Итак, стыд. Если говорить о чувствах, то в прошлый раз речь шла о таких чувствах, основания которых по большей части инстинктивного свойства, связанных с выживанием: ярость, ужас. Это актуально для довольно раннего возраста, они возникают раньше других чувств. А потом начинают появляться чувства социальные. Первые социальные чувства, которые появляются, — это стыд и зависть. Не будем сейчас спорить, что возникает раньше, потому что это довольно сложный вопрос. Если рассматривать развитие ребенка, это отдельная тема и к нашей специализации сейчас прямого отношения не имеет. Но стыд и зависть — это социальные чувства, которые начинают регулировать отношения людей.
Если ярость и ужас относятся к комфорту, к выживанию, к борьбе за жизнь, то в этом смысле другого там еще нет. Ни в ужасе нет другого, ни в ярости нет другого. И то и другое слепо. Сейчас так и говорят: слепая ярость. Но ужас тоже слеп. Это чувство, которое разлито по полю, у него нет объекта. Поэтому я и говорил, что эволюция ужаса в терапии часто лежит через страх. Когда напряжение, разлитое по полю, начинает сосредотачиваться в каком-то месте, появляется страх, и теперь он уже управляем. Теперь можно как-то с ним бороться, можно быть в готовности защититься и так далее. А ярость довольно часто эволюционирует через злость. Гнев, злость — это попытка восстановить границу контакта.
Сегодня поговорим в большей степени о стыде. Может быть, о зависти поговорим завтра или послезавтра, если удастся. И лекцию я бы хотел построить в виде трех основных блоков. Первый блок будет относиться к некоторым механизмам формирования стыда: что это за чувство, как появляется, для чего нужно. Вторая часть будет связана с тем, какие существуют способы обращения со стыдом. По крайней мере, я замечал у клиентов, что они довольно разные, и важно их идентифицировать: как люди справляются, борются, избегают, прячутся от стыда. По большей части именно это они и делают. А третья часть лекции будет связана с терапией: со стратегией терапии и с тактикой внутри конкретной сессии, со стратегией на месяц вперед. Все это довольно условно, но, может быть, что-то из этого окажется для вас полезным.
Что касается стыда, очень важно сказать следующее. Стыд действительно появляется как первое социальное чувство и выполняет функцию социальной регуляции возбуждения, которое возникает в отношении к другим людям. И это важно, в том числе терапевтически: в стыде всегда заложен огромный объем возбуждения. Колоссальный объем возбуждения, относящийся к какому-то желанию. Происходит это примерно так. Когда человек испытывает некоторое желание и начинает его удовлетворять, возникает возбуждение: он начинает возбуждаться — сексуально, физически, интеллектуально, как угодно. Он находится в процессе удовлетворения этой потребности, но не завершает его, потому что появляется кто-то, кто этот процесс останавливает. Например, словами: «Как тебе не стыдно».
Примерно так: ковыряетесь вы, допустим, в носу, пока никого нет, сидите себе и ковыряетесь. Или, не знаю, делаете что-нибудь еще такое. Танцуете, например. Или рассматриваете покупки, которые купили, скажем, какое-нибудь белье, и рассматриваете его с удовольствием. Все прекрасно. И тут появляется кто-то и застает вас за этим делом. В этот момент ваше возбуждение останавливается. Оно оказывается неуместным по отношению к тому контексту, который есть, и блокируется. Придавить его уже невозможно, вытеснить так, чтобы перестать осознавать, тоже невозможно: оно уже здесь. Мы его просто останавливаем. И это возбуждение тратится на то, что связано с феноменологией стыда: гиперемия, потоотделение, дрожь, гипертонус мышц. Голова вдавливается вниз, плечи поднимаются, глаза опускаются. Иногда говорят, что хочется провалиться сквозь землю.
Ребенок занимается мастурбацией, ему все нравится, или дети показывают друг другу гениталии — девочки мальчикам, мальчики девочкам. И тут дверь открывается, выходит соседка лет семидесяти и сразу кричит: «Как тебе не стыдно, фу, какая гадость». Возбуждение останавливается. И вот это очень важно понимать.
