Контакт, конечно же, — это та штука, которая сделала возможной психотерапию. Не сама психотерапия как таковая когда-то появилась, а появилось некоторое лечение разговором, и оно уже предполагало контакт двух людей. Поэтому контакт со времен возникновения психотерапии был для нее необходимым условием. Но он никогда не являлся достаточным условием терапии. Например, в психоанализе контакт нужен для начала терапии, но инструментом является не сам контакт. Инструментами там выступают интерпретации, инсайт, проработка сопротивления, а также естественный процесс развития переноса до невроза переноса. В арт-терапии, если можно выделить ее как отдельную школу терапии, тоже есть своя техника, свой инструмент, а контакт является условием. В поведенческой терапии тоже нужен контакт терапевта и клиента, но тем инструментом, который двигает человека, становится формирование поведения в результате некоторых инструкций терапевта. И так далее.
И вот в 40–50-х годах появляется гештальт-терапия, в которой впервые происходит следующая вещь: контакт становится не столько условием для терапии, сколько главным средством, инструментом и пространством изменения. То есть контакт становится значительно большим. Помимо того, что приходит клиент, все изменения, которые происходят, происходят в контакте, благодаря контакту и посредством контакта. По какой причине? Самая большая революция, которую сделали представители этого подхода, заключалась в том, что они стали рассматривать человека, психическое в человеке, как функцию, которая присутствует в момент встречи двух людей. Если вы читаете теорию гештальт-терапии, если еще не читали «Возбуждение и рост человеческой личности», то обнаружите, что Self — это функция поля. То есть это то, что появляется только в процессе контакта двух людей. Нету контакта — нету меня. С другой стороны, меняется контакт — меняюсь я.
Грубо говоря, я в контакте с Леной, я в контакте со Светой — это два разных Игоря. Я в контакте здесь, в группе, и я в контакте со своими друзьями, например, после группы, — это тоже два разных Игоря. Я постоянно меняюсь. Это самое главное образование, которое здесь появилось. В общем, я завишу от контекста поля, в котором оказываюсь, и не только завишу, но и влияю на него. Нету контакта — я перестаю существовать. Никаких изменений вне контакта не происходит, по крайней мере в этом методе. Поэтому уже само это говорит о том, что психоанализ и гештальт-подход никогда не могут быть интегрированы. Вот что важно понять.
Следующее. Гештальт-подход вносит в понятие контакта, или отношений, одну важную поправку. Например, если вы читаете книгу «Теория гештальт-терапии», там написано: «граница контакта». Может быть, отчасти это и ответ на ваш вопрос, и то, что мы с Леной демонстрировали до перерыва. Контакт предполагает границу. Если есть граница, может быть контакт. Если нет границы, не может быть контакта. Он всегда предполагает границу, некоторую встречу в какой-то точке двух людей.
Поэтому, например, если чувство клиента вдруг становится моим чувством, если клиент рассказывает какую-то историю, а я переживаю это как свою, то чаще всего это связано с тем, что я утратил контакт с этим человеком. Тогда говорят о слиянии. Хотя о слиянии с другим человеком я не знаю, насколько правомерно говорить. Я, конечно, сливаюсь скорее с историей, с образом, потому что мы существа, которые питаются образами, я сливаюсь с другим образом.
В связи с этим довольно важно сказать о том, что граница контакта всегда предполагает некоторую свободу. Свободу как приблизиться к другому человеку, как много разместить своих чувств и реакций на границе контакта с ним, так и отдалиться. Если эта свобода выбора присутствует, тогда с большей степенью вероятности это контакт хорошего качества, в котором изменения могут происходить. Если свободы нет, то чаще всего я утрачиваю границу контакта, она становится такой рваной.
