Сегодняшняя лекция посвящена теме разнообразных кризисов, которые встречаются в нашей жизни. Опыт проживания тех или иных ситуаций в группах, наверное, может хотя бы достаточно скрыто навести многих на мысль о том, что кризисы — это вполне закономерная часть нашей жизни, и важно как-то уметь с ними обращаться. Если дать определение психологического кризиса, то кризис — это состояние резкого несоответствия между способностями и потребностями организма, с одной стороны, и требованиями и ожиданиями окружающей среды — с другой. То есть это ситуация, где достаточно серьезно оказываются нарушены границы контакта и ментальный метаболизм, то есть процесс выделения и процесс получения чего-то из окружающей среды достаточно резко нарушается. В этой ситуации возникает вопрос о том, как проживать и что делать с теми кризисными состояниями, которые возникают в нашей жизни.
Важно сказать, что кризисов существует достаточно много. Традиционно выделяют пять основных типов кризисов, иногда шесть. Разные авторы могут дробить эти кризисы и выделять различные их типы. Первый тип — это хорошо известные вам кризисы развития, или возрастные кризисы. Они с завидной регулярностью наблюдаются у человека, и в соответствии с этими кризисами выделяют отдельные стадии развития, начиная с младенчества и кончая пожилым и старческим возрастом. Второй тип кризисов — это так называемые экзистенциальные кризисы, кризисы, связанные с системой ценностей и смыслов. Они частично пересекаются с возрастными кризисами, частично возникают в те или иные фрагменты нашей жизни. Об этом мы еще сегодня более подробно поговорим.
Далее выделяют так называемые кризисы обстоятельств, когда окружающая среда предъявляет к нам иногда невыносимые требования, связанные с угрозой для жизни или даже психического благополучия. Речь идет о кризисах, связанных с разнообразными утратами, о кризисах, порожденных различными природными катаклизмами — землетрясениями, наводнениями, техногенными обстоятельствами, связанными, допустим, с захватом заложников и пребыванием в ситуации заложников, с террором, с различными техногенными катастрофами типа катастрофы Чернобыльской АЭС. Человечество достаточно изобретательно, и я думаю, что число техногенных кризисов, которые серьезно меняют человеческую жизнь, будет расти. Сюда же относятся ситуации, связанные с различного рода насилием: сексуальным, моральным, психологическим, физическим. Это тоже относится к разряду так называемых кризисов обстоятельств.
Далее отдельно выделяют суицидальные кризисы, потому что именно в этих кризисах угроза, связанная с утратой человеческой жизни, является достаточно большой. Далее выделяют кризисы систем, то есть некоторых больших образований, чем сам человек. Сюда входят кризисы, связанные, допустим, с жизнью семьи. Это система, которой практически каждый из нас принадлежит. Каждый из нас является свидетелем или участником каких-то актуальных семейных кризисов, которые происходят в нашей жизни, или кризисов родительской семьи.
Нас всех объединяет общее горе: у нас у всех были родители. Плохо, если они хорошо к нам относились, плохо, если они плохо к нам относились, плохо, если они вообще никак к нам не относились. В общем, все плохо. То есть семья — это вполне сложное образование, которое вряд ли оставляет после себя какие-то исключительно радостные воспоминания. Поэтому ранние семейные кризисы, естественно, ребенку не проживаются в силу недостаточного эмоционального или когнитивного развития и, понятное дело, оставляют после себя достаточно серьезные раны в виде травм, которые потом приходится доживать, завершать гештальты этих травм уже в более позднем возрасте.
Поскольку родители — это всегда сложно, для психотерапевтов работа найдется всегда. И у хороших детей бывают проблемы, и у плохих детей бывают проблемы. И хорошие родители, которые перекармливают ребенка любовью, потом платят деньги за то, чтобы с ним работал психотерапевт, и плохие родители, которые недокармливают ребенка любовью, тоже платят деньги за то, чтобы он ходил к психотерапевту. Так что профессия эта вечная, и ровно столько, сколько существует такая система, как семья, ровно столько будут продолжаться и клиент-терапевтические отношения.