Прежде чем двигаться дальше, стоит развести две составляющие. Разновидностями это, может быть, не назовешь, но для терапии важно понимать, что есть два способа переживания стыда. Стыд может быть творческий и токсический. Творческий стыд — вообще прекрасная вещь. Благодаря тому, что у нас с вами есть способность к творческому стыду, мы сохраняем контекст. Например, если кому-то станет жарко, он захочет раздеться. Но вы не раздеваетесь, потому что это как-то неприлично. Или, например, вы захотели пописать. Вы же не писаете прямо здесь. А что удерживает? Ощущение, что другие будут видеть. Мы, конечно, понимаем, что писают в туалете. Но вообще-то туалет как культурное изобретение появляется после появления стыда. Нет стыда — нет туалета. Тогда мы бы здесь гадили, портили друг другу жизнь. А если бы еще начали удовлетворять сексуальное желание друг с другом на фоне всего того, что я уже описал, то, пожалуй, лекцию я бы не прочитал. Благодаря стыду мы сохраняем контекст. Это очень важно. В этом смысле становится возможной более-менее целенаправленная активность и деятельность. И стыд позволяет нам выжить — уже не в смысле физиологической жизни, а в смысле социальных контактов и принятия. Поэтому это важно.
Вторая часть творческого стыда относится к следующему. Я бы думал, что стыд — это еще и реакция на предательство себя. Например, когда вы стараетесь быть кем-то, кем на самом деле не являетесь. Когда стараетесь продемонстрировать себя как кого-то большего, чем вы есть. Довольно часто люди, которые еще только учатся в программе, говорят, что они гештальт-терапевты, и при этом испытывают стыд, потому что таковыми не являются. Или, например, когда вы оказываетесь в каком-то месте, которого, по вашему мнению, не заслуживаете. Или когда вас хвалят за то, чего нет. Вы на самом деле чего-то не сделали, а по ошибке оказывается, что хвалят вас, потому что подумали, что это вы сделали что-то хорошее. И тогда человек испытывает сильный стыд, потому что это неправда.
В этом смысле стыд помогает сформировать то, что в бытовом сленге называют комплексом самозванца, хотя уже в своей хронической форме это будет относиться к токсическому стыду: постоянный страх, что разоблачат. Почему я говорю, что творческий стыд — творческий? По той простой причине, что он выполняет функцию отрицательной обратной связи. Если кто знаком с кибернетикой, суть в следующем: отрицательная обратная связь — это некоторый сигнал нам, что что-то не так. Самый простой пример из кибернетики — управление автомобилем. Вы едете по дороге, смотрите на обочину и замечаете, что руль у вас повернут так, что вы едете в сторону обочины. Что вы делаете? Поворачиваете вправо. Это сигнал, что нужно скорректировать движение, иначе вы съедете. Потом через какое-то время справа дерево — вы поворачиваете влево. Фактически движение по дороге напоминает микродвижения рук за счет отрицательной обратной связи. Она показывает, что мы сбились с курса.
В психологическом случае стыд говорит о том, что мы себя в этом месте предаем. Например, у нас есть какие-то ценности, а в итоге ты устроилась на работу и пошла против своих ценностей. Подписалась на какой-то проект, который им противоречит, и столкнешься с сильным чувством стыда. Если это тот стыд, который помогает тебе вернуться к себе, к своей сохранности, — это творческий стыд. Возможно, через какое-то время, если с ним ничего не делать, ты перестанешь чувствовать его как сигнал, и он превратится в токсический.
С творческим стыдом вряд ли знаком тот, у кого совсем нет места для интроектов. А человек — существо, у которого интроекты есть. И, конечно же, в этом смысле они полезны. Но если в полной мере восстанавливать творчество, то на самом деле ты выбираешь: ковыряться сейчас в носу или нет. Фактически здоровый человек, условно говоря, каждую минуту, каждую секунду делает этот выбор: ковыряться в носу или нет. Я предпочитаю не ковыряться, но, в общем, могу. Есть какие-то более архаичные табу, например на кровосмешение. Вроде бы это тоже исключительно психологическая штука, но там, похоже, уже выбора почти нет. Тем не менее сама идея выбора здесь очень важна. Про выбор мы, кажется, говорили в прошлый раз. Это одна из самых важных частей диалога и составляющих здоровья.
