есть люди, весьма эффективные в рефлексии, у которых возникает более ясная форма, поскольку они как будто разговаривают сами с собой. Но чаще бывает иначе: человек сидит с вами, а на самом деле внутри него идет какая-то работа, которая никакого отношения к контакту и диалогу не имеет. И часто мы используем слово «глухота» не потому, что со слухом что-то плохо, а потому, что в данный момент у человека происходит эта внутренняя работа, которая к контакту не относится.
И тогда ваша теоретическая гипотеза может состоять в том, что у такого-то клиента есть, например, хронический конфликт. Он связан с тем, что какие-то свои слабые свойства, какие-то черты, какое-то желание проявляться он не разрешает себе. Допустим, как Лена говорила до начала лекции: если Лена застенчивая, и это то, что мы уже знаем, то, вероятно, есть еще какая-то другая Лена, о которой мы пока не знаем.
Значит, теоретический этап заканчивается, терапевтическая гипотеза сформулирована, и дальше мы переходим к выбору стратегии работы с внутренней феноменологией и предлагаем клиенту ее принять. В этом смысле гипотезу вполне можно и высказать. Можно сказать: «Знаешь, похоже, из того, о чем мы с тобой поговорили, у тебя есть внутренний конфликт. С одной стороны, ты хорошо знаешь, как быть застенчивой, как не высовываться, как другим давать место, чтобы они говорили, жили и так далее. А давай мы с тобой посмотрим, есть ли еще какая-то часть тебя, которая наверняка хочет жить, хочет проявляться, хочет удовольствия. Давай посмотрим, что происходит в их взаимоотношениях».
И вот дальше стратегия работы с внутренней феноменологией уже достаточно структурирована. В этом смысле она очень хороша для начинающих психотерапевтов, просто прекрасна. Если у вас возникает избыточное волнение, избыточный страх, переживание, что вы не справитесь, если вы устали, то такая структура очень помогает. Я, например, часто по себе замечаю, что когда ко мне приходит последний клиент, меня очень часто клонит к тому, чтобы работать с ним именно через внутреннюю феноменологию.
Теперь важный момент про полярности. Не надо автоматически подставлять под это слово что-то заранее известное: холодный — горячий, белый — черный, сильный — слабый, женщина — мужчина и так далее. Потому что когда мы начинаем делать ступени, смотреть следствия и прочее, оказывается, что полярности по карте конкретного человека могут быть совсем другими. Например, если речь идет о паре «женщина — мужчина», вовсе не обязательно, что именно они и будут противоположностями друг другу. Это может быть, например, девочка — мальчик, мама — папа. Допустим, тут я мужчина, а тут я отец. Или тут я мужчина, а тут я маленький мальчик. Или вообще отдельно — человек. То же самое и у женщины.
Это первый момент. Мы должны очень ясно помнить, что полярность — это не то, что мы заранее знаем, а то, что первым обнаруживается как противоположное в конкретном внутреннем устройстве клиента. И второй момент, очень важный: эти полярности нельзя искать за клиента. Вы слушаете историю клиента, и вам может казаться, что его полярность — это, например, смелость и страх, или униженность и уверенность в себе. Вы можете даже поделиться такой гипотезой, но очень важно обязательно проверять ее с клиентом, чтобы этот внутренний конфликт прежде всего находил сам клиент.
Почему это так важно? Потому что иначе мы можем начать делать что-то технологично, опираясь на очень понравившуюся нам идею. А вы знаете по себе: если вы выбрали какую-то идею и дальше с ней танцуете, то мы все в этот момент уходим в предвзятость. Это есть у любого человека. И у вашего клиента, который будет к вам приходить, это тоже будет. Например, если вы работаете с человеком, который склонен соглашаться под напряжением, то очень велика вероятность, что мы что-то придумали, настойчиво предложили клиенту, и он просто ради того, чтобы это напряжение уже закончилось, готов согласиться.
Более того, вы еще и будете находить подтверждения тому, что это действительно так. И тогда очень велика вероятность, что в этот самый момент мы снова интерпретируем форму клиента, которая родилась у нас в глазах, хотя это была всего лишь наша непроверенная гипотеза. Это важная вещь в работе терапевта. Будет ли это важной вещью для клиента? Да. Может ли это превратиться в кошмар для терапевта, если он продолжает с уверенностью держать какую-то идею? Конечно. Потому что правило здесь простое: если я держу какую-то идею, я буду настолько настойчиво ее клиенту предлагать, настолько в это вложусь энергетически, что у меня уже не возникнет никакого сомнения, что, может быть, это не так.
И тогда очень велика вероятность, что клиент начнет двигаться не от своего, а от вашего. Поэтому на фазе, когда мы будем выделять эти противоположности, очень важно помнить: это не ваша работа, это работа клиента.