Естественно, мы принадлежим и более крупным образованиям помимо семьи. Соответственно, мы можем сталкиваться с кризисами, скажем, как профессионалы тех организаций, в которых мы работаем, когда организации тоже переживают свои нормативные кризисные периоды. Это могут быть кризисы сообществ, к которым мы принадлежим. Например, вполне может возникнуть какой-нибудь кризис гештальт-сообщества. Хорошо в истории описаны кризисы, которые возникали при развитии психоаналитического движения, и возникновение различных новых направлений в виде аналитической психологии, индивидуальной психологии, неопсихоанализа и всех прочих направлений. Это как раз были результаты достаточно серьезных кризисов, которые переживает, в принципе, любое сообщество.
Бывают кризисы и тех общественных систем, в которых мы живем, и в этом смысле это тоже отражается на жизни конкретного человека. Я недавно проводил сертификационную сессию в Минске в течение трех дней, а потом мне показали бумажку, по которой тренер, который меня пригласил, отчитывался перед начальством. Это оказалось трехдневной лекцией ведущего диетолога Украины по поводу разнообразных диет, которые улучшают качество жизни человека. Причем эта бумажка была скреплена каким-то количеством печатей и куда-то сдавалась в различные инстанции. Вот так наши коллеги из Беларуси живут в ситуации социально-экономического тоталитарного кризиса и пытаются как-то его избежать.
И, наконец, последний тип кризисов — это так называемый множественный кризис. Множественный кризис предполагает, что клиент, который приходит к психотерапевту, как минимум переживает два из перечисленных кризисов. Когда-то считалось, что клиент в множественном кризисе — это редкая птица, которая встречается только в рамках психиатрических больниц или попадает клиническим психологам достаточно редко. На самом деле, если прикинуть ту типологию, которую я вам привел, то получается, что клиент в множественном кризисе или группа клиентов в множественном кризисе — это явление достаточно частое.
Например, приходит к вам пятнадцатилетний подросток. Понятное дело, уже исходя из возраста, что он переживает достаточно трудный подростковый кризис. И так или иначе в рамках работы с ним этой проблематики, которая касается различных проблемных проявлений пубертата, придется касаться в тот или иной момент терапии. К этому времени его мама, ей, допустим, 32–35 лет, находится в славном кризисе тридцатилетних. О нем мы тоже еще поговорим. Папе лет 40–45, и он, понятное дело, находится в кризисе сорокалетних. А если папа сильно преуспел в жизни и какого-то благополучия приобрел, то, понятное дело, богатые тоже плачут: там еще какой-нибудь кризис обстоятельств, типа много денег появилось и некуда деть. А к этому времени, поскольку подростку 15, они уже наверняка лет 17–22 вместе прожили, а 17–22 года семейной жизни — это нормативный кризис жизни семьи. Раньше описывали это как «седина в голову, бес в ребро». И тогда получается, что приходит эта славная тройка к вам, и непонятно, с какого конца к ним подступать: куда ни коснешься, везде сплошные кризисные проявления, и надо что-то с ними делать. Так что множественные кризисы являются вещью достаточно частой.
Что еще важно сказать? С точки зрения динамики любые кризисы — это достаточно длительное состояние. Кризисы не длятся неделями. У кризиса есть своя внутренняя логика проживания, и в нем есть разные фазы. Одна из важнейших вещей состоит в том, что в кризисе всегда есть не только зона страдания, бессилия, беспомощности, но и зона ресурсов, или зона возможностей, в которой содержится очень много азарта и очень много интереса. И вот эти зоны кризиса всегда проживаются именно в этой второй фазе. Важно получить опыт и одной части кризиса, и второй части кризиса.
Допустим, сейчас идет шторм. Можно с весельем наблюдать за тем, как штормит, а можно, если я не умею плавать, испытывать бессилие и беспомощность и сидеть как девочка на краю дороги, как любит говорить Ленка Летиевская, и ждать, когда то или иное счастье как-то приползет к этому краю дороги. То есть находиться в бессилии и беспомощности. С другой стороны, можно испытать интерес и азарт и попытаться как-то с этим штормом справиться. Как с ним можно справиться? Во-первых, войти с ним в какой-то контакт: например, взять и утром поплавать или, если есть какой-нибудь серфинг, покататься на этих волнах. К проживанию и преодолению кризиса нас толкает прежде всего азарт и интерес столкнуться с чем-то новым, что одновременно угрожает, возможно, нашему благополучию, но, с другой стороны, вызывает очень сильный азарт и риск с этим новым справиться.