Есть разные люди, очень стыдящиеся, а есть более смелые. Творческий стыд — это тот, который позволяет сохранить гибкость, свободу движения и поведения в моей жизни. Если говорить совсем просто: если людей нет, я могу ковыряться в носу. Если люди есть, я понимаю, что сейчас не могу. А в какой-то другой ситуации могу. То есть это не так, что я вообще никогда не могу. У меня есть выбор, когда делать, а когда не делать. Теоретически ты можешь даже сказать: «Простите, никак не могу удержаться». То есть он не блокирует жизнь человека.
Токсический стыд отличается от творческого по его выносимости. Токсический стыд, как правило, невыносим, и с ним надо что-то делать. Потому что творческий стыд регулирует поведение, а токсический загоняет его в цикл хронической ситуации низкой интенсивности. Про Self-парадигму мы говорили в прошлый раз. Для тех, кто не был: это то, что я делаю типичным образом все время. Хроническая ситуация низкой интенсивности должна быть вам знакома.
Пример токсического стыда такой. Каждый раз, когда ты оказываешься в компании больше чем из двух человек, ты чувствуешь, что все смотрят на тебя и замечают, что у тебя не помыта голова, не поглажена юбка, что с тобой что-то не так. Ты заходишь — и вся внутренняя психологическая жизнь сводится к тому, что все на тебя смотрят. Все смотрят и думают: «Боже, какая жаба пришла». Человек с трудом подходит к барной стойке, пьет, мучается. Но каково было удивление, когда в исследованиях такие люди оборачивались и обнаруживали, что на них вообще никто не смотрел. Вот это токсический стыд.
Токсический стыд относится уже не столько к действиям, сколько к Я. Вообще стыд относится к Я, но токсический стыд завязан на дефекте Я, на представлении о том, что со мной что-то не так. Если это происходит все время именно так, то это уже не просто ситуативная реакция. Если, например, вы действительно приехали откуда-нибудь с дачи в резиновых сапогах, на которых куски грязи, и вошли в приличное место, это одна история. Но если вы в любой компании переживаете себя как нечто неподходящее, как существо, которое не соответствует среде, — это уже другое.
Тут можно немного отойти в сторону и сказать про Ego. Нарушения всегда носят характер нарушения Ego. Но если это нарушение Ego просто как нарушение Ego — еще полбеды. Если это нарушение опосредовано через нарушение Personality и Id, это уже гораздо хуже. Хотя сейчас мы усложняем картинку. В этом смысле, как мне кажется, Ego может быть нарушено двумя способами — условно первичным и вторичным. Первичный способ — это когда просто невозможно сделать выбор. У меня есть две вещи: один диктофон и другой диктофон. Мне говорят: «Подай диктофон». Я спрашиваю: «Какой?» — «Любой». И я не могу выбрать. Буриданов осел: история известная, умер, потому что не мог сделать выбор. То есть фактически выбор ничем не отягощен, но я все равно не могу решиться: один или другой, один или другой. Это один тип нарушения.
Но чаще всего выбор искажается посредством двух других функций. В случае токсического стыда нарушено не Ego само по себе, а функция Personality. Потому что каждый раз, когда вы оказываетесь в кругу людей, вы чувствуете, что вы жаба, ничтожество, существо, которое не подходит под эту среду. Что-то у вас не так. И все это видят, а если не видят, то очень скоро увидят. В этом смысле это дефект Personality. И именно дефект Personality запускает тот самый феномен, который проявляется в токсическом стыде. А Ego уже не остается никакого другого выбора, кроме как использовать способы избегания стыда. Например, эпатаж — один из самых приятных способов избегания стыда, такой истерический. Есть и масса других способов, но я сейчас не буду о них говорить, чтобы не усложнять и не перескакивать из первой части лекции в четвертую.
Важно понимать, что токсический стыд — это всегда искажение не Ego самого по себе. Ego здесь просто парализовано за счет того, что образ себя и образ мира совершенно нестабильны. Почему я говорю, что стыд всегда относится к Я, в отличие от вины? Вина относится к действию, которое я совершил. Например, я поставил ногу и раздавил чей-то диктофон. Я говорю: «Ой, простите, пожалуйста. Извините, боже, как я виноват. Может, я куплю новый диктофон». То есть вина предполагает искупление. Я могу купить новый диктофон. Ты можешь дать мне подзатыльник. Но, как показывает опыт, самый эффективный способ, несмотря на то что цивилизация придумала покаяние, исповедь и все остальное, — это наказание. Говорят, что, особенно в близких отношениях, если один чувствует очень сильную вину, то лучший способ — чтобы другой ему как-то отомстил, сделал какую-то гадость. Это самый эффективный способ избавиться от вины. То есть получить наказание.
