На самом деле таких лекций-инструкций как раз мало. Все говорят о важности супервизии, но очень мало кто говорит конкретно: а как работать? Не просто указывать пальцем на значимость процесса, а сказать что-нибудь ясное и практическое. Я, например, вспоминаю, когда у меня в жизни появился первый опыт такой работы: приезжает терапевт, рядом супервизор, и в этот момент вся философия интересует меньше всего. Очень хочется, чтобы нашелся какой-то добрый человек и достаточно ясно объяснил, где можно гулять, а куда лучше не ходить, что делать, а чего не делать. Нужны какие-то очень простые вещи. Поэтому, вспоминая собственный опыт, и хочется об этом поговорить.
Сразу скажу об одной засаде. Вы работаете с терапевтами как супервизоры, а у терапевта есть клиент. И возникает вопрос: вы то есть, то вас нет, через сессию присутствует супервизор, а терапевт часто делает вид, будто это все равно, есть вы или нет. Это неправильно, потому что присутствие супервизора, конечно, меняет ситуацию терапевтической работы. Поэтому хорошо бы, когда вы пришли, представиться клиенту, чтобы вы не были для него каким-то неясным человеком. Стоит сказать, что вы супервизор, что вы здесь для того, чтобы поддерживать терапевта, чтобы он мог обсуждать с вами сложности, с которыми сталкивается в своей работе. Это можно прямо сказать клиенту.
Можно также пояснить, что вы ничего специально не фиксируете про жизнь клиента. Если вы что-то записываете, то это не подробности его истории, а ваши заметки о том, что стоило бы потом обсудить с терапевтом на супервизии. Клиентов всегда очень интересует, что именно вы там пишете. И вообще терапевту рекомендуется обозначать: сегодня у нас есть супервизор, а сегодня у нас нет супервизора. Если присутствие супервизора как-то воздействует на терапевта, то хорошо бы советовать ему сказать об этом клиенту и назвать, как именно это на него влияет. А то у нас иногда бывают супервизоры-невидимки: клиент смотрит на супервизора с ужасом, а терапевт делает вид, что никого нет. Это абсолютно шизофреническая ситуация.
Вторая засада связана с тем, что происходит вне сессии. Когда вы работаете с терапевтами, а у них есть клиенты, у клиентов иногда возникает побуждение подойти к вам в свободное время, посидеть с вами и о чем-нибудь поговорить, то есть установить с вами какие-то отношения помимо терапии. Как с этим обходиться — вопрос непростой. Понятно, что проходить мимо с гордо поднятой головой, как будто вы этого человека совсем не знаете, — дурацкая затея. Но вступать с ним в разговоры относительно терапии тоже не стоит. Если он говорит: «Передайте мне полотенце», — стоит передать. Если он говорит: «Пожалуйста, не шумите, это мой номер», — стоит это учесть. Не надо делать вид, что вы не видите и не слышите человека. Но если он говорит: «Я недоволен терапевтом и хотел бы поговорить с вами о нем», — пожалуйста, не вступайте в такого рода отношения помимо терапии.
Если говорить про начало и про организацию работы супервизора на интенсиве, то она выглядит следующим образом. Супервизоры — это особый слой участников интенсива, который принимается, как уже говорилось, по рекомендациям или по приглашению. Обычно это рекомендации людей, которые что-то понимают про этого человека как про супервизора, например руководителей его программ. На основании этих рекомендаций составляется супервизорская группа. На интенсиве, в зависимости от количества супервизоров, это может быть одна группа или две. И в течение дня вы, так же как терапевты и студенты, встречаетесь на этой супервизорской группе утром — на два часа или час сорок пять — и вечером.
Очень хорошо понимать, что если вы участвуете в этой супервизорской группе, то она является мощным ресурсом вашей поддержки. Можно, конечно, отсидеться в этой группе, будучи пораженным каким-нибудь внезапным артистическим кризисом. А можно использовать ее ресурсы, и они действительно очень мощные. Там вы можете решать и свои клиентские проблемы. Это важная форма работы.
