Скорее всего, я столкнусь с чувством стыда. Более того, с предвкушением стыда я буду сталкиваться все время по ходу происходящего. Расслабиться в такой ситуации довольно трудно, потому что есть ощущение, что меня могут разоблачить в любой момент. Это связано с тем, что собственного устойчивого ощущения себя просто нет. И поэтому тот костюмчик, который я надеваю, если он не является моим, если это нечто чужое, — это то, что я уже обозначал как предательство себя. Если я не признаю своего собственного размера или вообще ничего о нем не знаю, тогда я нахожусь в страхе, что меня уличат. И этот страх все время связан со стыдом, с предвкушением стыда.
Тогда хочется прятаться, исчезнуть, провалиться сквозь землю, стать незаметным, не привлекать внимания. Поэтому в группе, если внимание вдруг привлекается ко мне, возникает желание как можно быстрее это внимание от себя отвести. Часто в группе можно услышать: «Ну хватит, мне внимания достаточно, что вы все на меня смотрите, давайте кто-то другой скажет», — лишь бы больше на меня не смотрели. Потому что если на меня взглянуть вскользь, то, может быть, не заметят всего моего уродства, всего моего ничтожества. А если будут смотреть дольше, то обнаружат.
Это, конечно, может быть связано не только со стыдом. Такое желание исчезнуть вполне может быть связано и с сильным страхом, с ужасом. Мы сейчас говорим именно о стыде, но для него это тоже очень характерно. Нельзя нарисовать простую табличку: если хочется спрятаться, значит это стыд. Нет, конечно. Это может быть и другое чувство, например ужас. Или, например, вина. Но вина, как правило, выражается иначе. Чаще я встречал в ней не желание исчезнуть, чтобы не видели, а скорее тенденцию к саморазрушению, к наказанию себя: «Я не достоин, меня нужно уничтожить. Я не достоин быть в контакте с этим человеком». Там немного другое качество исчезновения.
Еще один способ обращаться со стыдом состоит в том, что, поскольку собственного устойчивого образа себя нет, а функции Personality довольно диффузны в поле, можно к кому-то прикрепиться, чтобы питаться им, стать как будто донором или паразитом, прилепиться, чтобы получить некоторый образ себя. В этом смысле мы оказываемся зависимы от двух типов людей. Первый тип — это люди, которые подтверждают, что мы достаточно хороши, прекрасны. Тогда мы хватаемся за них и становимся зависимы от них, потому что именно они питают наш образ.
Часто начинающие терапевты, испытывающие стыд, цепляются за своих клиентов, потому что именно клиенты должны дать им ощущение себя как терапевта. Или они цепляются за любые возможности презентовать себя в каком-то сообществе. Правда, если стыд очень велик, то, как правило, люди вообще не появляются в сообществе, потому что боятся, что их разоблачат. Точно так же женщина становится зависима от мужчины, мужчина — от женщины, если это единственный источник подтверждения женственности или мужественности. Созависимые отношения не обязательно строятся на вине или обиде, они могут строиться и на стыде. Потому что тогда страшно оторваться: все остальные могут не дать такого подтверждения.
Второй тип такого желания прилепиться к кому-то связан с другим родом объектов — с кем-то, кто неимоверно круче, чем я. И тогда я могу его идеализировать. Если в первом случае это был тот, кто любит, кто дает подтверждение, признание, кто является источником гарантированного признания, то во втором случае это тот, рядом с кем я как будто могу хоть как-то приобщиться к величию, значимости, ценности. Идеализация здесь тоже становится способом поддерживать себя там, где собственного чувства себя не хватает.
Когда вы говорите: «Я не допускаю туда людей», — это очень узнаваемо. Это сродни подростку, который не ставит целью привлечь внимание, более того, не любит этого. Но ему стыдно рассказывать, например, что он производит впечатление стесненного, слабого, растерянного. На работе — руководитель, успешная женщина, а тут приходит и, условно говоря, «сопли глотает». Это переживается как неуместное, как будто все будут жалеть, и от этого еще более стыдно. Стыдно, что меня обнажат, что увидят мою уязвимость. И да, это может быть защитой. Но здесь главное — не пытаться найти один-единственный мотив.
На самом деле по унижению, по утрате переживания есть тысячи мотивов, и у каждого они уникальны. Здесь не нужно искать сходство или отличие, не нужно обязательно соглашаться, из-за чего именно случается тот или иной эпатаж или та или иная защита. Причин могут быть сотни, факторов — множество. Поле слишком богато, чтобы мы могли выделить один решающий фактор. Этим развлекается академическая психология, но давайте оставим это ей — выделять факторы, влияющие на то или иное поведение. Все равно для нас в этом не так много правды. Для нас важно другое: каждый человек, присутствующий в нашем кабинете, уникальным образом лишает себя возможности переживать. И причины для этого у каждого свои.
