Ну что ж, тогда давайте я попробую прочитать лекцию, которая как раз посвящена теме конференции: требованиям контакта на фоне неопределенности.
Во-первых, гештальт-сообщество, понятное дело, существует на фоне общества. И в этом смысле общество как постоянно меняющаяся система, или совокупность разных систем, задает определенное настроение, темы, возможности, слова, которые люди используют, определенные представления, образы. Например, сейчас через сети активно распространилось слово «ждун». И я удивляюсь, почему еще нет психотерапии ждуна. Предыдущий доклад был про ждуна. Но, думаю, с этого будет.
Что нас объединяет, как объединяет сообщество и как выделяет его? Потому что, с одной стороны, важна принадлежность к общественной культуре, которая реализуется хотя бы общим, понятным для всех языком. А с другой стороны, это некоторое отличие. То есть система, культура сообщества практикующих психологов чем-то отличается от общественной культуры.
Понятие культуры, с одной стороны, достаточно размытое, а с другой стороны, при помощи него гораздо проще описывать некоторые особенности. Например, сегодня обсуждали, и, собственно, на отчете профессионального совета говорили про этический кодекс, про этическую кондицию. На самом деле этика в этом контексте — это часть культуры. Если нет этики, то и культура у нас разрушается. И в этом смысле наша культура, как формирующаяся культура гештальт-сообщества, включает определенные этические положения.
Этические положения не таковы, что они задаются сверху, что кто-то решил: вот это можно, а вот это нельзя. Они эволюционируют, уточняются. И какие-то вещи сначала являются совсем запретительными. Например, для некоторых психотерапевтических сообществ в мире существует запрет на присутствие психотерапевтов в социальных сетях. Это такой абсолютный запрет. Одна из моих коллег, которая работает в Калифорнии, в Сан-Франциско, поскольку социальные сети для нее все равно достаточно важны, а сама она выехала много лет назад из Советского Союза, пользуется «Одноклассниками». Потому что никто из ее американских клиентов, скорее всего, не полезет смотреть в «Одноклассники». И в этом смысле она, с одной стороны, нарушает этот запрет, а с другой стороны, нарушает его так, что на другом языке оказывается очень маловероятным, что кто-то из клиентов ее там обнаружит.
Но это такой докультурный запрет. То есть такого рода ранняя форма запрета в культуре описывалась как табу. Просто нельзя — и все. И табу — это еще не культура, это какое-то основание. А потом постепенно, по мере продвижения в сторону осмысления этого табу, действительно возникает культура: как можно обращаться с социальными сетями. И вот сегодня тоже об этом было сказано: например, какие-то вопросы, которые могут нарушить конфиденциальность клиентов, с которыми я работаю, конечно, в социальных сетях обсуждать не годится. А в то же время находиться в сетях можно. Какие-то свои ремарки, эмоции и так далее, мне кажется, тоже можно вполне размещать, если только вы потом способны свободно обращаться со своим собственным мнением в обсуждении, то есть без фанатизма.
Здесь же есть культура взаимодействия, о которой мы тоже говорили на собрании сообщества. Например, случай, когда терапевт без объяснений прерывает терапию, просто написал смс или еще как-то сообщил. Это грубая ошибка. В культуре так не положено. В культуре, когда уходишь, положено говорить до свидания. Есть определенные ритуалы, которые обустраивают культурное поведение. Например, табу на то, что нельзя курить, — это еще что-то внешнее. А вот вести себя так, чтобы не доставлять неудобств другим, — это почему-то уже не табу, об этом нужно думать.
И в этом смысле то, что касается культуры, гештальт-терапевтической культуры, в которой мы работаем, — это живая вещь. Это не просто некий свод правил, что можно или нельзя вести себя таким или другим образом, а что-то, что эволюционирует. Масса запретов, масса табу. Потому что хочется напомнить, что психотерапевтическая культура эволюционировала из первоначального запрета, например, на какую-то вовлеченность в то, что говорит клиент, в психоанализе. На вовлеченность, на какие-то свои комментарии, на проявление себя, даже на расположение. И постепенно от этих табу люди отходили. В принципе это важное место, но нужно просто десять раз подумать, прежде чем говорить о каких-то своих переживаниях, чувствах, и определить, а может ли это быть полезно для клиента. Я же работаю с клиентом, это понятно. И постепенно зоны, которые являлись зонами табуированными, становятся зонами культурного использования.
В этом смысле и этический кодекс — это тоже не просто какой-то свод правил, а такая же развивающаяся система. И в этом смысле это система коллективных обсуждений, система общественного мнения.
