Меня в этом году пригласили помочь раскрыть основную тему, основной сюжет этой конференции. Правда, сначала в исходном названии звучало слово «хаос», и я приготовился говорить про хаос. Потом хаос заменился неопределенностью. Неопределенность — это мягче. В сущности, это про то же самое, только гораздо мягче, гораздо интеллигентнее. Про неопределенность говорить еще проще: про неопределенность я много раз говорил и писал, а про хаос — еще нет. Поэтому все-таки я буду говорить больше про хаос. Про хаос — совершенно неплохая, на самом деле, штука.
У нас сейчас все очень сильно боятся хаоса. По-человечески понятно, почему люди его боятся. Но, как правило, боятся не совсем того, чего нужно. Я некоторое время тому назад встретил совершенно замечательную формулу в сети: «Одни люди боятся революции, другие — контрреволюции, но случилась гораздо худшая вещь: началась контрреволюция». Про революцию и про контрреволюцию мы с вами тоже сегодня немножко поговорим.
Когда я давал комментарии к названию, такой затянувшийся анонс, и говорил о теме «Жизнь на волне хаоса» или «на волнах хаоса» — это не принципиально, — я имел в виду очень важную вещь, которую хотел бы, чтобы вы вынесли из сегодняшней встречи, то, что называется take away message. Очень важно понимать: можно быть в волнах, а можно быть на волнах. Одни и те же волны, но в зависимости от того, как вы по отношению к ним позиционируетесь, вы себя ощущаете совершенно по-разному: вы в волне или на волне. И это в какой-то степени зависит от внутренней установки, от понимания того, что можно быть на волне, а не в волне. Потому что волны есть, это некоторый факт.
Вообще мы привыкли слово «хаос» ассоциировать сугубо с негативом. Хаос — это что-то ужасное, кошмарное, сплошные неприятные эмоции. Когда мы сталкиваемся с чем-то страшным, мы говорим: «Боже, какой хаос!», подразумевая, что это явно что-то плохое. Но на самом деле здесь, конечно, очень важную роль играет то, в чем я неоднократно убеждался в собственной практике экзистенциальной работы по решению жизненных проблем. Часто людям плохо из-за того, что они привыкли считать: то, что есть, — это плохо. Они уже маркировали словом «плохо» то, что есть. Они считают, что должно быть иначе, и хотят, чтобы было иначе, поэтому то, что есть, оказывается заведомо плохим.
И очень часто вопрос заключается в коррекции ожиданий. Если понять, что то, что есть, вовсе не так уж сильно отклоняется от того, что может быть, что должно быть и как хотелось бы; если понять, что то, что есть, — это естественно, это нормально, это объяснимо, и иначе может и не быть, — тогда люди действительно перестают чувствовать себя очень плохо. Когда они понимают, что то, в чем они живут, — это не отклонение от нормы, а норма. Но норма — это не значит «плохо», это не значит «лишь бы не было войны».
Хотя, конечно, есть проблемы с нормами в наших широтах. Почему российские люди, по данным социологических опросов, очень счастливы, намного счастливее, чем, скажем так, наши друзья из более экономически развитых стран? Потому что планка, с которой мы сравниваем свой уровень счастья, у нас гораздо ниже. Лишь бы не было войны, хоть бы что-то было — запросы у нас не такие большие. Поэтому по отношению к этой планке мы, естественно, выдаем очень высокий уровень счастья и удовлетворенности жизнью. Поэтому вопрос о планке — очень важный вопрос. Где мы эту планку устанавливаем, как мы ее формируем, на основании чего, откуда у нас берется критерий нормального, насколько он жесткий, насколько мы сами его осознаем и насколько он поддается коррекции.
Следующий момент в этом общем, длинном, затянувшемся анонсе — это про те два имени, которые я вставил в название. Я надеюсь, что хотя бы части аудитории эти имена знакомы, что-то говорят. Это два очень разных человека, но их послание, которое они нам так или иначе передали и продолжают нести, прямо перекликается с тем, о чем я хотел сегодня поговорить.