Вина в этом смысле предполагает массу социальных способов с ней справиться: епитимью на сорок дней, читать что-нибудь, каяться. И даже с самыми суровыми грехами можно таким образом справиться. А со стыдом все иначе. Тот, кто виноват, может найти социальные формы искупления, а вот со стыдом все устроено гораздо сложнее. Если говорить о трансформации образа себя, то иногда на это может уйти месяц-два, а иногда, я боюсь, годы — два, три. И в этом смысле мне кажется, что патологичнее как раз отсутствие каких бы то ни было реакций. Потому что в фокусе внимания при стыде всегда находится представление о том, что я какой-то не такой. И токсический стыд — это стыд, который я никак не могу пережить в контакте с другим человеком. Но о переживании поговорим дальше.
Сейчас важно зафиксировать: какие существуют механизмы формирования стыда? Помимо того, о котором я уже сказал, — стыд как социальный регулятор возбуждения, когда кто-то прерывает контакт с желанием. То есть я желаю, и меня видят желающим. Это может быть адаптивным, а может быть и не очень адаптивным. Один из ярких механизмов формирования стыда связан с другой идеей, и она принадлежит не мне, а Гордону Вилеру. Идея заключается в том, что стыд — это всегда результат прерывания поддержки в поле.
Я попробую это объяснить, потому что эту формулировку ношу с 1999 года, когда Гордон впервые про это рассказал, но тогда, честно говоря, я его не очень понимал. Только в последнее время понял. Идея в следующем: вот жил я в поле, в котором было довольно много поддержки, были люди, которые были рядом со мной. И вдруг я реализую какое-то действие, и эта поддержка прерывается. Причем не обязательно словами: «Как тебе не стыдно», «Негодяй», «Боже, какой ужас, что ты делаешь». Это может быть и иначе: человек просто отворачивается и уходит.
Одна из типичных историй, которую я уже приводил, может быть, даже в этой группе, в свое время меня потрясла. Молодая женщина, девушка, была схвачена маньяком, ее довольно грубо изнасиловали, ее почти убили вместе с подругой. Они чудом выжили: кто-то услышал, то ли соседи что-то заподозрили. В общем, приехал спецназ, их освободили. Дальше они выходят из этого здания, сирены, мигалки, все остальное, и один из спецназовцев заботливо укрывает ее каким-то одеялом. Тут подбегает мать, в панике, обнимает дочь. Вроде бы контакт есть, она ее обнимает. И дальше говорит фразу: «Боже, какой позор, какой позор», — и смотрит по сторонам. В этом смысле прерывание поддержки в поле может быть неочевидным. Это не обязательно прямое «пошла нафиг». Это может быть, например, когда мать или отец отворачиваются и не разговаривают. Или ты впервые получил четверку вместо пятерки, а отец молча уходит в другую комнату. То есть стыд всегда связан с прерыванием поддержки в поле.
Поэтому стыд, несмотря на то что предполагает стыдящего, всегда. Без стыдящего нет стыда. И это важно знать, в терапии это очень помогает. Если человек испытывает стыд, значит, всегда есть тот, кто стыдит. Если это групповая терапия, то кто-то в группе сидит. Не обязательно искать папу или маму, слава богу. В рамках диалоговой модели терапии это вообще бессмысленное занятие. Даже если человек говорит про папу или маму, мы все равно работаем с актуальными переживаниями. Наверняка в группе есть кто-то, кто символически олицетворяет этот способ контакта. Не так важно, папа это или мама. Это уже тиражируется в сотнях случаев после папы и мамы. Важно, что это происходит сейчас.
То есть всегда есть стыдящий. Даже если он не присутствует здесь физически, он присутствует в качестве некоторого образа. Например, одна девушка на группе позавчера сказала, что испытывает сильный стыд от того, что пять-десять лет назад совершала какие-то действия, и теперь опасается, что муж об этом узнает. Ей очень стыдно, когда она об этом думает. Само действие давно совершено, ощущение себя уже сложилось, а муж еще не узнал. Но может узнать. И сама эта угроза вызывает не страх и не вину, а очень сильный стыд. Кто тогда стыдящий в этой ситуации? Муж. Потенциально стыдящий. Стыд может жить либо в ситуации разоблачения, либо в преддверии разоблачения, когда тебя вот-вот разоблачат.
