Доброе утро. Мы начинаем в традиционном для интенсива формате: это лекция. Сегодня у нас первая лекция, и читать мы ее будем с Федором. Вчера, когда решали, какой она будет, вспомнили, что на прошлом интенсиве мы с Андреем вдвоем читали лекцию, которая называлась «Некоторые идеи гештальтерапии». Поэтому решили, что эта лекция будет называться «Остальные идеи гештальтерапии».
И мы как раз сейчас обсуждали, в каком ключе ее построить, и решили, что каждый из нас расскажет о том, как он сейчас для себя понимает гештальтерапию. Потому что мы точно смотрим из разных точек опыта, практики, и, наверное, у нас будут разные акценты. Хотя, может быть, это даже не столько про различия, сколько про известную метафору дома, внутри которого можно смотреть наружу через разные окна. То есть, возможно, мы просто смотрим из разных точек на одно и то же поле. Мне кажется, когда мы говорим о гештальтерапии, мы говорим в целом об одном и том же, но каждый выхватывает какие-то свои аспекты.
Для меня важна одна вещь, с которой я и попробую начать. Мне кажется, когда мы начинаем заниматься психотерапией, гештальтерапией, это довольно сильно меняет наше мышление и восприятие. На мой взгляд, когда мы говорим, что человек — гештальттерапевт, это подразумевает не просто знание определенных теоретических вещей и владение какими-то приемами, хитрыми техниками. Скорее это означает, что его взгляд на то, что происходит вокруг него, в отношениях с другим человеком, с ним самим, становится другим. Он меняется по сравнению с каким-то обыденным способом смотреть на вещи.
Когда меня спрашивают, разделяю ли я для себя жизнь и профессию, я обычно отвечаю так: в каком-то смысле разделяю, потому что я не работаю, когда не работаю. Но вот это другое восприятие, другой способ смотреть на вещи все равно остается. Если он как-то осваивается в процессе обучения, то уже никуда не девается.
Я попробую начать с тезиса, который для меня стал очень важным и довольно сильно изменил мое мышление. Он состоит в следующем. Мне кажется, когда мы в обычной человеческой жизни говорим про себя или про другого, что этот человек страдает, что у него проблема, что у него какой-то характер, который ему мешает, когда говорят: «О, у него сложный характер», или что у этого человека какое-то нарушение, то первая картинка, которая автоматически возникает в голове, — это картинка поломки. Как будто есть человек, и в нем что-то сломалось.
То есть сломалось примерно так же, как может сломаться что-то в ноутбуке или в каком-то механизме. Есть нечто статичное, что в целом было правильным, как-то правильно работало, функционировало, а потом что-то произошло: что-то убрали, что-то нарушилось. И в результате, например, после психологической травмы человек как будто стал «испорченным», как будто у него теперь какая-то вмятина в психике. Даже сами образы, которыми мы пользуемся, об этом говорят: мы говорим, что у человека шрам, поломка.
Такой способ думать нам привычен, но он оставляет нас в модели, где человек представляется чем-то статичным и, более того, замкнутым внутри себя. Есть он, где-то есть окружающий мир, и внутри этого человека произошла некая поломка. Если же мы переходим к гештальтистскому взгляду, к гештальтистской перспективе, то нам приходится менять свои представления. Потому что с точки зрения гештальт-подхода, когда мы говорим о какой-то проблеме, о каком-то страдании человека, мы всегда подразумеваем, что человек — это процесс, его личность — это постоянно текущий процесс. И тогда любое страдание, любая проблема — это тоже процесс.
Попробую привести пример. Можно я буду использовать твой ноутбук, не трогая его? Представьте, что есть ноутбук, у которого крышка открывается вот так. Это удобно: вы открываете ее на тот угол, который вам нужен, чтобы, например, смотреть кино. А теперь представим, что в какой-то момент кто-то или что-то ставит на пути этой крышки преграду. И ноутбук начинает открывать крышку, условно представим, что он делает это сам, но уже не может развернуть ее до конца. Он все время упирается в эту преграду.