Сейчас на интенсивах появляется еще одна особая категория людей — так называемые свободные супервизоры. Вы к ней пока не относитесь, но если на каких-то интенсивах они будут, чтобы вы не удивлялись. Свободный супервизор — это человек, обычно уже завершивший третью ступень, давно, долго и успешно работающий как супервизор, тренер и терапевт. Он приезжает на интенсив и может не ходить в супервизорскую группу, но периодически оргкомитет использует его для того, чтобы он давал супервизию терапевтам. Обычно это один-два человека, которые могут просто бродить по территории базы, по территории интенсива. Не пугайтесь: они не являются вашими специальными конкурентами. Это просто свободные супервизоры, как правило из тренерского состава.
Ваша активность в течение дня, кроме супервизорской группы, — это прежде всего очная супервизия, которую вы даете терапевту. В зависимости от размеров группы супервизоров у вас может быть от двух до четырех терапевтов. Это уже зависит от структуры конкретного интенсива. У вас может быть два терапевта на супервизии, может быть три, максимально — четыре. Пять я вообще не помню ни на одном интенсиве: это просто не влезает в расписание. То есть на каком интенсиве как будет — зависит от размеров супервизорской группы.
Вы договариваетесь с терапевтом о встречах и сами организуете свой день: либо до обеда, либо после обеда, и даете супервизию. Обычно терапевт с клиентом в рамках интенсива работает один астрономический час без супервизора. Когда появляется супервизор, этот час для работы тоже остается, только терапевт с клиентом работает сорок минут, ну сорок пять максимум, лучше сорок, а двадцать минут вы занимаетесь с терапевтом супервизией.
Сразу скажу еще об одной засаде. Очень часто терапевты просят включенную супервизию, а иногда и супервизоры сами залезают в работу терапевта. Пожалуйста, этого не делайте. Мы не очень поощряем практику включенной супервизии на интенсиве. Точнее, не просто не очень поощряем, а категорически не очень. Почему? Потому что и начинающие супервизоры, и начинающие терапевты, когда перед глазами клиента сталкиваются два терапевта, начинают спорить, кто из них лучший терапевт. Понятно, что это нехорошо. Практика включенной супервизии — это учебный проект, способ учиться, педагогический инструмент. Это не то, как мы реально работаем. Поэтому ни в коем случае не поддавайтесь, если терапевт будет говорить: «Могу ли я к тебе обращаться, если у меня возникнут сложности в работе?» Нет, поговорим об этом потом. И сами тоже не предлагайте.
При этом разница между форматами супервизии есть, и о ней стоит говорить с терапевтами. Тот, кто не первый раз на интенсиве, действительно может в большей степени получать от вас консультативную, клиническую поддержку. А если вы понимаете, что у терапевта уже, например, третий интенсив, то можно в большей степени рекомендовать ему обращаться к вам за супервизией именно по поводу ведения одного и того же клиента. Я бы не занимал жесткую позицию, исходящую только от супервизора. Я бы предложил кратко описать плюсы и минусы каждого варианта. Есть плюсы в супервизионном консультировании, и есть плюсы в динамической супервизии. Если удастся это кратко описать, можно услышать, что именно сейчас важнее самому терапевту, и прислушаться к тому, как он говорит. Если он понимает, что говорит, и ясно излагает свои потребности, то, как мне кажется, стоит поддержать его интерес в границах возможной супервизии.
Плюсы супервизионного консультирования в том, что вы больше помогаете терапевту понять клиента и стратегии работы с ним. Кто это такой, что с ним делать, как быть. Это более педагогическая форма, более экспертная, консультативная, меньше включающая ваше личное присутствие на границе контакта в супервизии и так далее. Что касается динамической супервизии, ее плюс в том, что вы в большей степени можете быть сфокусированы на интересе терапевта к его терапевтическим отношениям, к его терапевтическому стилю и к каким-то характерным для него сложностям, на которые стоило бы обращать внимание. То есть это больше обращено к профессиональному стилю, к формированию отношений, к засадам и ресурсам в этой области. Как будто динамическая супервизия обращена к другому уровню супервизионной работы: не к уровню педагогического консультирования по поводу клиента и выбора стратегии, а больше к личности терапевта и к самому терапевту, к поддержке именно терапевта, не только его способа действия, а его как личности, как профессионала и его профессиональной позиции.
В этом смысле интерес терапевта, конечно, стоит учитывать. Если у человека много страха, он, конечно, нуждается в большей педагогической консультативной поддержке. Если человек находится между страхом и любопытством и уже сдвинут в сторону любопытства, то лучше поддерживать фокус на его профессиональности. Это еще и вопрос состояния. В одном случае получается что-то вроде скорой помощи, ургентной супервизии, супервизионного консультирования. В другом — плановая супервизия, когда можно не торопясь смотреть, как устроен процесс.