Илья Пригожин — это вообще обязательно. Про него надо говорить, потому что в этом году отмечается его столетний юбилей. Илья Романович Пригожин — лауреат Нобелевской премии по физике. Он родился в России, в Москве, в 1917 году, в десятилетнем возрасте уехал с родителями в Европу, и дальше уже жил, творил и получал свою Нобелевскую премию под флагом Бельгии. Но при этом его российское происхождение во многом способствовало тому, что у него было очень много активных связей с российскими учеными, что его книги очень быстро переводились и издавались в России, они очень доступны и известны.
Он стал одним из тех людей, которые в конце прошлого века, умер он в 2003 году, по сути дела заложили основу нового понимания природы и нового понимания естественных наук. Это понимание очень далеко ушло и очень сильно отличается от того классического понимания естественных наук, на которое когда-то начинал ориентироваться Курт Левин, понимания, связанного со всеобщей закономерностью, предсказуемостью, детерминизмом и так далее. На протяжении XX века представление о науке очень сильно изменилось, и новая методология сформировалась к концу XX века. Илья Пригожин был одним из тех людей, которые внесли решающий вклад в это новое видение природы, новое видение вселенной, новую методологию естественных наук, которая гораздо меньше отличается от методологии гуманитарных наук, чем классическая.
Нассим Талеб сейчас известен, я думаю, еще шире, чем Пригожин. Его книги переведены уже на три десятка языков. Это наш современник, для тех, кто не знает, американский бизнес-консультант ливанского происхождения, то есть человек из такого места хаоса, что нам и не снилось; нам еще есть куда в этом отношении развиваться, еще далеко. Он сделал себе карьеру в Соединенных Штатах как бизнес-консультант, а потом, постепенно думая над всем, с чем сталкивался, пришел к большой системе индуктивных обобщений. Думая, читая огромное количество разнообразной литературы и осмысляя практику, он написал один за другим несколько бестселлеров, которые во многом переворачивают представление вообще о реальности, о процессах — не только о процессах бизнеса, но вообще о процессах жизни.
Через некоторую мою интерпретацию того, о чем идет речь у этих авторов, я и хочу говорить о том, что это может нам дать в плане понимания хаоса. Вообще понятие хаоса, его аналог в строгой физике, — это понятие энтропии, понятие некоторой неупорядоченной динамики. По сути дела энтропия — это увеличение степени неопределенности, увеличение степени распада, увеличение степени непредсказуемости.
Второе начало термодинамики говорит об увеличении энтропии в мире. И есть такая штука, как живое, которое этой энтропии противостоит. Все живые существа снабжены некоторыми специфическими механизмами, которые, наоборот, повышают упорядоченность — в противовес, в пику всему бездушному миру. В мире энтропия нарастает, а живое, наоборот, делает из некоторого набора непонятных, рассеянных веществ очень сложные структуры.
Вообще, говоря о критерии живого, сейчас много спорят о том, где начинается жизнь, где кончается жизнь, каковы критерии живого. Об этом спорят и в связи с дискуссиями об абортах, и в связи с дискуссиями об эвтаназии: с какого момента человек все-таки живой, с какого момента он мертвый, и наоборот, с какого момента он еще не человек, а с какого уже человек. Но такие чисто общенаучные представления заставляют говорить о том, что, строго говоря, жизнь начинается именно с момента перерезания пуповины. Потому что ключевой момент для жизни — это обмен веществ с окружающей средой.
Младенец, который появляется на свет, именно с момента перерезания пуповины начинает процесс обмена веществ. Что такое обмен веществ? Это питание, это выделение, это дыхание. Это все те процессы, в которых я не могу обойтись без определенным образом организованной окружающей среды. Я что-то из этой среды забираю, что-то в нее отдаю. До момента рождения это шло абсолютно полностью через материнский организм. После момента перерезания пуповины начинается самостоятельное, независимое взаимодействие с миром и прямое осуществление всех этих процессов обмена веществ.