То есть есть некий процесс, некое функционирование, которое в результате какого-то обстоятельства теперь протекает по-другому. Контакт этого ноутбука с внешним миром, если раньше он открывался до конца, теперь изменился: он открывается только до середины. И так продолжается дальше. То, что раньше функционировало одним образом, теперь функционирует другим. И важно здесь следующее: с самим ноутбуком, по сути, ничего не произошло. Из него не вынули детали, ничего не оторвали, не сделали вмятину. Просто его процесс функционирования в этом месте изменился.
То есть, по сути, это даже не столько про поломку, сколько про затруднение. И если мы приходим к такому пониманию, то можем сказать, что ноутбук творчески приспособился — это важное понятие, творческое приспособление, — к изменению во внешней среде. Тогда получается, что когда к нам приходит клиент, мы все время имеем дело с тем, как он контактирует с окружающим миром и как разворачивается этот процесс контактирования.
И когда мы говорим, например, что у человека есть психологическая травма, мы подразумеваем не то, что у него есть какой-то дефект. Для меня это очень важный нюанс. Мы подразумеваем, что его травма разворачивается прямо здесь и сейчас, с нами, в контакте с нами, и, возможно, разворачивается уже десять лет. Десять лет назад произошло какое-то событие, которое изменило общение человека с миром, и теперь этот измененный способ он продолжает использовать, использовать и использовать. То есть любая проблема, любая травма, что бы мы ни называли, является некой процессуальностью, неким способом контактирования с окружающим миром.
Тут можно вспомнить пример с лампами. Да, совершенно верно: лампы убрали, а они продолжают. С лампами все в порядке, но условия изменились. И это тоже помогает понять разницу между идеей поломки и идеей изменившегося способа функционирования.
Мне кажется, здесь есть еще один важный аспект. Потому что это правда очень существенная история — рассматривать клиентскую проблему не как поломку, а как затруднение в чем-то. Но реальность такова, что бывают и консультационные затруднения, и ситуации, которые переживаются как настоящая поломка. Вопрос в другом: что мы с этим делаем и на что направлен наш фокус.
И фокус гештальт-подхода — это вопрос «как?». Как это происходит? Как сейчас ты рассказываешь мне о своем прошлом? Как ты с ним обходишься? Потому что, продолжая этот образ, можно взять, например, человека, который потерял зрение. Есть такая известная в гештальтистских кругах фраза — не помню, кто ее автор, — что бутон — это не несовершенная роза, а совершенный бутон. Такая красивая, романтическая формула. Но если применить ее к более драматическим вещам, например к человеку, потерявшему зрение, то возникает вопрос: это несовершенный зрячий или достаточно совершенный слепой?
И в этом смысле любопытно, как ведет себя человек, который потерял зрение. Здесь уже метафора становится более острой. Например, он может испытывать стыд, ощущение собственной ущербности, может переживать себя как неполноценного. И тогда для нас важно не только то, что с ним произошло, а то, как он сейчас живет с этим, как он это организует, как он себя в этом месте переживает.
Можно тогда сказать еще несколько слов о свободе, которую стремится поддерживать в себе терапевт. Потому что на самом деле много говорят про диалог как про одно из трех оснований гештальтерапии наряду с теорией поля и феноменологией. И само диалогическое основание, мне кажется, как раз заключается в том, о чем сейчас шла речь. Это непосредственно присутствующий я и непосредственно живущий сейчас со мной ты. Может быть, это звучит коряво, но речь идет о непосредственном переживании непосредственного отношения, которое происходит прямо сейчас.
Наверное, в этом и есть диалогическое основание: когда у меня есть затронутость, реагирование, отклик, отзыв на то, как ты сейчас проживаешь свою ситуацию. И когда, согласно полевым идеям, то, как ты проживаешь свою ситуацию прямо сейчас со мной, с терапевтом в контакте, определенным образом формирует и меня в этот момент. Строго говоря, мы все время являемся функциями поля.