То есть мы сильнее всего боимся того, чего сильнее всего хотим. И потребность в риске, потребность в азарте, я считаю, органично присуща человеку. Это та часть жизненной силы, о которой упоминал Фриц Перлз, которая толкает человека к чему-то новому, толкает его выбираться из тупика и преодолевать полярность кризиса. И вот благодаря азарту и интересу в процессе проживания любого кризиса кризис может завершаться и интегрироваться.
Третья фаза, или третий этап любого кризиса, — это фаза интеграции, когда кризис постепенно превращается в наш жизненный опыт. То есть функция Personality нашего организма пополняется какой-то очередной книгой. Если представить себе, что функция Personality — это библиотека, то качество библиотек бывает очень разное. Есть очень известные библиотеки, типа библиотеки Конгресса Соединенных Штатов Америки, где все очень сильно каталогизировано, где есть практически любая книга, которая даже случайно появилась на каком-то острове Фиджи или еще где-то, и она обязательно находится в этой библиотеке, где существует достаточно серьезная систематика и где любую книгу можно достаточно легко отыскать.
Собственно, люди отличаются по качеству этих библиотек. У одного человека библиотека достаточно каталогизированная. Есть масса книг, масса каких-то романов или рассказов, но есть и книги «Я и моя мама», «Я и мой папа», «Я и моя мужественность», «Я и моя женственность», «Мое материнство», «Моя сексуальность», «Мое блядство» и так далее. То есть книг бывает очень много. И чем библиотека хороша? Она хороша тем, что к этим книгам важно иметь подход. Не обязательно читать их каждый день, потому что утомиться можно. Но к книгам важно иметь доступ и важно понимать, где эта книга существует и что с ней можно сделать.
Если есть у нас в нашей функции Personality такой подход к этой книге, то мы можем взять и почитать, допустим, книгу «Я и моя мужественность». Книги в нашей функции Personality отличаются тем, что мы можем взять, открыть их на нужной странице и, если необходимо, что-то в них дописать: новую страницу, новую главу. И вот когда мы дописываем какую-то следующую главу, наша библиотека обогащается, и таким образом прожитый кризис становится некоторой новой главой. Иногда эта глава достается нам с большими усилиями. Не всегда приходится писать на каком-то порыве. Иногда приходится что-то писать со слезами, сжатыми зубами, со злостью, с яростью, со многими другими чувствами. Но тем не менее эта глава пишется, книга ставится на соответствующую полку, и человек совершенно спокойно дальше может использовать этот опыт, опыт проживания кризиса, в своей дальнейшей жизни. Этой книгой он обогатился.
Это важно не только для какого-то дальнейшего личностного роста, это важно и для клиентов терапевтических отношений. Потому что в рамках отношений клиент-терапевт мы не лечим никакими техниками, никакими методиками, никакими специальными упражнениями. Основным целительным инструментом является наша мужская и женская сущность, наши свойства и наши качества, и те шрамы, которые мы в нашей жизни приобрели. У каждого из нас есть раны, связанные с непрожитыми кризисами. Мы можем брать и эти раны показывать клиенту. Иногда еще и посыпать их солью, чтобы эти раны были видны. И что от этого получится? Ничего хорошего. Я страдаю, а рядом со мной клиент не просто страдает, а еще и устрашается, впадает в состояние шока. И тогда вместо задачи как-то уменьшить количество страдания в мире мы только берем и увеличиваем его.
Хорошо при этом бережно относиться к тем ранам, которые у нас есть, и постепенно способствовать их заживлению. По-разному. Лучше, конечно, чтобы они заживали первичным заживлением, без всякого нагноения. Какие-то кризисы таким образом у нас и происходят. Но иногда бывает по-другому: вместо первичного заживления возникает абсцесс, нарыв, флегмона. Тогда важно как-то способствовать заживлению, превратить это в шрамы. А дальше чем заниматься? Дальше заниматься таким эксгибиционизмом, то есть показывать эти шрамы клиенту: вот смотри, вот у меня такая была рана, так я страдал, так я мучился, так я переживал. Но вот каким-то чудом оно взяло и зажило. И смотри: нет у меня никакой раны, а один шрам остался.