Если говорить совсем по сути, то возникает вопрос: что делает терапевт на супервизии и как ему вести себя в эти двадцать минут? Здесь тоже могут быть разные вопросы и варианты. Например, бывает, что терапевт во время работы с клиентом застрял в своей какой-то проблематике и после работы приходит совершенно разбитый. Понятно, что в этот момент не стоит говорить ему: «Это твоя личная засада, иди на личку». Задача супервизора на интенсиве в первую очередь в том, чтобы терапевт к вам приходил терапевтом и уходил от вас терапевтом. Ваша задача — поддерживать людей так, чтобы они вообще могли доработать, отработать эти девять встреч с клиентом.
При этом у терапевта точно так же есть группа. И если терапевт вдруг сильно попал в какую-то зону, он вполне может на своей большой группе выходить с клиентской позиции и как-то себя реализовывать в качестве человека, нуждающегося в поддержке. Об этом можно ему напоминать, если его сильно расстреливает. Тем не менее целесообразно выходить на супервизию к тренеру, потому что тогда снижается некоторая конкуренция с супервизором. Но с другой стороны вы можете ориентировать и поддерживать активность терапевта в сторону получения личной терапии на терапевтической группе.
Вообще, чем больше мы работаем, тем больше я понимаю ценность того, чтобы эти учебные часы и клиенты, и терапевты, и супервизоры могли использовать для получения личной, клиентской поддержки. От клиентов до супервизоров. Потому что на супервизорской группе, которая у вас будет два раза в день, у вас есть три возможности ее использовать. Во-первых, вы можете сами быть разбиты какими-то переживаниями как супервизор. Не знаю по какой причине, но вы тоже можете во что-то влететь. Все влетают: и тренеры, и супервизоры. Все мы можем нуждаться в поддержке. Одна из возможностей использовать супервизорскую группу на интенсиве — выйти туда с клиентским запросом.
Вторая возможность — спрашивать, что делать в супервизии с терапевтами. Потому что бывают засады, в которые вы попали, застряли в каких-то странных трансферентных отношениях между Сциллой и Харибдой и никак не пройти. Это вполне нормальный запрос. Сложные случаи вполне можно рассматривать как материал для групповой супервизии на супервизорской группе. Постарайтесь использовать групповую супервизию на супервизорской группе, потому что, когда вы обращаетесь к коллегам за групповой супервизией, вы поддерживаете друг друга. Это горизонтальные партнерские связи.
Третья возможность — вы можете точно так же получать поддержку от своих коллег по поводу ведения процесса. И если вернуться к этим двадцати минутам после сессии, то здесь есть еще одна важная вещь. Когда терапевт отработал и клиент ушел, у супервизора часто возникает очень много мыслей, которые хочется немедленно сообщить терапевту. Но именно в этот момент вы легко можете его напугать. Поэтому очень важно помнить: мы полностью идем за запросом терапевта. Сначала лучше спросить его, как он отработал, в каком он состоянии, как сам понимает произошедшее, какие у него есть идеи, какие вопросы он сам может сформулировать.
Потому что вы, безусловно, будете получать от терапевтов вопросы из серии: «Я хорошо поработал?» Вы столкнетесь с этим. Терапевты в течение дня будут думать, что вы пришли с экспертной позиции, чтобы оценивать, хорошо ли они работают. Это будет возникать от тревоги. И тут очень легко подыграть этой тревоге так, чтобы навсегда убедить человека, что именно это и происходит. Например, сказать: «Твоя работа была не фонтан». Или еще лучше: «Я сидел с палкой на твоей работе, мне было скучно». Или: «Меня разбирало от злости». Или самый замечательный вариант: «Вот послушай немедленно, что я думаю о твоей работе». Все это очень хорошо бы оставлять за пределами супервизионного контакта. Сначала — запрос терапевта, сначала — его состояние, его понимание, его вопросы. И только потом уже ваша работа как супервизора. Это и есть то напряжение супервизора, с которым вам предстоит встретиться.