Есть люди, которые живут страхом разоблачения десятилетиями, заканчивают жизнь академиками, со всеми возможными регалиями, успехами, Нобелевской премией, и все равно внутри ждут, что когда-нибудь придет время, когда все поймут, что они ничтожество. Сейчас им как будто на шару все это достается, но скоро все поймут, что это не так. Это очень характерная структура переживания стыда.
Если говорить о поле поддержки, то отсутствие поддержки не всегда очевидно. Кто-то уходит, но не факт, что именно по этой причине, что он стыдит. Иногда это ощущение непонимания, какие-то фантазии по поводу ухода другого. Да, конечно. В этом смысле нам важно, что мы думаем про это. Может быть, человек просто пошел покурить, но на самом деле мы живем образом. Мы питаемся не реальными людьми, а образом. И диалоговая модель в этом смысле так и построена.
Я в диалоге с Наташей никогда не узнаю, какая Наташа. Никогда. Она даже сама не знает, какая она, и слава богу. Потому что есть многие вещи, которые про себя лучше не знать. Это важно. И здесь мы выходим к феноменологии, которая лежит в основе диалоговой модели терапии. Мы контактируем только на фоне и только посредством фактов сознания. Другого ничего нет. Другой реальности нет. Нету Наташи как таковой. Есть факт моего сознания, который я называю Наташей.
Поскольку феноменология устроена как работа с фактом сознания, она исследует этот факт по множеству звеньев. Между тем, что чувствует телесно Наташа, как она это интерпретирует, как она про это говорит, как я это слышу и что я при этом осознаю, уже как минимум пять звеньев. Поэтому я никогда не узнаю, как она это чувствует внутри тела. Слишком много искажающих звеньев. И в диалоговой модели мы стремимся к тому, чтобы количество этих звеньев стало меньше, чтобы делать терапию немного чище.
Если исходить из формирования стыда, то родители могут даже не понимать, какое именно их поведение вызовет у ребенка ту или иную ассоциацию, что именно к чему прикрепится и какой смысл ребенок этому придаст. Совершенно верно. Поэтому, как бы вы ни поступали по отношению к своим детям, стыд все равно гарантирован. Контролировать это вы не можете. Я для себя понял, что моя задача — Алиске накопить денег хотя бы на два года личной терапии. Вот, собственно, и все.
Что значит «чистить»? Мы сокращаем ходы. Если в процессе терапии строим интервенции исключительно на фактах сознания, на чистом сознании — только то, что я вижу глазами, только то, что слышу ушами, только то, что чувствую в своем теле, — мы сокращаем количество искажений. Это все равно довольно сложно. И надо сказать, что это сложнее, чем кажется. Давайте не будем забывать: самая сложная тема диалоговой специализации — это феноменология переживания и восстановления. То, что мы делаем сейчас, — цветочки по сравнению с этой темой.
Теперь все, что является фактом сознания, может лечь в основание интервенции. Я помню вопрос в начале: хотелось прийти и научиться что-то использовать, а что-то притормаживать. Но мне кажется, что тактика, в которой для диалоговой модели принципиально что-то удержать, чтобы не быть травматичным для клиента, а что-то позволить, потому что это будет продвигающим, уже сама по себе содержит крайне высокомерную позицию терапевта. Потому что вы как будто знаете, что полезно для вашего клиента. Поверьте, вы ошибаетесь.
В этом смысле акцент должен смещаться не в зону фильтрации — что полезно, а что нет, — а в зону выбора, в свободу выбора терапевта. Если свобода выбора сохраняется у терапевта, вопрос о том, что говорить, а что нет, во многом снимается. И поверьте, если вы, например, испытываете сексуальное возбуждение рядом с жертвой жестокого сексуального абьюза, то вряд ли вы выберете интервенцию, основанную именно на этом возбуждении, если вы чувствительны к полю. Поле сильнее, чем вы. Скорее всего, это не будет нарушением осознавания. Это очень важная вещь. Мы смещаемся с попытки контролировать интервенции к восстановлению свободы выбора. Это очень трудно.