Показываешь свой живот — и шрамов просто страшное дело. Спину показываешь — и шрамов навалом. Лицо показываешь — и шрамов навалом. И вот когда показываешь такое количество шрамов, у клиента это просто как бальзам на душу. Он понимает, что со временем и все его раны, которые гноятся, которые болят, причиняют страдания, рано или поздно заживут. То есть хороший терапевт — это такой терапевт с большим количеством заживших ран, тех ран, заживлению которых он способствовал сам или ему кто-то помогал. Больше ничем клиент от терапевта не отличается.
Соответственно, и лечим мы только тем, что как-то передаем опыт и помогаем развивать опыт этого самого заживления душевных ран, которые возникают у клиента. А это, естественно, предполагает, что мы в клиент-терапевтических отношениях, работая с кризисным клиентом, предъявляем себя не просто как какого-то терапевта, принадлежащего к специальному направлению — функциональному, аналитическому или гештальт-подходу, — а предъявляем себя прежде всего как людей, как мужчин, как женщин. Мы не игнорируем тот опыт, который у нас есть, и отличаемся, возможно, состоянием этой самой функции Personality, когда мы можем свободно ориентироваться в той внутренней библиотеке, которая у нас есть, и функции Id, которая должна энергетически обеспечивать процесс психотерапии. Потому что когда сидит терапевт как дохлая селедка и никакой энергии не излучает, то очень трудно говорить о том, что он может сопровождать другого в проживании кризиса.
Очень многое зависит от того, насколько человек вообще способен выйти из прожитого кризиса и насколько этот прожитый кризис способствует его личностному росту. Достаточно важными кризисными проявлениями в жизни человека являются так называемые экзистенциальные кризисы. Их выделяют четыре. Первый экзистенциальный кризис связан с подростковым возрастом, когда формируется эгоидентичность человека и в первом приближении начинает складываться система ценностей и смыслов. Формируется мировоззрение, и подросток отвечает на болезненные вопросы: «Кто я?», «Зачем я живу?», «С кем мне находиться в отношениях?», «Какой мне путь выбрать?» То есть в подростковом кризисе возникает первичное зарождение своего «дао».
Естественно, эти вопросы порождают очень много растерянности, и на пути формирования эгоидентичности могут возникать различные сложности. Человек может останавливаться в поисках этой идентичности — то, что Эриксон называл мораторием на идентичность. Иногда такая остановка бывает достаточно длительной. Есть, конечно, формальные показатели, что подростковый возраст длится до 21 года, включая юношескую часть. Есть такая хронология, но она справедлива далеко не для всех, а точнее, для многих как раз несправедлива. Потому что, как мне кажется, хорошо, если подростковый возраст проживается до конца лет в 30–35. А если его удается прожить в 20, то это уже какая-то фигура высшего пилотажа, какой-то супермен или суперженщина, которые так быстренько приложили усилия и прожили весь подростковый возраст.
Вообще проживание кризисов связано с приложением очень сильного личностного усилия. Когда прилагаешь усилия, велика вероятность, что потом столкнешься с бессилием. Поэтому некоторые кризисы можно совсем не проживать. Есть такая нормативная категория, что эти кризисы надо прожить. А можно и не проживать. Можно, например, остановиться на непрожитом младенческом возрасте и так в нем жить и жить, не одно десятилетие. В этом смысле даже дети появляются, внуки могут появляться, а человек все равно остается в таком блаженном полумладенческом возрасте и как будто ждет: лежит в гробике такой принцессой и ждет, что принц придет, на голубом или белом коне прискачет и что-то с тобой такое совершит.
