Хорошо. Я скажу теперь еще несколько слов об эмоциях. Есть определенные выражения, которые часто используют, и я их нередко слышал. Например, когда человек говорит: «Я рефлексировал свои эмоции» или «свои удовольствия». И вот есть несколько моментов, которые заставляют меня размышлять об эмоциях и теоретизировать на эту тему.
Первый момент: что же такое эмоции? Если обратить внимание на то, как об этом говорят, например, когда описывают процессуальную ткань построения гештальта — преконтакт, вхождение в контакт и так далее, — то между параграфом о преконтакте и параграфом о контакте Гудман помещает то, что он называет эмоциями. Мы можем сказать, что эмоции — это феномен, который предвосхищает переход от преконтакта к контакту.
Как это можно понять? На фазе преконтакта мы строим фигуру в направлении смысла, потребности, желания, аппетита и так далее. То есть это что-то, касающееся моего состояния, в котором я нахожусь. Например, у меня есть ощущение, что мне не хватает защиты, безопасности, чего-то такого. А фаза вхождения в контакт — это фаза, на которой я открываю глаза на окружение, на имеющиеся ресурсы, и произвожу то, что Гудман называл идентификацией или отчуждением: подходит мне это или нет. Вот преконтакт, вот вхождение в контакт. В фазе преконтакта я нахожусь в каком-то определенном состоянии — физиологическом, аффективном. А в фазе вхождения в контакт я понимаю, в каком состоянии находится мое окружение.
Когда состояние организма и состояние окружения входят в синхронность, можно сказать, что мы в синтезе, в синтезировании. И все варианты зависят от того, что происходит между организмом и окружением. Например, я в безопасности с вами, и вдруг открывается дверь, входит лев. В этот момент состояние, в котором нахожусь я, и состояние, которое предлагает окружение, больше не находятся в синтезе. И это создает во мне какую-то эмоцию. Наверное, это страх.
Но представим другой случай: со всеми деньгами, которые я заработал, в субботу я отправляюсь на сафари в Африку. И там, в джунглях, я вижу этого льва. В тот же момент, когда я вижу, что состояние, в котором я нахожусь, и состояние, которое предлагает окружение, соответствуют друг другу, это не значит, что у меня не будет немного страха. Но одновременно у меня будет радость и удовольствие, потому что среда соответствует тому, что я приехал искать. Хотя лев — тот же самый. Понимаете?
Это первый элемент, который я хотел выразить, чтобы показать, как Гудман объясняет, что эмоция — это производная контакта организма со средой. Это форма осознанности, форма сознания. Она может быть ошибочной, но это форма осознанности состояния организма и состояния среды. Мы уже говорили вчера, что это продукт встречи. Если, например, я ищу защиту, как я уже сказал, то проживать это в твоих объятиях, чтобы получить защиту, будет, возможно, не тем же самым, что проживать это в чьих-то других объятиях. Эмоция, которую я создам с тобой, будет не такой, как с другим человеком.
Третье размышление — о ретрофлексии эмоций. Как вы ретрофлексируете эмоции? Что это значит — ретрофлексировать эмоции? Что значит ретрофлексировать? Это значит, что движение, направленное вовне, возвращается в организм. Но как мы делаем это, чтобы ретрофлексировать радость? Как мы делаем это, чтобы ретрофлексировать грусть? Как это возможно?
Что значит ретрофлексия в строгом определении? Это действие. И ретрофлексировать можно скорее действие, а не эмоцию. Эмоцию можно подавить, но не ретрофлексировать в собственном смысле. В процессе контакта ретрофлексия — это то, что происходит с действием. Я могу ретрофлексировать действие, но не эмоцию. Поэтому, когда говорят о ретрофлексии эмоций, мне кажется, что здесь есть путаница.