Что такое смерть? Не случайно говорят, что жизнь — это та черточка между двумя датами на могильной плите. Смерть — это тоже та точка, в которой прекращаются процессы обмена веществ. Они становятся однонаправленными. Гниение, распад — это уже процессы энтропии. Это процессы абсолютно однонаправленные, и никакого дополнительного усложнения уже не происходит, а идет просто постепенное растворение того, что было организмом, слияние с окружающей средой.
Главное, чем характеризуется живое, то, что находится между этими двумя датами, — это процессы усложнения, процессы развития. И здесь у Пригожина одна из важных тем — проблема времени, проблема направления времени, проблема обратимости и необратимости физических и биологических процессов во вселенной. Он охватывал очень большое количество разных областей сущего, хотя Нобелевскую премию получил по химии, и дальше я скажу, за что именно.
Так вот, он показал, что особенность существующего во времени, в противовес тому, что предполагалось в классической физике, состоит в том, что процессы необратимы. Нельзя фарш провернуть обратно через мясорубку и получить кусок мяса. Обратно не проворачивается. Есть процессы обратимые, а есть процессы необратимые. Необратимые процессы связаны как раз во многом, хотя и не только, с живым. Они обнаруживаются и в неорганической природе, но в наибольшей степени характерны для живого, для систем, в которых идет наращивание сложности.
Во-первых, существует необратимость. Во-вторых, в процессе развития живых систем существует увеличение сложности. А сложность — это как раз не просто хаос. Когда у меня в кабинете постепенно накапливается все больше и больше разных книг и бумаг на протяжении нескольких месяцев, лежащих на всех местах, это не означает, что в нем нарастает сложность. Сложность увеличивается, когда я делаю генеральную уборку и раскладываю все по своим местам. Тогда все эти элементы встраиваются в некоторую новую структуру, структура эта отчасти меняется, и увеличение количества элементов одновременно сопровождается ростом организации этих элементов. Возникает более упорядоченная структура.
Но если в мое отсутствие в кабинет приходит, например, моя жена и раскладывает все, что там лежит, ровно по стопочкам, то здесь сложность не увеличивается и упорядоченность тоже не увеличивается. Она только внешне увеличивается. Но поскольку элементы находятся не на своих местах, их нужно опять оттуда вытащить, чтобы поместить именно туда, куда они нужны, то на самом деле здесь хаос только с внешней, поверхностной точки зрения вроде бы устраняется, а на самом деле нет. На самом деле в этих ровных стопочках нет упорядоченности.
Теперь дальше — следующие интересные вещи, про которые нам говорит Пригожин. В процессе развития возникают разные флуктуации, отклонения от некоторого линейного, среднего, предсказуемого хода событий. Эти флуктуации в какой-то момент находятся в пределах контролируемого и предвиденного, а в какой-то момент могут нарастать. И самое главное здесь, пожалуй, заключается в открытии, которое сделал Пригожин, в открытии, за которое он получил свою Нобелевскую премию: в открытии разрывов детерминации в неорганической природе.
До этого считалось, что все процессы жестко детерминированы: есть причины, есть следствие. И на нас, психологов, естественники, конечно, посматривали свысока: что вы там выдумываете всякую свободу, выбор, решение и так далее. В природе же все так устроено, что никаких пауз для свободы нет и быть не может. Павел Васильевич Симонов, известный нейрофизиолог, говорил, что свобода выбора существует для нас субъективно, как некая иллюзия, а объективно ее, конечно, нет, потому что все материальные процессы выстроены в единую детерминированную цепь.
Так вот, Пригожин показал, что это не так. Определенная категория систем — именно развивающиеся системы, связанные с наращиванием сложности и с усложнением организации, — устроены иначе. То есть мы все, надеюсь, по крайней мере все присутствующие, к таким системам относимся. Не все, конечно, кто ходит по улицам, но, тем не менее, надеюсь, что те, кто в этом зале, относятся к таким развивающимся, усложняющимся, самоорганизующимся системам.