Иногда говорят, что в гештальттерапии не нужно разговаривать про прошлое. Это совершенно не так. Потому что вопрос не в том, говорить или не говорить о прошлом. Нет смысла просто «разговаривать про это» в кавычках, как про некий каталог фактов. Имеет смысл другое: как это сейчас присутствует. Я помню, в одном руководстве по гештальттерапии, где приводились разные эксперименты, был такой базовый эксперимент с континуумом осознавания, когда человек замечает, что он видит, что слышит, как у него в опыте разворачиваются события. И там очень точно было сказано, как этот эксперимент можно испортить: прибегнув к так называемой каталогизации.
Например: «Я сейчас вижу людей, я вижу видеокамеру, я слышу шорох, я смотрю в окно», и так далее. И при этом я не присутствую в собственном монологе. В этом смысле можно говорить про маму, а можно проживать то, как ты сейчас об этом говоришь и кому ты об этом говоришь. То есть важно непосредственное присутствие всего организма, всего человека целиком — с его мыслями, чувствами, страхами, тревогами, любопытством, возбуждением, намерениями, экстраполяцией в будущее, отсылками в прошлое. Человек все время присутствует здесь, просто присутствует разными векторами.
И мне кажется, здесь как раз важно то, что было сказано: дело не в том, говорим ли мы о настоящем моменте, о прошлом или о будущем. Дело в том, что в любую секунду, в любой момент мы все равно находимся здесь и теперь. Вообще-то из этого «здесь и теперь» выйти невозможно. Сколько бы мы ни вспоминали, ни фантазировали, ни строили планы, мы все равно делаем это сейчас. Поэтому задача не в том, чтобы «вернуться» в здесь-и-теперь, а в том, чтобы замечать, как я сейчас переживаю события своего прошлого, как я сейчас их организую.
Вы наверняка это хорошо знаете по собственному опыту. Когда вам хорошо, когда вы в порядке, вы как-то очень терпимо вспоминаете события своего детства. Когда вы в достижениях, вы думаете: спасибо, мама и папа, спасибо моим родителям. Естественно, если я состоятельно стою на ногах, то и родители кажутся прекрасными. А когда я, извиняюсь, в заднице, тогда понятно, что я начинаю хвататься за другое и по-другому интерпретировать то же самое прошлое. И тогда становится видно, что, строго говоря, прошлое изменяемо — изменяемо из настоящего момента. Потому что все, что я есть, я есть в эту секунду. Другого у меня не существует, вообще нет. Вот примерно так.
Тот пример, который сейчас приводился, для меня очень хорош как переход к следующей важной идее. Это, наверное, уже многим знакомая идея, которая, конечно, поддерживается в себе терапевтом. И в этом замечании, в этом наблюдении со сменной фигурой, видно, что терапевт как раз поддерживает в клиенте все большую и большую свободу. Мне кажется, мы напрямую подошли к феномену осознанности, который все время присутствует в разговорах о гештальтерапии.
Потому что гештальтерапия уже настолько объемное, масштабное, мощное движение, со своей весьма солидной историей, что сейчас в краевых зонах можно увидеть гештальтерапевтов и вообще удивиться, что они принадлежат к одному и тому же направлению. Уже столько школ, сколько институтов, столько направлений. И как нам вообще определиться, что такое гештальтерапия? Возвращаясь к теме, к названию лекции, можно, конечно, воспользоваться определением из Википедии. По-моему, оно звучит так: это гуманистическое направление психотерапии, основанное на экспериментально-феноменологическом и экзистенциальном подходе. Все верно. Правда, каждое слово здесь очень нуждается в расшифровке. Но в целом — да, все верно.