Например, если я вступаю в отношения с человеком, встает вопрос: могу ли я его отпустить? Если не могу отпустить, то, скорее всего, с контактом что-то происходит. Вы можете заметить в своих отношениях: если вы находитесь с человеком в отношениях, в которых ему или вам не хватает свободы, то чаще всего не хватает и контакта. Контакт тогда заменяется, конечно же, какими-то функциями, которые человек выполняет в вашей жизни. Он спрашивает, заботится, как-то вас гладит, дает вам то, чего вы хотите. Но если вы посмотрите внимательно на эти отношения, то чаще всего с грустью обнаружите, что вы не встречались никогда.
Так бывает: люди живут двадцать лет в браке, а не встречались еще ни разу. Вроде бы живут душа в душу, а встретиться так и не удалось. Какой побочный эффект от этого? Никаких изменений там произойти не может. Кстати, такие пары, такие отношения могут существовать на самом деле годами. Например, с личной терапией это тоже возможно. Если к вам приходит какой-нибудь клиент, который склонен к установлению зависимых отношений, и вы правильно продиагностируете его потребности и будете их удовлетворять, не выстраивая с ним отношений, то чаще всего ваша практика будет длинной, долгой, и можно цену повышать. К терапии это не будет иметь никакого отношения. Но, в общем, он не захочет от вас никуда уходить.
Часто можно услышать от клиентов: он хороший, заботится, но ничего не меняется. Именно по той причине, что граница контакта предполагает свободу как приближения, так и отдаления, как поддержки, так и конфронтации. И даже отвращение. Например, одна из самых важных вещей, которая регулирует способность человека к контакту, — это отвращение как некоторая реакция на чрезмерность. Вступая в какие-то отношения, вы вдруг понимаете, хотя это осознавание может быть нарушено, что ваши отношения становятся душными, тесными, или в них какой-то очень сильный дефицит, или их настолько много для вас, что они уже чрезмерны. Естественная функция организма в этом случае — отвращение.
Но социализация ребенка в нашей западной культуре часто построена по тому принципу, что важно быть хорошим, приятным для людей. Например, меня обычно травмируют тусовки с иностранными коллегами, потому что я все время боюсь их выражений лиц. Это так интересно: человек где-нибудь делает кофе, работает, что-то там мешает, смотрит на тебя, поворачивается ко мне. А говорить, на самом деле, не о чем. Но он улыбается: How are you? — Fine. После этого опять что-то мешает. Потом снова смотрит. По-моему, это чудовищно.
Конечно же, особенно американцам это удается, с ними можно общаться, разговор может идти. Но интересно, что чаще всего этот разговор вообще не доходит до уровня соприкосновения с человеком. Понятно, что он совершенно бессмысленный. Международные тусовки — это чаще всего способ поддерживать какие-то отношения, но самих отношений нет, есть такая иллюзия. И только когда там бывает что-то другое, тогда, может быть, что-то и происходит.
Я думаю, что и в нашей культуре это тоже есть, просто мы не всегда это замечаем, хотя в каком-то смысле это тоже часть западной культуры. На самом деле ведь мы тоже часто идем к человеку и хотим быть удобными. Например, идете вы по улице с человеком, который не очень вам знаком. Идете до метро, например, выходите сегодня из группы и пойдете до метро. Идете, и говорить не о чем. Но вы говорите. Нужно же что-то сказать, чтобы разговор поддерживать. Потом опять пауза. Теперь уже другой думает: так, я же ничего не говорил, нужно сказать. И тогда происходит разговор. О погоде, о политике, о Януковиче, еще о чем-нибудь. А потом остановитесь и подумайте: а были мы с этим человеком рядом? Не были.
Вот способность к отвращению, кстати, и тот разговор до перерыва, он во многом был об этом. Если в контакте с другим человеком я имею право на отвращение, тогда у меня есть свобода, есть выбор. И с большей вероятностью я способен к контакту. Если отвращения нет, контакт, как правило, либо иллюзорный, либо точечный, либо такой суррогатный.
Игорь, можно уточнить, что значит «имею право»? Кем это определяется? Вам это определяется? Имею право на отвращение? Ну, например, мы разговариваем с тобой долго, и ты думаешь: как я устал разговаривать с Игорем, мне уже неинтересно. И тогда ты можешь сказать: Игорь, давай мы остановимся.