Так вот, существуют процессы, даже более простые, неорганические процессы, где некоторые закономерности действуют до какой-то точки, а дальше процесс может разветвляться. Пригожин использовал термин, введенный некоторое время тому назад Анри Пуанкаре, — бифуркация, раздвоение. То есть процесс может свернуть на одну траекторию, а может на другую. И определяется это какими-то абсолютно микроскопическими в этот момент воздействиями, флуктуациями. То есть не детерминировано, пойдет ли процесс, грубо говоря, направо или налево. Возможны два русла, дифференциальные уравнения в этой точке имеют два решения, два корня, оба из которых равноправны.
Возникает такой разрыв, бифуркация, потом в другой точке возникает новая бифуркация, в третьей точке — еще одна. И оказывается, что в жизни сложных систем очень много непредопределенных точек. Нам часто кажется, что все наши выборы предопределены, но это вообще любимая отмазка подавляющего большинства человечества, которая позволяет снять с себя ответственность за все. Ну а как же, все же ясно, все же предопределено, я тут ни при чем. Это самоосуществляющееся пророчество: если считать, что все предопределено, то тогда для тебя оно и будет предопределено. Если считать, что не предопределено, только в этом случае ты можешь делать что-то непредопределенное.
Но что нам по этому поводу говорит физика, новая неклассическая физика, что нам говорит синергетика? Она говорит, что действительно в точках бифуркации каждая закономерность в сложных процессах имеет некоторый срок действия, и в какой-то точке эта закономерность перестает действовать, и процесс должен свернуть на новую траекторию. На какую именно — это может определяться довольно малыми воздействиями.
И я напоминаю вам, что каждый может просто окинуть свою жизнь ретроспективным взглядом и вспомнить какие-то отрезки, когда все шло абсолютно по рельсам, неслось однозначно, и все понятно, и вариантов нет. И для того, чтобы из этой колеи свернуть, требуются нечеловеческие усилия.
Я видел на стене совершенно замечательную табличку: «Если мозг человека был бы таким простым, чтобы его можно было познать, мы были бы такими тупыми, что не могли бы это сделать». Это такой замкнутый круг. Причем можно радоваться, а можно печалиться. Можно печалиться, потому что человеческий мозг такой сложный, что его не познаешь. Но это же мы. И то, что мы настолько сложные, дает нам какие-то шансы что-то познать.
Человек, который писал про эволюционную роль вызова сложности и про наращивание сложности как главный механизм развития личности, — Михай Чиксентмихайи. В своей замечательной книге «Эволюция личности» он, по сути дела, и даже немножко раньше, в своем бестселлере про поток, дал для меня первое убедительное объяснение того, зачем нужно развиваться. В чем механизм, условие и необходимость человеческого, личностного развития? В том, что решение задачи на грани наших возможностей дает нам ни с чем не сопоставимое переживание потока, оптимальное переживание, особую разновидность счастья, которую никаким другим способом получить нельзя. Ее можно получить только тогда, когда мы успешно решаем задачи на грани своих возможностей.
Но если я решу ту же самую задачу второй раз, я уже не получу этого подкрепления, не получу переживания потока. Я должен усложнять задачи, чтобы решение новой, более сложной задачи снова приносило мне это чувство. Если я залез на гору и испытал экстаз, то, залезая второй раз на ту же самую гору, я уже не испытаю того же экстаза. Мне нужно залезть на более высокую, более сложную гору. Получается, что развитие и усложнение — это условие того, чтобы снова и снова получать эти уникальные положительные переживания, чувство потока, чувство радости. И это дает очень существенный ответ на вопрос, зачем нам вообще этим заниматься. Это дает объяснение и дает силу.
Бегство от сложности, уход от сложности — это путь, который, с одной стороны, закрывает от нас массу положительных эмоций и переживаний вместе с нашим собственным развитием. А с другой стороны, это то, что увеличивает наш риск при дальнейшем усложнении просто пойти вразнос, рассыпаться как некоторая психологическая ценность. Вообще эволюция как раз и заключается в движении от простого к сложному. Единственный однозначный критерий эволюции состоит в том, что более высоко эволюционно устроенный организм сложнее, чем менее сложно устроенный.