Можно использовать и такую модель, которую гештальтерапевты постоянно используют в учебных программах: что гештальтерапия держится на трех основаниях — диалогическом основании, феноменологическом подходе и теории поля. И все три там связаны друг с другом так, что исповедование одного автоматически подразумевает исповедование другого. Но можно пойти и попросту, по-человечески. Например, задаться вопросом: а что дает человеку гештальтерапия? Не пытаться выискивать строгое определение, а спросить именно так: что она дает?
На мой взгляд, ровно две базовые и основные вещи. Чем больше я занимаюсь гештальтерапией, чем больше думаю, тем больше понимаю, что это две главные вещи, которые она у человека усиливает, улучшает. Это осознанность и ответственность. Ровно две вещи. И под осознанностью здесь подразумевается не просто некое ментальное знание, а состояние, когда человек целиком присутствует в своем опыте, когда у него есть какая-то конгруэнтность в этот момент. Не обязательно счастье, не обязательно ему хорошо, просто есть ощущение внутренней собранности.
Я часто обращаюсь к одному слову, и оно мне все больше нравится. Это слово «лад». Если бы искать какой-то русскоязычный эквивалент, я бы назвал гештальтерапию ладовой терапией. Потому что это терапия, которая позволяет быть в ладу. И это не отменяет моих эмоциональных реакций, но я ощущаю целостность. Так вот, осознанность — это когда я действительно целиком включен в ситуацию: и своими чувствами, и своими мыслями.
Дальше возникает вопрос: а что такое осознанность? И здесь важно различать ее с принятием. Прозвучала мысль, что осознанность — это принятие. Но я, может быть, скажу крамольную вещь: слово «принятие» с годами вызывает у меня много раздражения. Этот термин очень популярный: надо принимать. Но в нем что-то звучит то ли от смирения, то ли от какой-то уступки. И потом многие путаются, будто принять — это значит не испытывать сильных эмоциональных реакций на происходящее. Но почему? Я могу принимать с ненавистью.
Мне больше подходит слово «уважение» к некой реальности, что она такова. Или еще точнее — признание. Я признаю, что это так. Я не строю иллюзии, я нахожусь в реальности. Для меня принятие — это контакт с реальностью. Но почему это не эквивалентно осознанности? Потому что осознанность, как мне кажется, не имеет отношенческого оттенка. В принятии, в уважении, в признании есть некое отношение. А осознанность для меня не про отношение. Для меня это про очень ясное восприятие.
И в этом смысле я тоже не считаю, что осознанность — это принятие. Но само переживание осознанности кажется мне очень естественным и легким процессом. То есть усилие возникает скорее там, где есть препятствия. Когда приходится преодолевать препятствия, тогда, да, это может быть связано с работой, с усилием, как и многое в терапевтическом процессе. Но само состояние осознанности как раз естественно и не требует специальных способов усиления.
Более того, мне кажется, что знаменитая фраза, связанная с осознанностью, очень хороша: «позволь очевидному произвести на тебя впечатление». Если к ней прислушаться, там ведь есть феномен позволения. То есть я не совершаю усилия ради достижения, а просто позволяю чему-то быть, позволяю очевидному дойти до меня. С этим я согласен. Это тонкая штука: действительно, работа осознанности очень близка к этому.
И тогда мы подходим ко второй важной вещи — к ответственности. Но здесь хочется еще раз напомнить, что речь идет не об ответственности перед какой-то фигурой, не перед какой-то конструкцией и не перед каким-то человеком. Речь идет об ответственности как об авторстве. И тогда это становится очень связанной конструкцией. Потому что если у клиента высокая степень осознанности, к которой мы и пытаемся прийти, то он обнаруживает, каким образом он вкладывается в ситуацию, в которой находится, каким образом он участвовал в ее созидании.
Опять-таки без всякого фанатизма. Не в том смысле, что все, что с нами происходит, — это целиком наше рукотворное дело. Но и не в другом полюсе, где я вообще ни при чем. Вопрос в том, какова степень моего авторства в этой ситуации. Вот это и есть та ответственность, о которой здесь идет речь. Ну вот на этой ноте, к сожалению, приходится остановиться.