Еще один пункт, о котором тоже говорили, — то, что связано с возможностью коррекции, с возможностью принятия, с возможностью прекращения каких-то ограничений полномочий человека с какой-то обратной связью. И к этому нужно очень осторожно относиться, потому что довольно просто сформировать какие-либо контролирующие, инквизиционные действия. Выяснять, кто как неправильно лечит терапевтов или еще что-то в этом роде. И этим самым мы действительно разрушим возможность развития самого сообщества. Но в то же время, если у нас эти механизмы совсем не работают, то мы оказываемся в сложной, дурацкой ситуации.
Это тот вопрос, который предстоит обсуждать и решать, потому что вот этой культуры — как обращаться с человеком, который уже слишком снижает авторитет организации, авторитет психотерапевта, — пока нет в достаточной мере. Что-то с этим надо делать. И делать аккуратно, стараясь не повредить человеку, коллеге, который может оказаться в сложной ситуации. Мало ли что. Но в то же время наша деятельность, если использовать еще одно слово из этого обсуждения, репутационная. И в этом смысле репутация нарабатывается годами. Она нарабатывается клиентами, которые приходят, отношениями с коллегами, которые начинают уважать друг друга и понимать, что если появляется клиент определенного типа, то я отправлю его вот к этому своему коллеге. Это, собственно, и есть профессиональное уважение.
И в этом смысле у нас есть шансы, довольно хорошие шансы, построить такую вполне кооперативную и одновременно конкурирующую систему. Но конкурирующую не в одном только смысле слова. Потому что то, что касается конкуренции, для многих людей это звучит как красная тряпка, как зависть, например. И дальше все мы знаем, что если человек отрицает у себя зависть, говорит: «Я никому не завидую», — то это, вероятнее всего, клинический случай нарциссизма. И в этом смысле, если человек говорит, что «я не конкурирую», похоже, что это то же самое.
С другой стороны, эта конкуренция для многих выглядит как война, борьба, как система, в которой единственная задача — победить или убить. Если победить или убить, тогда, значит, можно победить ценой смерти другого. Тоже вполне возможный вариант. И вот такая конкуренция, конечно, патологическая.
Неприятные, очень сложные чувства — для меня это мучительно. И возможность выбраться из этих чувств, возможность их не возбуждать, потому что возможность не возбуждать очень простая, — посредством табу. Просто не встречайтесь с другим, один работай сам по себе. Не ходи, на конференции ездить не надо, больше не встречаться. Или будь, но сам по себе — это никого тревожить не будет. А вот когда ты оказываешься в сообществе, с этим что-то приходится делать. И в этом смысле это очень тяжелое задание для сообщества. Мы пытаемся решить, пытаемся что-то с этим делать. Не знаю, что получится. Больно тяжелые переживания, больно сложные, устоявшиеся культурные формы отреагирования на различные зоны этих переживаний.
Почему-то эти чувства легко переходят в вражду, и почему-то культурно они считаются приемлемыми. Скажем, например, в отношении уголовных наказаний убийство из ревности вроде считается облегчающим обстоятельством. С какой стати? Почему вдруг? А потому что «все же понятно». И когда эти переживания схвачены в каких-то телевизионных шоу, тоже вроде все понятно. Вот тут друг от друга можно что-то нести, переходить на язык оскорблений. Ничего страшного, бывает такой язык, но хорошо бы, если бы сходить с него, уйти. Переходить-то, пожалуйста, можно, но не оставаться там.
И в этом смысле сообщество может существовать настолько, насколько нам удается справляться с этими сложными чувствами. Чтобы конкурировать здоровым способом друг с другом. Чтобы меньше ревновать друг друга. Чтобы эффективнее завидовать. Потому что если у кого-то есть что-то хорошее, то, конечно, для того чтобы это хорошее себе получить, надо позавидовать. Это нормально, это хорошо. Важно, чтобы это не переходило в озлобленность, в ожидание, что это хорошее, которое есть у другого, как-то пропадет.
Поэтому то, что касается этического пояса, то, что касается этой части культуры гештальт-сообщества, мне кажется, что это живая вещь. И то, что написано, — это скорее направление размышлений. Потому что когда это описывается как запреты, это вообще не годится. Когда это описывается как правила, это уже лучше. Но в общем это то, с чем нужно работать.
Дальше у нас есть как бы два направления движения. Одно направление связано с тем, чтобы что-то легализовать и обозначать: как мы выступаем, что мы думаем, что мы делаем. Но тут есть масса опасностей. Если я говорю о каких-то своих отношениях, переживаниях и так далее, то в этом смысле я могу попасть не в то мнение других людей и, соответственно, получу тогда социальное давление в одной или другой форме.