И здесь огромную роль играет вариативность, отклонение, изменчивость. Изменчивость в эволюционном процессе играет примерно ту же роль, что и изменчивость в психологическом развитии и в социальном развитии. В этом плане я сошлюсь на историко-эволюционную модель Александра Григорьевича Асмолова, который показал, что именно через развитие личности, через различные позитивные отклонения в развитии личности происходит развитие общества в целом. Это не детерминированный процесс. Он идет так: сначала возникает множество вариаций, которые не предусмотрены стержневой линией, основным направлением развития. Потом эти вариации просеиваются, фильтруются.
Общество при этом играет консервативную роль. Любой социум, любая социальная структура всегда направлены на сохранение статус-кво, а инновации всегда идут от личности, которая играет роль вариативного фактора. И этот вариативный фактор всегда борется с консервативным фактором в лице общества, сообщества, социума. В каких-то случаях какие-то полезные изменения все-таки пробиваются, и тогда возникает изменение целого. Источником любых инноваций является личность. Не может быть источником инноваций организация, госкорпорация или что-то еще. Только личность. А социальная среда может либо поддерживать, либо вырывать с корнем любые отклонения, любые инновации — в духе того, что телеграфный столб есть хорошо отредактированная сосна.
В этом смысле любые отклонения в принципе создают новые механизмы развития. А линейные механизмы не работают, или работают очень парадоксальным образом. На эту тему у Талеба есть книга «Антихрупкость» с подзаголовком «Как извлечь выгоду из хаоса». Она развивает его предыдущие идеи и показывает, что антихрупкость — это свойство того, чему идут на пользу стрессы, отклонения, трудности, вариации. По сути дела, он с присущими ему многочисленными повторениями показывает, что в нашей жизни сталкиваются две стратегии.
Одна стратегия — это стратегия хрупкоделов: попытка все предусмотреть, предсказать, детерминировать, задать, контролировать, избегать любых стрессов и всего непредсказуемого. Я думаю, вы сами потом это соотнесете с нашей социальной реальностью. А вторая стратегия — стратегия антихрупкости. Антихрупкое, пройдя сквозь испытания, становится лучше прежнего. Этим свойством, говорит Талеб, обладает все, что изменяется со временем: идеи, революции, политические системы, технические инновации, процветающая культура и экономика, хорошие кулинарные рецепты, даже человечество как вид на этой планете.
Уникальность антихрупкости состоит в том, что она позволяет нам работать с неизвестностью, делать что-то в условиях, когда мы не понимаем до конца, что именно делаем, и все равно добиваться успехов. Более того, по большому счету, нам лучше удается делать что-то именно благодаря антихрупкости. Стремясь к порядку, вы обретете только то, что измеримо порядком и контролем, а настоящие возможности получаете, только если раскрываете объятия для случайности.
В качестве параллели я напомню очень важный конструкт Эриха Фромма — «биофилия и некрофилия». По большому счету, в психологии это одна из самых четких и ясных концептуальных упаковок того, о чем я сейчас говорю. Что такое некрофилия? Это, по сути дела, вытеснение всего, что не может быть сведено к жесткой системе и порядку. Идеал некрофила — это идеал порядка. А полный порядок, как известно, максимальный порядок, идеал порядка — это кладбище. Все живое не поддается полному контролю, не поддается окончательному управлению.
Ребенок всегда является источником неожиданностей — живой ребенок. Если мать требует от него, чтобы он существовал только в очень жестких рамках, которые она ему задает, и не проявлял ничего сверх того, что она от него ожидает и требует, то, как говорит Фромм, она его еще при жизни полностью задушит. Превратит в то, про что Гребенщиков когда-то пел: есть люди типа «жив» и люди типа «помер». То есть превратит человека в человека типа «помер» еще при жизни.
На очень большом количестве примеров, которые, конечно, всегда можно критиковать, как и любые подходы, это все же помогает понять очень многие процессы в нашей сегодняшней жизни. Главный вывод, который делает Талеб, анализируя закономерности в самых разных областях, состоит в том, что оптимальная стратегия, которой может пользоваться человек в жизни, — это не пытаться все запланировать. Это не значит, что ничего не надо планировать. Это значит только, что надо спокойно относиться к собственным планам и к возможности того, что что-то пойдет не так. Как говорил Григорий Померанц, наша жизнь — это то, что начинается, когда наши планы терпят крах.