При этом важно замечать, что вы и сами можете добавлять в вопрос свою картинку терапевта, с которым работаете: чего-то о нем тревожиться, чего-то опасаться, заранее думать, как его лучше поддерживать. И здесь мне хотелось сказать не только о конкретных советах, но и о самом процессе. Эти вещи можно рассматривать с точки зрения динамической концепции. Когда вы встречаетесь с терапевтом, понятно, что есть определенные задачи, которые задаются циклом контакта. Например, в первой части работы вы занимаетесь формированием терапевтической ориентировки, поддержкой ориентировки и профилактикой страхов и тревоги. Задача здесь достаточно ясная: поддержать терапевта именно в этих вопросах. Каким образом? Поддержать его в сборе материала о клиенте, притормозить его в порыве проскочить этот этап и напомнить, что в первые три дня не нужно добиваться никаких результатов. Не надо ничего делать с этим бедным клиентом. Нужно понять, кто он, кто перед тобой, что с тобой происходит, собрать материал, сориентироваться. Это задача ориентировки.
Постепенно возникает следующая задача — формирование привязанности. И здесь уже мы начинаем разбираться с вещами, связанными со слиянием, в том числе у себя как у супервизора, со слиянием с терапевтом, с какими-то отреагированиями на фоне этого слияния. А затем есть третий этап, связанный уже с действием, с более активной фазой. И особенно я бы рекомендовал быть внимательными к тому, что наибольшее количество сложностей возникает как раз тогда, когда две предыдущие стадии проскакиваются — терапевтом, супервизором или клиентом. Все равно это потом переносится в супервизию. В ситуации мощной, почти смертельной конкуренции. Больше всего поломанных копий возникает именно тогда, когда появляется конкуренция. И дело не в том, что конкуренция сама по себе плоха, а в том, что две предыдущие стадии были пролетены.
Если подробнее говорить о задачах второй стадии, то здесь обычно бывают две крайности. Первая — когда я, как супервизор, глядя на тот ужас, который есть в работе, начинаю испытывать очень сходные чувства с теми, которые испытывает терапевт. Это то, что касается эмпатического переноса. Тогда в супервизии терапевт страдает и плачет, и я тоже в депрессии. Мы оказываемся в одной яме вместе, и, по сути, руку протянуть уже некому — нужен кто-то третий, чтобы нас оттуда вытаскивать. Если я полностью сливаюсь, то я, в общем, отношения не устанавливаю. Мы друг друга прекрасно понимаем, мы братья и сестры навеки, у нас очень теплые отношения, но есть какой-то мерзавец в виде клиента, который нас обижает. То есть в наших с терапевтом отношениях все замечательно, только клиента бы убрать.
Вторая крайность — когда я слишком сильно занимаюсь профилактикой слияния, потому что пугаюсь зависимости. Тогда мне становится совершенно все равно, в каком состоянии терапевт. Я бодро рассказываю ему, как жить, у меня много идей, гипотез и советов. Тогда я настолько сильно сепарируюсь, что полностью разрушаю отношения. Ведь я сам с этим клиентом не работаю, ответственности не несу, его проблемы меня особенно не волнуют, и я легко вываливаюсь в экспертную позицию. Мне уже не важно, как чувствует себя терапевт, мне важно, какие прекрасные идеи у меня есть. Это по принципу: куры сдохли, а идей еще много осталось.
Если я не сориентировался, не установил отношения, а сразу начал улучшать терапевта, возникает очень интересная штука. У терапевта в загашнике оказывается много козырей. Например, прекрасный козырь — столкнуть меня как супервизора с руководителем его программы и сказать: «Ты как супервизор вообще молодое и неопытное существо, а вот мой руководитель программы в таких случаях рекомендовал мне совсем другое». И если терапевт сильно привязан к своему руководителю, это может быть очень чувствительно. Я хорошо помню, как на первом своем интенсиве в роли супервизора услышал подобные вещи о человеке, которого сам очень уважаю, который действительно талантлив и опытен, а я тогда был впервые в этой роли. Представьте, как легко в такой ситуации можно трактором проехаться по моему самоуважению.