Очень часто, по-моему, путают ретрофлексию и эготизм. Если я хочу ударить, дать пощечину, сделать какое-то действие, и я этого не делаю, это еще не обязательно ретрофлексия. Во-первых, это может быть выбор. И если это выбор, то это не ретрофлексия. Во-вторых, даже если это не выбор, а невозможность совершить действие, это все равно лишь прерывание процесса контакта. Но чтобы мы могли говорить о ретрофлексии, нужно, чтобы движение действительно развернулось и вернулось на себя. Если я просто прерываю действие, это не ретрофлексия. Может быть, это форма эготизма. Но для ретрофлексии нужно двойное движение: наружу и обратно. Согласны?
Поэтому я и спрашиваю: как можно было бы вернуть эмоцию против себя? Это не имеет большого смысла. Мы можем остановить внешнее выражение эмоции, но не можем вернуть эмоцию против себя так же, как возвращаем против себя действие. Я могу объяснить вам немного больше о том, как эмоции построены, и потом попробую ответить на этот вопрос. Но в любом случае я бы не сказал, что здесь речь идет о ретрофлексии эмоции как таковой.
Ретрофлексия существует, эготизм существует. Можно даже сказать, что эготизм — это форма ретрофлексии, но только часть ретрофлексии. Если мы скажем, что ретрофлексия — это все движение целиком, то эготизм — это только момент остановки. В ретрофлексии движение ударяется о стену и возвращается к тому, кто его послал. А в эготизме оно ударяется и останавливается. Я сейчас не говорю об эмоциях, я говорю о движении контакта.
Но все эти механизмы — интроекция, проекция, ретрофлексия — очень связаны. Например, тот способ, которым я был с Анной и Леоном. Я сказал, в частности, о том, как ты закрывала рот рукой. Как вы думаете, что я в этом видел: ретрофлексию, проекцию, эготизм? Можно было бы сказать: это когда я делаю с собой то, что хотел бы, чтобы сделали со мной. Но это не определение ретрофлексии как таковой, это скорее определение определенной полевой конфигурации.
Я думаю, что в таких условиях человек сам с собой делает то, что в реальности или символически с ним делают другие. Если на протяжении всей жизни ему определенным образом предлагали замолчать, то сегодня он будет молчать сам. Это можно рассматривать как ретрофлексию, но я предпочитаю рассматривать это как демонстрацию интроекции. Если я кладу руку ей на рот, если я предлагаю закрыть рот рукой, это не для того, чтобы убрать ретрофлексию, а чтобы дать ей почувствовать, что это происходит в отношении, что это в каком-то смысле рука другого человека. Если это вместо чьей-то руки, тогда это может выглядеть как ретрофлексия, но для меня важнее здесь интроект.
Ей больше не нужен папа или мама, чтобы закрыть ей рот. Она сама это делает. Она сама закрывает себе рот. Но это результат интроекта. В строгом смысле ретрофлексия — это действие, которое я не могу привести в контакт и которое я разворачиваю на себя. Например, когда Наташа разговаривает сама с собой, это ретрофлексия. Разговор — это действие, направленное на кого-то. Я не лучший собеседник для самого себя. Разговор направлен в сторону другого. Это значит, что если я говорю самому себе, я говорю себе вместо того, чтобы говорить другому.
Конечно, я могу разговаривать с собой как часть подготовки к контакту. Но если это не подготовка, а замещение, тогда можно говорить о ретрофлексии. Я обращаюсь к себе вместо того, чтобы обратиться к кому-то еще. Понимаете?
Здесь есть еще один важный момент. Например, моя рука. Если я о ней не думаю, то я ее не чувствую. Если использовать феноменологический словарь, я бы сказал, что моя рука в данный момент не существует. Она есть, но не существует как фигура в данный момент. Но с помощью своей руки я могу вступить в контакт. Например, я могу потрогать плечо соседки. И в этой же операции я чувствую и рукой, и Ирину. То есть операция контакта дает существование Ирине, а плечо Ирины дает существование моей руке.
В один момент моя рука не существует как фигура. В другой момент моя рука существует, а Ирина не существует для меня. В еще один момент моя рука не существует отдельно, но Ирина существует для моей руки. Понимаете? Когда в руке больно, рука существует. Когда я на нее смотрю, она существует. Когда я ее чувствую, она существует. Но когда я ее не ощущаю, в феноменологическом смысле она не существует. Это разница между «быть» и «существовать». Она есть, но не существует как фигура в данный момент.