То, о чем я говорю, для психологии идея совершенно не новая, не экзотическая, она уже многократно высказывалась. Я хочу только подчеркнуть одну вещь. Главное послание состоит в том, что именно этот подход — подход к жизни как к чему-то недетерминируемому, и понимание того, что попытка сделать ее полностью детерминируемой обречена, — и есть наиболее реалистическая позиция.
Хаос и сложность, когда часто не знаешь, что делать, — это нормально. Потому что даже если кажется, что все понятно, ясно и предсказуемо, то чаще всего это иллюзия. А повышение сложности и отчетливая непредсказуемость помогают нам избавиться от иллюзии, что все предвидимо и все управляемо, и быть готовыми к различным неожиданностям и различным возможностям. А это и есть наиболее продуктивная стратегия в сложном мире, в условиях хаоса. То, что французский философ Ален Бадью называл готовностью к событию: быть готовым к тому, что может быть что угодно.
Вот это и есть тот самый инструмент, та главная способность, которую нам важно поддерживать в себе, поддерживать в тех, с кем мы работаем, и учиться ей у тех, с кем мы работаем. Это то, что позволяет нам держаться на волнах.
Дальше был вопрос из зала: вы говорили про правильность к усложнениям, а как тогда быть с упрощением? Я в этот момент думаю про теории. Когда мы изучаем какие-то явления, мы все равно используем ограничивающие посылы. Мы знаем, что они ограничены, но, с другой стороны, они помогают нам на проблему смотреть и ее решать.
Ответ здесь такой: я, наверное, говорил немного о другом, но вопрос понятен. Да, любая теория есть упрощение. Но чем научная теория отличается, например, от мифа или от некоторой религиозной картины? Тем, что научная теория — это упрощение, ограниченный характер которого мы осознаем. Мы понимаем, что наша теория — это не сама реальность. Мы понимаем, что есть разрыв между нашей теорией и реальностью. И именно благодаря этому теория может оказаться верной, а может оказаться неверной.
Скажем, теория Дарвина, эволюционная теория Дарвина, вполне допускает ситуацию, в которой наука получит такие новые сведения, что выяснится: теория Дарвина неверна и должна быть заменена другой теорией. Реальность при этом не исчезнет, наука тоже не исчезнет, просто одна теория сменится другой, потому что мы осознаем разрыв между теорией и самой реальностью. Для ненаучного объяснения — мифологического, религиозного и так далее — такого разрыва нет. Там объяснение и сама реальность слиты. Поэтому там не может быть постепенного изменения, уточнения, корректировки. Любое изменение означает крах всей реальности, крах всей системы объяснения и отказ от всего.
Это просто две разные системы объяснения, построенные на разных основаниях. Не в том дело, что это один и тот же сюжет в разных картинках — теория происхождения человека по Дарвину и модель происхождения человека как сотворенного на шестой день. Это в принципе разные способы объяснения. Научное объяснение — это то, которое может быть уточнено и заменено другим, потому что всегда есть разница между объяснением и реальностью. А мифологическое объяснение — это то, которое невозможно корректировать: там все или ничего. Поэтому осознание ограниченности является залогом возможности коррекции теории.
Следующий вопрос был про жизненные смыслы и ценности: ведут ли они к продолжению той же логики упрощения жизни или, наоборот, помогают в этом хаосе держаться на волне? Ответ: и то и другое. Здесь нет противопоставления. Я бы ответил через идею свободы.
В математике и механике есть понятие степени свободы. В биомеханике конечность человека может двигаться в разных направлениях, сгибаться, и это определяется количеством степеней свободы, которыми она обладает. Оно всегда ограничено. Любая система, любой элемент системы имеет ограниченное число степеней свободы: где-то больше, где-то меньше. Какой-нибудь вал, который движется вперед-назад, имеет одну степень свободы, потому что только по одному измерению может менять свое положение, а человеческая рука имеет иное количество степеней свободы.