Но каждый раз, если говорить с точки зрения диалоговой психотерапии, это связано с утратой переживания. В данном случае — переживания стыда. Точно так же мы можем совершать нечто, чтобы утратить переживание боли, горя, злости и всего остального. Просто сегодняшняя лекция относится к стыду. И в этом смысле стыд действительно рекордсмен по прерыванию контакта. Круче, чем стыд, контакт, по-моему, не прерывает почти ничто. Стыд сразу блокирует возможность контакта. Наша культура в этом смысле очень постаралась.
Конечно, и в других ситуациях контакт прерывается. Но по популярности, похоже, стыд на первом месте. И по эффективности тоже. Потому что если злость все равно будет сочиться, например, в косвенной агрессии, в пакостях, в сплетнях, в отвержении человека; если зависть тоже как-то будет проявляться, то стыд может вообще не проявляться почти никак, кроме апатии. Или, наоборот, в эпатаже, или еще как-то. Но в любом случае это будет категоричное блокирование переживания, а значит, и контакта.
Понимаете, переживание и контакт очень близки. Если мы не блокируем контакт, то оказываемся в зоне необходимости переживать. А чтобы не переживать, нам нужно заблокировать контакт. Поэтому та фраза, о которой я вчера рассказывал, — «скажи это мне» — это путь к переживанию. Если клиент скажет это мне, ему труднее будет удержаться от непереживания. Это опасная зона: если мы до нее доходим, все начинает раскручиваться. Как правило, сразу появляются слезы, какие-то сильные реакции.
Я говорю именно про присутственный контакт. Потому что контакт, как вы понимаете, бывает разный. Лекция — это тоже контакт, но переживать вам в ней не так уж обязательно. На официальных приемах, в деловом разговоре по бизнесу — это тоже контакт. Если два человека встретились, это тоже контакт. Но степень присутствия во всех этих контактах очень разная. Диалоговая модель акцентирует внимание именно на степени присутствия. Это не значит, что мы не считаем контактом что-то другое, но для нас важно именно качество присутствия.
Уже сам факт, что клиент оказался в моем кабинете, означает, что он находится в зоне терапии. Как бы это ни звучало, это не высокомерие: сам приход клиента уже терапевтичен для него. Это уже событие, уже шаг, уже признание, уже приближение к переживанию. Поэтому даже если клиент, например, в тяжелой патологии, а это будет случаться сплошь и рядом, приходит на индивидуальную терапию или на группу и раз за разом ничего не говорит — в индивидуальной терапии это трудно, а в групповой довольно типично, — с ним все равно могут происходить радикальные перемены. Сам по себе контакт, даже не очень присутственный, может быть очень исцеляющим.
Причем степень присутствия контролировать совершенно невозможно. Может быть, каждое ваше слово, сказанное как ведущим в группе, производит колоссальное впечатление в зоне переживаний человека, хотя между вами еще не было того, что мы назвали бы полноценным присутственным контактом. Но он уже присутствует. И часто присутствие не означает, что мы с клиентом присутствуем одинаково. Наши возможности очень разные. У меня как у терапевта, с учетом моего опыта терапии, опыта работы, профессиональной подготовки, этих свобод больше, гибкости больше, качества присутствия больше, чем у клиента, который никогда об этом не думал и никогда по-настоящему не переживал.
В этом смысле бывает, что мы лечимся даже от книги. Мы никогда не увидим автора, а он написал что-то такое, что нас зацепило, и мы начали переживать. То есть присутствие — вещь довольно хрупкая и трудноопределимая. Ее нельзя суммировать, нельзя усреднить, нельзя точно посчитать. Это просто некоторый канал, в котором происходит переживание. Может быть так, что вы присутствуете всем сердцем, а клиент перед вами как каменная стена. Но это не значит, что нужно от этого отказаться. Уже то, что вы присутствуете рядом с этой стеной всем сердцем, помогает человеку лечиться. Через некоторое время он становится способным к тому же, к чему способны вы.
В этом смысле терапия с пограничными клиентами, с людьми с посттравматическим стрессом, с психотическими переживаниями строится особым образом. Не всегда фраза «скажи это мне» работает сама по себе. Если ее просто механически повторять, без степени присутствия, она не вызывает эффекта. Человек повторяет слова, и ничего не происходит. И здесь я хочу сделать еще один важный комментарий: в диалоговой терапии огромное значение имеет тело. Но не тело как предмет для манипуляций, а тело как единственное место, в котором человек живет. И единственное место, которое маркирует степень витальности.