На самом деле, если вы правда свободны, то можете сказать что угодно. Даже фразу: «Ну и сука ты». Да, это уже выход за пределы феноменологии. Но если у вас хорошее качество контакта, и через час, два или через пять минут человек, которому вы это сказали, расплачется и скажет: «Это сделало мне больно», — а вы ответите: «Прости, пожалуйста», — то, может быть, это будет самым ценным опытом за всю его жизнь. Вы не можете этого предсказать. И если вы принимаете на себя ответственность за построение определенной стратегии, вы уже теряете, забираете власть у поля, которая значительно больше, чем вы.
Что такое чувствительность? Я в последнее время много думал об этом. Раньше мне казалось, что мы специалисты по человеку, мы же психотерапией занимаемся. Потом я понял, что ничего подобного: на человека мы воздействовать не можем. И доступа к какому-то «человеку самому по себе» у меня нет. У меня нет Наташи как объекта знания. Я не имею доступа к Наташе. И будет ложью сказать, что я могу что-то сделать с Наташей. Как только захотите — сразу обломаетесь.
Потом я подумал: если нет Наташи как объекта, то что есть? Есть качество контакта, есть контакт. И если Наташа и я — это, скорее всего, способы организации контакта, а это, собственно, не ноу-хау диалоговой модели, потому что Self — это способ организации контакта в поле «организм/среда», ничего больше, — тогда возникает вопрос: могу ли я воздействовать на контакт, которым Наташа строит отношения? Оказалось, что да, но не всегда. Есть моменты, где я совершенно бессилен как-то на это повлиять. То есть зона моего терапевтического влияния не безгранична.
Потом я подумал еще дальше. Я ведь разделяю Наташин контакт и мой контакт, но на самом деле то, что происходит между нами, значительно больше, чем просто Наташа и я. И в этом смысле я решил, что мы специалисты по контакту, по актуальному контакту сейчас. Это уже ближе к правде. Но если идти еще дальше, то и это не совсем так. На самом деле мы не специалисты по качеству контакта, а специалисты по полю. Я не могу воздействовать ни на контакт, ни на его качество напрямую. Я могу только отслеживать то, что возникает в поле.
Почему идея поля так важна? В некотором смысле терапия напоминает приемопередатчик, который улавливает что-то происходящее в поле, замечает это. Какой-то элемент поля попадает в фокус моего сознания и становится феноменом. Феномен — это факт сознания. Дальше я этот феномен обнаруживаю, он производит на меня некоторое впечатление, и об этом впечатлении, уже как о новом феномене, я размещаю что-то в поле. Теперь Наташа это замечает — может проигнорировать, но не может не столкнуться с этим как с чем-то размещенным в контакте. С большей вероятностью она впечатлится этим, и это рождает новый феномен. Она его замечает. И вот это движение феномена в поле меняет нашу жизнь.
Но у нас нет доступа ни к Наташе, ни к способу организации контакта как таковому. У нас есть доступ только к тому, как устроено сейчас, в эту секунду, поле. Тогда что такое чувствительность? Чувствительность — это моя способность замечать довольно большое количество нового в поле, вот этих элементов поля. А что такое элементы поля? Это то, что я вижу, слышу, обоняю, осязаю, чувствую внутри своего тела, о чем думаю, как фантазирую о других людях. Все это — элементы поля. Пока я их не замечаю, они просто есть. Как только замечаю, их конфигурация преобразуется, они становятся феноменом. И теперь они должны изменить это поле.
Когда я начинаю осознавать больше, поле начинает меняться. Иногда радикально, иногда медленно. Потому что в нем появляется что-то новое — продукты моего осознавания. И, конечно, это не только продукты чувств терапевта, но и продукты чувств клиента тоже. Все, что возникает в поле, имеет значение. Поле — это то, в чем мы живем. Это одна сторона правды. Но есть и другая, для нас терапевтически еще более интересная: каждую секунду мы создаем это поле. Мы не живем в готовом поле, мы его делаем. Мы создаем реальность.