Это, кстати, одно из первых и самых сильных предложений книги «Гештальт-терапия». Остальное тоже важно, но первые три главы — самые важные. Все функции — это функции контакта организма со средой. И когда мы говорим «контакт», это совершенно не обязательно контакт с людьми. Это контакт с землей, с воздухом, со светом. Контакт — это все операции, которые артикулируют меня с окружением. Это может быть контакт с воздухом, с солнцем, со всем, что меня как-то затрагивает, движет, организует. То есть я всегда в контакте с чем-то. Но это контакт, который может быть фигурой, а может не быть фигурой.
Существование означает быть снаружи. Это почти тот же смысл, что и присутствие. Присутствие и существование — почти синонимы. Это находиться передо мной. То, что для меня присутствует, находится передо мной, вне меня.
И я заканчиваю несколькими словами об эмоциях. Вначале мы принимаем гипотезу. Я хочу, чтобы все понимали: в первый день я говорил, что это теория, и поэтому не нужно обязательно рассматривать ее как абсолютную правду. Гипотеза такая: в начале есть ощущения, то, что происходит в теле. Для ребенка, например, в начале есть ощущения, и он их выражает. Например, он плачет. Но у этого плача еще нет смысла.
Что будет происходить дальше? Плач будет принят, услышан, воспринят тем, кого мы обычно называем матерью в психологическом смысле, достаточно хорошей матерью. Она принимает этот плач и трансформирует его. Она говорит: мой ребенок хочет есть. Или ему надоело быть одному в кроватке. Или он хочет, чтобы я дала ему чистые пеленки. То есть есть нечто, что сначала является ощущением, и это будет принято другим — матерью, — которая превратит ощущение в ощущение плюс смысл. Это голод, грусть, страх.
То есть мать выполняет функцию трансформации. Двойную функцию: принятие и преобразование. Достаточно хорошая мать способна одновременно принять и трансформировать, перевести это в смысл. И постепенно ребенок сам научится это делать. Это то, что Бион, английский психоаналитик, называл альфа-функцией. Функция трансформации, которую сначала выполняет мать.
И исходной точкой всего является ощущение. А затем это становится, например, эмоцией, то есть ощущением плюс смысл. Но можно преобразовать ощущение не только в эмоцию. Можно преобразовать ощущение в теорию, в систему мыслей. Можно трансформировать ощущение в художественное творчество, в оркестр. Можно трансформировать ощущение в движение, в действие и так далее. То есть гипотеза состоит в том, что источник всего — это всегда то, что мы чувствуем в теле, даже если мы этого не осознаем. А затем, в зависимости от контекста, который нас окружает, от встреч, от среды, я постепенно научусь принимать свои ощущения на другом уровне. Такова гипотеза, если у меня была достаточно хорошая мать.
И тогда процесс может состоять в том, чтобы заново открыть все эти возможности, которые воронка нашей истории сузила. И здесь я хочу также обратить внимание на своего рода терроризм эмоций. Однажды в одной группе терапевт рассказывала мне о своей клиентке и сказала: «Она никогда не показывает мне никакой эмоции. У нее все всегда интеллектуализировано, но никогда нет никаких эмоций». И она добавила: «Она сопротивляется эмоциям».
Тогда я задал ей вопрос: если бы у тебя был пациент или пациентка, который, наоборот, всегда находился бы в эмоциях и при этом мало интеллектуализировал, сказала бы ты о нем, что он сопротивляется мыслям? Нет. Потому что в нашей шкале неявных ценностей эмоция считается важнее, чем мысль. Но мыслить, на мой взгляд, настолько же важно, как и иметь эмоции. Мне кажется, это очень связано со вчерашним вопросом и с обсуждением того, возможно ли вытеснять эмоции.