Мне кажется, что в области гештальт-парадигмы, направления, которое, пожалуй, одной из основных целей, если не основной, считает развитие, освоение пространства своих чувств, развитие осознавания и так далее, у нас, конечно, есть больше возможностей понять мнение другого и не согласиться с ним, но все же как-то к нему отнестись. И возможности обсуждать никто не отменял. Возможности разговаривать по массе сложных проблем у людей, которые находятся в этом сообществе, точно больше, чем у людей, которые плохо осознают и моментально попадают в какую-то аффективную ситуацию.
Еще что вам сказать. По моему мнению, психологическая практика не является контркультурой. То есть психологическая культура — это не против культуры общества. Она иная, в ней есть какие-то дополнения, но это не протест. Это не протест, не революция, не какие-то бессмысленные формы того, что вкладывают в поведение контркультуры. А какая же она? Скорее, это некоторый иной вариант культуры, который существует для людей в чем-то ненормальных.
И в этом смысле я давно говорю, что я на самом деле ненормальный человек однозначно. Потому что никакой нормальный человек не должен был бы в моем возрасте и в тех жизненных обстоятельствах, социальных, которые есть, знать такое количество людей очень близко и знать такое количество всяких личных проблем. Если вы думаете, что это проходит бесследно, то, конечно, не проходит. И в этом смысле вы все на этом пути: просто кто-то в начале, а кто-то дальше. Чем дальше, тем ненормальнее. Это правда.
И в этом смысле это такая ненормальная культура. Ненормальная не означает болезнь. Просто у нас есть статистическая норма. И по статистической норме я должен, пожалуй, на порядок, а то и на два порядка знать меньше людей, чем знаю в реальности.
Дальше. Гештальт-подход тоже в общественной жизни постепенно становится в том числе и нормообразующей силой. Я помню, как в начале, когда мы выезжали на интенсивы, начиная с 1996 года, и когда садились группы в круги, то люди, которые проходили мимо, видели, что сидят люди в кругу, а среди них нет бутылки, и думали, что это что-то ненормальное. Потому что должен был быть шашлык, бутылки и так далее — тогда понятно, зачем собрались. Сейчас такая ситуация уже является вполне нормальной. «А, ну это психологи». Некоторые, кто что-то знает про психологов, говорят: «Ну, наверное, это анонимные алкоголики» или наркоманы. Ну, ничего страшного, тоже для славы не помешает. Слава наркомана или алкоголика — хорошего, стоящего.
Но тем не менее само явление работы психологической группы стало нормой. Точно так же, как стало нормой обращение к практикующему психологу, психотерапевту для того, чтобы посоветоваться, чтобы как-то разобраться в себе, уже не только для того, чтобы вылечиться от какой-нибудь болезни. Это уже давно позади, хотя иногда тоже бывает. Но все больше и больше обращений мотивированы культурно. То есть, собственно, меняются культурные нормы. То, что раньше было каким-то постыдным действием, теперь вроде даже вполне уважаемо.
И уже, соответственно, признание какого-то вполне серьезного человека, что «в этот день я не могу с вами встретиться, потому что я иду к своему психологу», — это нормально. Это уже не вызывает ни усмешек, ни каких-то бессмысленных высказываний. То есть культура постепенно меняется в сторону психологизации, в сторону повседневного появления и развития этой самой психологической практики.
Ну и дальше. То, что я хотел еще сказать, — это про теорию гештальт-терапии. Слава Богу, теория гештальт-терапии с самого начала сформулирована не как какие-то аксиомы, какие-то постулаты, а именно как система развивающаяся. И это позволяет включать какие-то новые идеи, новые тенденции, относящиеся к психологической науке или к философии.
И в этом смысле то, что касается гештальт-терапии, — слава Богу, теория развивается. И развивается благодаря тому, что мы про это думаем. Не потому, что кто-то особенно умный взял и придумал что-то еще такое, а потому, что идеи, которые, например, меня иногда поражают, удивляют, приходят от других людей. Откуда же еще? Они приходят от вас. И к вам приходят какие-то идеи, когда вы слушаете мою лекцию или еще какую-нибудь. То есть в этом смысле, собственно, мы и есть эта теория гештальт-терапии.
И тогда в развитии этой теории какие-то места, которые раньше были вообще новыми, неожиданными положениями, постепенно становятся общим местом. А когда они становятся общим местом, о них даже как-то неудобно говорить. Например, вот эта знаменитая вещь, с чего началась гештальт-терапия, — принцип «здесь и теперь». В настоящий момент принцип «здесь и теперь», мне кажется, применяется в большинстве психотерапевтических подходов. Он точно, безусловно, принимается в любом групповом подходе. Он стал уже не некоторой особенностью гештальт-терапии, а общим местом. То есть из какого-то нового принципа он ушел в фундамент, в фундамент теории, на которой дальше что-то возникает. И какие-то положения, которые были описаны в сравнительно давние времена, теперь выглядят уже не как общие правила, а как частное применение.