Принц может долго не приходить. Они там путаются в чаще, могут не туда сворачивать. В гробике можно долго лежать, при этом как-то оплодотворяться в том же гробике, в общем, всякие действия совершать, но принца все нет и нет. А он может где-то лет к 80 этого лежания наконец появиться — в виде такой прыщавой с косой, которая придет и скажет, что девочка зажилась, такое лолитиче-дюймовище, крошечка-хаврошечка, и пора уже, хватит, земная жизнь закончилась, пора о вечном думать.
Иногда в процессе этих экзистенциальных кризисов становится особенно видно, что самый злобный насильник живет внутри самого человека. Любят описывать всяких сексуальных маньяков: какие они злобные, страшные и так далее. Но на самом деле самый злобный Чикатило по сравнению с той злобностью, которую мы проявляем по отношению к самим себе, просто дитя малое и неразумное. Потому что с такой жестокостью, с какой мы относимся к себе, наверное, не относится к нам никто.
Например, какая-нибудь цветущая женщина лет 35 решает, что все, ее женская карьера закончена. Или вообще: зачем мне заниматься этой женственностью, дарить нежность, организовывать близость, распространять тепло? Я же не калорифер. Зачем это делать? Это не нужно, это очень напряженно, от этого возникают разные проблемы. Поэтому не нужно. Лучше я эту женскую фазу — или мужскую, неважно, в другом варианте это тоже существует, — лучше я эту фазу буду избегать. Таким способом из девочек сразу в тетки с авоськами. Тетки надежные, устойчивые, домовитые, с большим развитым материнским инстинктом. А женскую фазу я, соответственно, миную.
И вот в рамках, допустим, экзистенциального кризиса 30 лет женщина решает: все, женщиной я быть перестала. Я добросердечная мать, верная жена, прекрасный психотерапевт, надежный член гештальт-сообщества — вот этим я и буду. А женщиной мне быть не нужно. Лучше я перед клиентом буду такой умной, рафинированной, а всю свою женственность возьму и похерю. Что с этим сделаешь? Это вызывает очень много мрачных переживаний. Потому что если к такой женщине придет такая же женщина с такими же проблемами, то чем они будут заниматься? Какой-нибудь некромантией? Или плодить этих самых лолитич?
А по мере того как и терапевт взрослеет, и клиенты постарше приходят, самая страшная картинка — это когда собираются такие престарелые крошечки-хаврошечки. Или какие-нибудь престарелые коты в сапогах, условно говоря, еще что-то в этом роде. Это же просто страшное дело. Смотришь на этот сумбур и не понимаешь, где ты вообще находишься: наяву или в какой-то ужасной картинке.
А на самом деле следующий кризис, кризис 30 лет, — это кризис, когда у человека действительно формируется какое-то его индивидуальное дао. Когда, как говорят умные психологи, в когнитивной сфере возникает концепт личной смертности, и человек понимает, что рано или поздно жить вечно не получится. И начинает формировать некоторый свой собственный рисунок, дневник или путь жизни. Этот кризис, естественно, приводит к тому, что приходится отказываться от чего-то и производить калькуляцию различных достижений и неудач, которые возникают в жизни. Это достаточно травматическая вещь, и на этом этапе тоже возможны различные сложности.
Вот когда человек отказывается от какой-то очень важной своей части, от мужественности, и превращается в такого даоса, который сидит в позе лотоса и думает при этом, что источает массу мужественности и страдает мочизмом. А на самом деле даос он и есть даос. От какого Будды возникнет сексуальное возбуждение? Он предел общей святости и такого рафинированного отношения к нему. А если его кто-то провоцирует на некоторые мужские роли и так далее, то разве что чтобы над ним позабавиться. А он, поскольку Будда, мало это понимает. И у него возникает высокая толерантность к унижению.
Соответственно, эти сложности, связанные с кризисами женственности и мужественности, подстерегают нас практически в течение всей жизни. Проблема иногда состоит в том, что эта самая библиотека, связанная с приобретением различных мужских и женских качеств, нами в достаточной мере обесценивается. И хочется пожелать, чтобы в ваших клиентских и терапевтических опытах, в работе в группе, вы больше подумали о том, кто вы есть. Не просто человеки и люди, а мужчины и женщины, которые призваны действительно как-то реализовать и максимально полным образом воплотить женственность и мужественность, мудрость и нежность, которые с этими вашими частями связаны.