И еще один момент. Когда мы говорим, например, что женщинам будто бы больше свойственны эмоции, а мужчинам — меньше, я не могу так категоризировать женщин и мужчин. Я не могу этого сделать. Это правда, что в обществе женщины скорее получают поддержку в выражении эмоций, чем мужчины. Мужчина, который демонстрирует свои эмоции, часто будет воспринят как хрупкий, слишком чувствительный, если не сказать — женственный. Поэтому существует социальная поддержка, направленная именно в эту сторону. Но это не значит, что сама структура переживания у женщин и мужчин так проста и так однозначна.
Но я хочу еще раз подчеркнуть: важно не просто выражение эмоций само по себе, а нахождение контакта — с собой, с другим, с тем, как это происходит в мире. Потому что эмоции сами по себе, как, например, плакать одному в своей комнате, ничего не дают. Важно не только выражать, а входить через это в контакт.
Когда вы спрашиваете, как это понять, я бы сказал так: происходит процесс контакта. И если мы это анализируем, то, конечно, можно говорить о стадиях процесса контакта. Иногда это отдельные моменты процесса, но это еще и модальность, способ, которым контакт осуществляется. Например, на стадии контакта я обнаруживаю желание — как я вчера рассказывал, желание быть защищенным. Тогда терапевт группы поддерживает мое стремление найти кого-то, войти с кем-то в контакт в группе, кто бы меня поддержал. Но это слишком упрощенная схема, если понимать ее механически.
Допустим, я иду к тебе, буквально вкладываю в тебя свои руки, и ты меня защищаешь. А потом через несколько секунд я говорю: нет, ничего не изменилось, мне было нужно не это. Почему? Потому что именно контакт и позволил мне это обнаружить. Он позволил уточнить фигуру в контакте. Я думал, что это было желание защиты, какой-то материнской поддержки, но когда я действительно вошел в контакт, оказалось, что это не так. То есть даже если мы находимся на фазе входа в контакт, открытия могут происходить и позже, еще позже, например уже на финальной фазе контакта. Я вдруг могу что-то осознать, и у меня появятся новые, очень сильные эмоции. Но в определенном смысле это тоже событие в контакте. То есть я вошел в контакт с организующей идеей, с тем, что на самом деле было для меня значимо.
Поэтому не надо рассматривать процесс построения гештальта из четырех фаз как ригидный процесс. Это не четыре передачи у машины. Мне кажется, это очень важное уточнение. Контакт не движется по жесткой схеме, где одна стадия раз и навсегда сменяет другую. Внутри каждой фазы могут происходить уточнения, сдвиги, открытия, пересборка фигуры. И это важно помнить, когда мы пытаемся понять, что именно происходит с человеком в терапии.
Если говорить шире, то самый большой контакт состоит из маленьких контактов. После одного контакта возникает следующий. Каждый делает контакт так, как может и как хочет. Есть люди, которые сначала смотрят, как это сработает, как будто пробуют, снимают пробу, а потом уже делают что-то по-другому. И я не вижу в этом ничего плохого. У каждого свой способ входить в контакт, проверять его, выдерживать его, отступать и снова приближаться.
Если вы спрашиваете, что для меня терапия в такие моменты, когда я работаю, то мне кажется, что здесь невозможно дать совсем простой ответ. Иногда это связано с каким-то особенным влиянием, с тем, как человек сам этого хотел, как он сделал для себя выбор. Бывает, что человек приходит с внутренним противоречием, с компульсивным конфликтом. Как будто если ты не собираешься это делать, то сама необходимость это сделать уже переживается как ужасная. Возникает требование, давление, demand — и тогда работать с этим, в том числе работать с телом, с corporeal уровнем, становится особенно непросто.
Но если пациент ничего не ощущает на уровне тела, если у него нет никакой чувствительности, то у меня есть гипотеза, что у него есть на это очень веские основания. Я совершенно не критикую его за это, когда он так делает. Для меня это не дефект и не ошибка, а способ организации опыта, который зачем-то был нужен. И тогда задача не в том, чтобы немедленно заставить человека чувствовать, а в том, чтобы понять, какова функция этой нечувствительности, как она поддерживает его способ быть в контакте или, наоборот, не входить в него.