И тут возникает вопрос: с одной стороны, у нас есть теоретические знания — что такое пограничные клиенты, что такое невротические организации личности. Мы это знаем. И когда начинаем работать с клиентом, у нас уже есть какие-то знания, а вместе с ними и страх: а вдруг сейчас что-то предложишь не в той форме, и это будет не совсем адекватно. Мне кажется, что терапевт, конечно, должен быть умным человеком. Но не потому, что он должен многое знать, а потому, что он должен быть достаточно сообразительным, чтобы уметь отделить, где находятся феномены, относящиеся к стратегии, а где — те новости, которые появляются прямо сейчас. Он должен быть способен удивиться.
Это, пожалуй, одна из самых важных вещей в диалоговой модели терапии. Диалоговый терапевт — это способность удивиться. Если вы каждую секунду терапии готовы удивиться происходящему, то, скорее всего, появляется что-то новое. Если вы не готовы удивиться и заранее знаете, что за этим должно появиться вот это, то именно это и появится. Если же вы открыты и готовы удивляться, тогда вы действительно можете увидеть, что там есть. Не пробегать мимо, не ожидать заранее, не предполагать ответ на правильный вопрос с прошлой сессии.
Но если гипотеза все равно есть? Тем более что некоторые сертифицирующие тренеры на сертификационной сессии спрашивают: какова была твоя гипотеза? Нет гипотезы — не годишься в терапевты. Хотя, возможно, они спрашивают о гипотезе практической. Я не спрашиваю. Я просто не была на сертификации. Но если говорить о гипотезах вообще, то да, все спрашивают. И в этом смысле, если у меня есть гипотеза, поверьте, в эту гипотезу встроится все, что я готов увидеть, и ничего другого.
Я уже ссылался на интересную книгу, если кто-то захочет почитать. Это Гуревич, «Социальная психология науки». Он говорит о том, что даже в физике подобные искажения есть. Уже не говоря о психологии — что тут говорить, в психологии все субъективно. Даже в физике те открытия, которые мы имеем сейчас, — это просто другой способ увидеть. У меня было предположение, что если бы ученые не были так увлечены изначально появившимися гипотезами, они бы увидели значительно больше. Посмотрите даже на достижения астрономии: прогресс происходил тогда, когда человек вдруг видел что-то за пределами гипотезы, не внутри нее, а за ее пределами. А это очень сложно.
Поэтому в этом и весь фокус. Мы все люди. Но могу сказать по своему опыту: так случилось, что последние года два-три в тех сессиях, которые я делаю, я с удивлением замечаю, что ничего не предполагаю. Просто нет гипотезы. Я сижу перед клиентом, и если меня кто-то специально спросит, я, конечно, могу их нарожать много. Но в самом процессе, когда я нахожусь в сессии, я совсем не ловлю себя на ощущении, что думаю гипотезой. Потом сессия заканчивается, мне могут задать вопросы, и большинство ответов на эти вопросы исходят уже из состояния сейчас. То есть я отвечаю не так, как думал там, потому что я там об этом просто не думал.
Потому что там важно быть готовым, скорее, как ребенок, удивляться: ой, это что? Ой, это? Посмотри, какая штука появилась. И за счет этого происходят какие-то вещи, становится меньше искажений. У детей меньше искажений. Но если у вас есть гипотеза, это совершенно нормально. Если она будет и следующие пять лет, это тоже совершенно нормально. Но если вы хотите освоить диалоговую модель и сделать ее своим способом терапии, то все равно потребуется какое-то время, чтобы не зависеть от гипотезы. Они все равно есть, но мне они начинают все меньше быть интересны.
Просто мне кажется, что гипотеза — это довольно хорошее место для опоры. Я оперся на нее и как-то могу выживать. А на что ты опираешься, когда удивляешься? Получается, опоры практически нет. Есть неожиданность и есть понятие незнания. Когда я удивляюсь, я не знаю. Ощущение бессилия бесконечно. Вот так. Гипотеза — это сила. А здесь — бессилие. Но меня это совершенно не тревожит. Потому что человек просто растерян, и все. И я готов быть там.
И удивительно, что тогда появляется, если на эту тему не тревожиться. В этой растерянности я вдруг отчетливо вижу глаза клиента в какой-то момент. Услышу тембр его голоса. Отчетливо замечаю минимальное покраснение кожи рук, груди, шеи, как там что-то начинает больше блестеть. Я вдруг отчетливо это вижу. И в какой-то момент что-то меня впечатляет, и я следую за этим. Конечно, я сейчас немного упрощаю. Потому что если я, как сорока, вижу блестящее и бегу туда, то я покидаю рамки диалоговой модели.