Это самое главное. И важно не путать интерес с истиной. Мне может быть интересно сейчас вот это, но это не означает, что это единственно правильное направление психотерапии, единственно правильный способ обращаться с ситуацией. Поэтому один принцип очень важен. А второй принцип, может быть, еще важнее, — это принцип реализма. Он становится все важнее и важнее, потому что параллельно реальному пространству постепенно возникло огромное виртуальное пространство. Это пространство образов, пространство новостных систем, пространство сетевых систем и так далее. И в этом пространстве существует какая-то иная реальность. Причем та реальность, которая присутствует в новостном пространстве или в пространстве культурных систем, может драматическим образом различаться с той реальностью, которая есть перед нами.
И в этом смысле понятно, что это активизирует у людей разнообразные психотические реакции и зачастую какое-то неадекватное поведение. В этом отношении у нашего направления есть большой опыт и большое преимущество: оно умеет усиливать тестирование реальности у человека. И из психотерапевтических направлений, пожалуй, именно гештальт-терапия, именно эксперимент, именно эта связь с реальностью, за которую гештальт-терапию иногда упрекают в цинизме, дает такой инструмент. То есть фантазии, конечно, хороши, но давайте посмотрим, что там на самом деле. Вот сейчас ты, например, говоришь о любви, а твои руки обрывают цветы, которые тебе подарили. Это классический пример такого конфликта, почти хрестоматийный, из встречи с гуру. В моем понимании гештальт-терапия — это как раз поддержание и усиление контакта с реальностью. И поэтому у нее есть довольно сильный антипсихотический эффект.
Я думаю, что перспективы работы в этой области будут только возрастать, потому что малые психотические реакции возникают у людей, которые слишком уж доверяют средствам массовой информации, сетевым системам, мнениям определенных групп и так далее. И в этом смысле у нас есть инструмент, как с этим работать: конфронтировать и одновременно конфронтировать, не разрушая связь. То есть как можно корректировать человека в этой области. Потому что на самом деле у нас есть как минимум два потока. Один — это поток событий, который очень сложно остановить: одно событие, потом другое, потом третье и так далее. Этот поток событий еще и объявляется потоком обстоятельств, потому что события осуществляются как обстоятельства, которые тоже меняются. И меняются они не волшебным образом, не по нашему желанию, а по логике самого потока, просто потому, что так идет жизнь.
А с другой стороны у нас есть поток сознания, который тоже не остановится. Попытки его остановить давно стали большими техниками, техниками медитации. Кто-то их осваивает, кто-то нет, но совсем остановить поток сознания удается, мягко говоря, нечасто. Это уже путь к такому просветлению, которое, в общем, недостижимо для обычных смертных. И вот эти потоки нуждаются в постоянной синхронизации, в постоянной проверке. В этом смысле работа с практикующим психологом, с гештальт-терапевтом, — это как раз работа по координации, по связыванию между собой потока сознания и потока реальности, то есть обстоятельств, возможностей, тех физических форм существования, в которых человек присутствует. Мне кажется, что это важная перспектива в работе гештальт-терапевта.
Поэтому разговор о фигурах контакта, которые возникают на фоне неопределенности, — это, может быть, политическое выражение, но оно очень относится именно к работе гештальт-терапевта. Потому что понятие контакта пока остается одним из основных теоретических конструктов гештальт-терапии. Другое дело, что само это понятие стало развиваться. В течение последних лет было довольно много текстов и попыток понять, проанализировать, что такое этот самый момент встречи, момент контакта. И постепенно стало нормальным существование многих точек зрения на то, как протекает контакт. И цикл контакта, который описывается разными формами, — это уже вполне нормально.
Но здесь я хотел бы сказать о некотором преувеличении этой позиции контакта, которое, как мне кажется, было представлено на последней конференции — точнее, на первой совместной конференции Европейской ассоциации гештальт-терапии и ассоциации различных гештальт-терапий, в основном американской, но обозначенной как всемирная. Дело в том, что если рассматривать разные модели работы терапевта и клиента, то все начиналось с модели одной персоны: есть только клиент, а терапевт — это как бы другая функция. Потом была модель полутора персон, потом двух персон и так далее. А здесь произошло следующее движение: как будто вообще персон не стало, а есть только диалоги, только интерперсональное. И мне кажется, что эта перспектива тоже, наверное, чрезмерна. Такая ориентировка только на интерперсональное на самом деле утрачивает тех персон, между которыми происходит взаимодействие. И поэтому фиксация только на контакте может приводить к потере самих людей, благодаря которым этот контакт существует. Хорошо бы не терять ни одно, ни другое.
Ну и, пожалуй, на этом все. Давайте я остановлюсь. Спасибо вам за внимание.