И здесь есть важная вещь. Терапевт приносит такие удары в супервизию в трех случаях. Первый — если его таким же образом достал клиент. Клиент ведь тоже может рассказать, какой плохой у него терапевт и какой прекрасный его личный терапевт в городе Урюпинске, или какой замечательный тренер, и так далее. Тогда терапевт радостно принесет это вам: разбирайтесь. Второй вариант — когда у самого терапевта есть личностные сложности с вопросами отношений, власти, контроля и так далее. Это понятно: патология самого терапевта, и это не редкость. Но в последнее время мне особенно интересен третий вариант: присмотреться к тому, что именно я сам делаю в контакте с терапевтом, чтобы он начинал вытаскивать эти козыри. Честно говоря, чем больше присматриваюсь, тем больше вижу. Противно, но интересно. Потому что я тоже могу приносить в свою супервизию разные переживания из супервизорской группы. Например, пришел я на супервизорскую группу, а там все понтуются. И как мне не начать понтоваться в ответ?
К этому добавляется еще одна досада, с которой супервизоры почти всегда сталкиваются на интенсиве. Возникает переживание: когда мы были терапевтами, а еще раньше клиентами, на интенсиве у нас была жизнь. А теперь мы стали супервизорами, и на нас столько ответственности, что уже ничего нельзя. Сюда не смотри, туда не ходи, с этим не пей, с этим не плавай, про это не разговаривай. И возникает ощущение: что это вообще за жизнь такая? При этом терапевты ваше одинокое отчаяние легко воспринимают как высокомерие. А вам хочется отомстить им за это недоброжелательное отношение тем, что все-таки поделиться своими идеями, особенно если вы еще и озадачены мыслью, что у вас не должно быть никаких личных отношений с терапевтами. И вот тут как раз и возникают те самые досады, о которых идет речь. Терапевт начинает воспринимать вас как высококачественное дерьмо, которое с высоты своего величия пытается учить его жизни, одновременно не замечая его полной ничтожности. Это очень реальные переживания людей на интенсиве. Вам плохо, терапевту тоже плохо. При этом вы не можете просто сесть с терапевтом, выпить водки и установить человеческие отношения.
Бывают и совсем конкретные тяжелые ситуации. Например, терапевт ушел в работу, а клиент по какой-то причине сорвался, уехал в Нью-Йорк, и терапевт остался без клиента. Или клиент после скандала просто пропал. Это абсолютно реальные ситуации, которые точно случаются на интенсиве, и тогда встает вопрос: что делать? Во всех этих случаях ваша задача остается той же самой — поддержать терапевта. Поддержать не в смысле гладить его по голове весь час, пока клиент не вернется, а в смысле дать ему возможность поговорить о тех переживаниях, с которыми он столкнулся. Если у него есть возможность с вами реально обсудить свои чувства, например стыд, унижение, бессилие, то вы можете поддержать именно этот разговор. Иногда человеку нужно просто пережить это унижение: вроде бы это не его случай, вроде бы такое бывает, но случилось именно у него, и поэтому поднимается сильный стыд. Иногда даже на группу это сложно вынести. Потому что на группу придут такие же терапевты, будут рассказывать, как хорошо поработали с клиентом, а ему придется сказать: «А мой отвалился. Ушел к другому терапевту».
Учитывая многоликость пограничного отреагирования, на интенсиве есть еще одна ситуация, которую хорошо бы легализовать, потому что она существует, но часто остается в потемках. Где-нибудь под покровом ночи, за кустами, при первых лучах утренней зари или еще где-то вне территории базы интенсива нередко можно увидеть парочки. Хорошо бы, чтобы эти парочки занимались тем делом, ради которого люди обычно собираются в таких местах и выбирают такое время суток. Но потом на группах выясняется, что они занимались не этим важным делом, а, скажем, терапевтировали друг друга. И иногда обнаруживается совсем печальная вещь: например, супервизор из какой-то супервизорской группы под покровом ночи терапевтирует клиента. Иногда даже клиента своего терапевта. И так далее. Это просто есть. Поскольку пограничная симптоматика — это проблема границ, сама структура интенсива выстраивает достаточно жесткие границы, но ничего не поделаешь: пограничное отреагирование иногда эти границы сметает.