Помните, я в прошлый раз говорил про коридоры? Когда я захожу в длинный коридор, я вижу, что следующее, что я вижу, — там положено пятьдесят дверей. Стоп. Хороший терапевт, как правило, отслеживает минимум десяток-два феноменов одновременно, каждую секунду. И я вижу эти двери. Если я начинаю думать: вот эту открою — это нарушит клиента, вот эта продвинет, — все, я покинул поле терапии. Они одинаково для меня важны. И если я чувствителен к происходящему полю, я открою именно ту дверь, которая важна сейчас, нам важна. Это не значит, что это будет правильная дверь. Потому что в другой терапии Сережа откроет другую дверь. И спорить, какая из интервенций лучше — его или моя, при одном условии, что мы оба свободны в выборе, — бессмысленно.
Конечно, если при пятидесяти дверях вы все время стремитесь войти только в одну и потом говорите: это мой стиль, — но при этом все время попадаете только в одну дверь, тогда стоит задуматься. Это, возможно, нарушение свободы выбора и нарушение вашего осознавания. Но принципиально важно, что я свободен открыть любую из пятидесяти дверей. И что вы думаете? Я открываю — и, может быть, моя жизнь снова обращается? Я открываю эти двери, и куда я попадаю? В следующий коридор. И там снова длинный коридор и пятьдесят дверей. И так бесконечно. Терапия не останавливается никогда. Только после того, как клиент скажет, что задолбался ходить, давай с тобой посмотрим. Или умирает.
Для меня тоже есть разница: если клиент ходил в психотерапию несколько лет в одну и ту же дверь, например, или же он ходил в разные двери. Тогда количество терапии не обязательно означает качество. Поэтому мы и говорим: сейчас посмотришь, и кто-то говорит, сколько у него часов, вот столько часов. Но это довольно сложный вопрос, если он касается выбора. Давайте отдельно об этом поговорим, потому что это очень сложная тема. Кто-то может говорить, что это мой выбор. Но при внимательном рассмотрении возникает другой вопрос.
Меня часто за это критикуют: если ты позволяешь своим терапевтам говорить все, что угодно, тогда они же наломают дров, поранят клиента и так далее. Сложность здесь в следующем: на самом деле та модель, которую предлагаю я, в некотором смысле предъявляет более жесткие требования к качеству осознавания терапевта. Поэтому здесь предполагается хорошая личная терапия, постоянная супервизия, если в этой модели практиковаться. В некотором смысле она опаснее. Если сравнивать, то это как скальпель: более острый, более опасный инструмент. Потому что если в процессе нарушено осознавание, то вся эта модель летит к черту. Ну потому что вы все время ломитесь в одну и ту же дверь, но называете это богатым клиническим опытом. Последние сорок лет в одну и ту же дверь биться.
И супервизия в диалоговой модели терапии построена не на том, полезен терапевт или бесполезен, или вреден для клиента на каком-то этапе терапии, не на том, вписывается ли это в стратегию. Меня это совсем не интересует. А на том, насколько он свободен в выборе. Поэтому, когда я говорил: правильно — более трех феноменов. Хотя каждый из вас способен даже в начале обучения, кроме одного чувства, например раздражения, осознавать еще хотя бы два-три. Но в идеале, когда это хорошо развито, мы осознаем несколько десятков феноменов, которые актуально нам доступны.
В этом смысле первое — это качество хорошего контакта, это чувствительность. Потому что я готов потенциально заметить любой элемент поля. Второе — это количество осознавания, то есть я способен это замечать. Третье — это обязательно способность к выбору. Потому что если я много осознаю, но выбор мой все время идет по одному и тому же руслу, толку от осознавания никакого. И четвертое — это способность к присутствию переживания, ну, присутствие как базовая основа для переживания. А это уже более сложная вещь, в двух словах ее не описать.
Если это есть, супервизия поднимается, то есть с течением времени качество терапевта становится, условно говоря, лучше. Хотя трудно сказать — лучше. Свободнее. Он становится более свободным, более эффективным, более уверенным. Уверенность действительно прибавляется. При этом, конечно, сложность заключается в том, что если принять эту модель терапии, то по ходу многие базовые конструкции личностной терапии...