Но фокус в том, что для того, чтобы совершить любое осмысленное, целенаправленное действие, если моя задача состоит исключительно в том, чтобы взять бутылку со стола, я должен оттормозить все лишние степени свободы моей конечности. Я задаю ей только одну траекторию. Я ограничиваю ее свободу. И тогда я могу взять бутылку со стола. У маленького ребенка конечности движутся во множестве разных направлений. Постепенно, по мере освоения стереотипов движения, лишние движения оттормаживаются, а те, которые связаны с осмысленными человеческими действиями, закрепляются, фиксируются.
Иногда эту систему биомеханики приходится переучивать. Например, если человек начинает заниматься какими-то восточными двигательными практиками, приходится перестраивать всю биомеханику тела. Но в любом случае для любого целенаправленного действия требуется ограничение степеней свободы. Это общий принцип. Когда я принимаю некоторые ценности, усваиваю некоторые ценности, это тем самым ограничивает степени свободы моей личности. Любая ценность задает мне ориентиры, ограничения: что-то для меня становится неприемлемым, несовместимым с этой ценностью. Я сужаю свою степень свободы. Но при этом ничего осмысленного, ничего целенаправленного без ограничения степеней свободы невозможно.
В этом смысле можно сказать, что наличие свободы является некоторой предпосылкой, а сама свобода — тем топливом, которое сгорает в целенаправленном действии. Я ограничиваю свою свободу, трачу ее на то, чтобы в конкретном действии, в конкретном поступке сделать именно то единственно возможное, что соответствует моему выбору.
Еще один вопрос был очень важный: если человек всю жизнь по обстоятельствам сталкивается с высокой степенью неопределенности, то где начинается патология готовности к флуктуациям? Потому что можно ведь столкнуться с тем, что эта готовность превышает некоторую меру, и тогда человек перестает быть достаточно дееспособным в своей интенциональности, в том числе в интенциональности жизни.
Это очень ценный вопрос. На самом деле ответ на него есть. Существует такая психологическая переменная, как толерантность к неопределенности. Во многих случаях она оказывается ценной и практически значимой. Она связана с удовлетворенностью жизнью и со многими другими позитивными вещами, причем достаточно интересным образом. Об этом я сейчас подробно говорить не могу. У меня была книга «Психология выбора», вышедшая год назад, там это более-менее все прописано.
Но самый интересный момент связан с нашей работой на большой выборке. Этим занималась группа в лаборатории, которая работала с ребятами с ОВЗ, с различными формами нарушений, обучающимися в МГППУ, на факультете информационных технологий и в социально-психологическом колледже. У нас была небольшая лаборатория, которая занималась проблемами личностного развития и психологической поддержки этого контингента. И оказалось, что, в общем, неудивительно: отношение к неопределенности у них другое. Неопределенность для них не является позитивным моментом, потому что у них и так неопределенности слишком много, у них все слишком трудно, и именно поэтому в их жизни настолько много неопределенности.
У них привычный баланс определенности и неопределенности иной по сравнению с условно здоровыми людьми, и поэтому неопределенность для них — это одна из тех вещей, с которой надо бороться, которую надо преодолевать. Для них любое действие действительно является новым. Как говорили, для таких людей это подвиг. Для них это подвиг. Для них действительно почти ничего нельзя сделать по стереотипу.
У них нет автоматизированных операций, почти нет. Потому что все, что у условно здорового человека идет на уровне автоматизированных операций, автоматически, у них так не проходит. У них все это происходит на уровне развернутого, рассудочного действия. Именно поэтому в тех условиях, в которых у них нарушен привычный баланс определенности и неопределенности, правильнее говорить именно об этом соотношении, хотя я сделал акцент в большей степени на неопределенности.
Есть понятие живых систем, есть понятие жизни. Но я сейчас не буду в это специально углубляться, просто заодно хотел немного пояснить свой тезис в контексте того разговора, которого у нас не было. Кажется, наше время подошло к концу. Спасибо.