Поэтому совершенно понятно, что вы не можете на интенсиве, даже если очень хотите, работать как терапевты с любыми клиентами, которые находятся в клиентской группе. По одной простой причине: у этих людей уже есть терапевты, и, вступая с ними в работу, вы входите в конкуренцию и раскручиваете маховик пограничного отреагирования. Туда могут приехать и ваши собственные клиенты и спросить: «А можем ли мы на интенсиве с вами пару раз поработать?» Нельзя. Ни в субботу, ни вечером. В самом крайнем случае — и я вообще не рекомендую этого делать, хотя формально запретить невозможно, — можно по отдельной договоренности и обычно за отдельную плату взять в терапию терапевта, если вам совсем нечем заняться вечерами. Но не своего терапевта и не того, кто находится в вашей процессуальной группе. А клиентов — никаких, ни при каких условиях. Даже если это ваш клиент, который ходит к вам годами. Вы ориентируете его на прояснение всего происходящего со своим терапевтом на интенсиве.
Еще одна важная тема, связанная с пограничным отреагированием, — это профессиональная невинность. Например, приходит к вам терапевт и говорит: «Что-то у меня вдруг возникли сложности с клиентом». Начинаете прояснять, а выясняется, что этот уважаемый мужчина вечером напивается до полного бесчувствия в присутствии своего клиента, а потом удивляется, почему тот перестал его уважать. Такие вещи бывают. У женщин это чаще принимает более красивые формы. Например, загар топлес. Это тоже реальная история. Прекрасная девушка, смотреть одно удовольствие, но потом она с удивлением обнаруживает, что ее клиент начал резко эротизировать перенос. А она ведь, как ей кажется, ничего такого не делает, на сессии ведет себя совершенно корректно. Просто в промежутках между встречами загорает топлес, например, в общей зоне интенсива. Я хочу здесь сказать простую вещь: вы можете делать все что угодно, только не удивляйтесь. Самая сложная часть здесь — именно невинность удивления. Не то, что человек делает что-то не то, а то, что он потом искренне не понимает, почему это произошло. «Я ведь в сессии ничего такого не размещал».
Вообще, все, что относится к вашей частной жизни, продолжает к ней относиться. Но интенсив — это жизнь в большой коммунальной квартире, где на сорок восемь комнат одна уборная. Это ситуация, в которой правда нужно сильно думать. Если вы вечером пьете коньяк, то с кем вы его пьете, кто вас при этом может видеть, до какой степени вы напиваетесь, стоит ли потом идти на море, если вы сильно пьяны. Потому что все за всеми наблюдают, и это такая реальность: в чем-то очень возбуждающая, а в чем-то очень неприятная. Мы просто обозначаем реальные вещи. В каком-то смысле на какое-то количество неприятностей каждому человеку все равно приходится наталкиваться. Мне просто хочется, чтобы у вас неприятностей было как можно меньше.
Но оборотная сторона невинности — обсессивность, когда я запрещаю себе вообще все. Сижу, закрывшись за шторкой, не дай бог клиент увидит. Представляете, с каким количеством ненависти я тогда буду относиться к этому клиенту и вообще к тем людям, которые позволяют себе жить свободнее? У меня будет огромная зависть к клиентам, а они ведь не знают, что я им завидую. Они, наоборот, завидуют мне, потому что у меня красивые погоны, а я завидую им, потому что они живут, а я все время сижу за шторкой.
И наконец, что делать со всей этой многоликостью пограничного отреагирования? Во-первых, успокоить терапевта. Во-вторых, сообщить своему линейному тренеру, своей супервизорской группе. Это нужно для того, чтобы на тренерском сборе было ясно, что с кем-то что-то случилось, чтобы происходящее не оставалось в одиночку на плечах одного человека.
У нас на интенсиве всегда представлена некоторая врачебная команда, к которой тоже можно обращаться. Но линейный тренер вашей учебной группы — это тот человек, которому вы обязательно сообщаете, если с клиентом вашего терапевта что-то случилось. Вообще это должен был сообщать и сам терапевт, но вы, как старшая фигура, все равно за это отвечаете больше.
И еще один пункт, который мы никак не можем наладить: только к третьему-четвертому дню у нас появляются эти списки. Пожалуйста, перепишите так, чтобы у вас, как у супервизоров, были записаны ваши терапевты и клиенты ваших терапевтов. И не в том смысле, что «мой терапевт Федя, а у него клиент — девочка с длинной косой». Потому что именно такие записи у супервизоров иногда и попадаются. А иногда бывает вообще «полоса дымочек». И это совсем катастрофа, потому что девочка вдруг заколола волосы, а еще, не дай бог, переоделась в мальчика. Тут уже, наверное, только рентген поможет. Это практически непоправимая катастрофа. Вот из Беларуси, не помню.