Поэтому, когда клиентка говорит вам какую-то фразу, и вы предлагаете ей: «Скажи это мне», — задача интервенции не в том, чтобы один человек произнес некоторые звуки в сторону рта и ушей другого человека. Важно, чтобы на это откликалось тело. Весь фокус именно в этом: «Скажи это мне — и послушай, что будет происходить при этом с твоим телом». Это важно. Не просто сказать, а пережить это. Дать возможность жить этим словам. И тело является тем маркером, который показывает, насколько я живой в этих словах.
Конечно, поначалу, если вы предложите подобное человеку с хронической травмой, скорее всего, он просто скажет вам: «Мне плохо», — а его тело по-прежнему останется спазмированным в тех же местах, где было и минуту назад. Нечему измениться мгновенно. Поэтому вся беда в том, что магическая интервенция диалоговой модели — «скажи это мне» — не приносит мгновенного результата. И тогда наша задача заключается в том, чтобы давать жизнь телу. Сказать — и заметить, что при этом происходит. Человек просто становится более внимательным к тому, что происходит с его телом: где оно сжато, где появляется комок, где застряли рыдания, где болит. И дальше мы даем возможность этому жить.
В этом смысле вчерашняя сессия была демонстрацией возможности работать с телом через диалог. Еще раз повторяю: работа с телом, эксперименты имеют для диалоговой модели огромное значение. Но не как предмет для манипуляций, не в смысле «разблокировать тело», «дышать по-другому». Это не очень интересно. Мне интересно, как тело живет, как оно умирает, как оно восстанавливает свою жизнь каждую секунду сессии. А метод все тот же — феноменологический. Я каждый раз замечаю чуть больше, чем до этого. Чтобы заметили, я замечаю то, чего не замечал раньше. И это запускает некоторый процесс, снова спускает контакт. То есть контакт присутствует, это что-то вроде такой мельницы.
И вот такое смешение привело к тому, что успех стал базовой потребностью в культуре. Это смешение любви и успеха — очень интересная вещь. Соответственно, конец XIX века и начало XX века в клинике были эпохой истерии. А потом она куда-то делась. Сейчас реальную истеричку с той симптоматикой, с которой работал Фрейд, просто уже не увидишь. А текстов про нарциссическое расстройство у Фрейда, по сути, вообще не было. Когда Фрейд писал о нарциссических неврозах, это вообще был скорее психозный проект. Исследования стали появляться только во второй половине XX столетия. Как будто истерия и нарциссическая проблематика сменили друг друга.
Сейчас уже нет такого диагноза, как истерия. Его ликвидировали, потому что в чистом виде ее практически невозможно увидеть. Поскольку что-то ушло в конверсию, что-то в другие формы, она просто перестала быть необходимой. Если раньше, например, женщины в большей степени, чем мужчины, были культурно сдавлены в смысле сексуальности, хотя и мужчины тоже, но все равно культура была репрессивной по отношению к сексуальности, то сейчас сексуальность уже не так репрессируется. И в этом смысле необходимости в конверсии, в переделке симптома, просто нет.
Похоже, это произошло за счет того, что культурные векторы сместились. Все это совпало, с одной стороны, с сексуальной революцией, а с другой — с этим смешением любви и успеха. Если хотите, появились некоторые условия ценности: мы будем тебя любить, если ты будешь успешен. И вот работы Хорни, которые примерно в это же время стали появляться, или последняя работа Роджерса — тоже про это, про условия ценности. Примерно в середине XX столетия эта тема попала в фокус внимания. Именно по этой причине революция в клинической проблематике относительно зоны стыда произошла где-то в 60–70–80-е годы прошлого столетия, когда появились самые крупные и наиболее прогрессивные работы на эту тему. Потому что культура менялась медленно.
И сейчас мы живем уже в той культуре, где стыд проявляется как перфекционизм, про который ты спрашивала. Это стало обычным местом. Правда, в зоне токсического стыда перфекционизм просто сильнее. Потому что если уж делать, то самым совершенным образом. А поскольку совершенным образом сделать невозможно, то и избавиться от стыда невозможно. Можно, конечно, при некотором успехе облегчить давление стыда. Например: «О, я крут». Но этого «крут» хватает только на некоторое время, потому что нужен постоянный допинг. Нужен очередной успех, очередное признание, чтобы я опять почувствовал облегчение. И так каждый раз. В некотором смысле это зависимость.
Получается, что формируется целая формация людей, зависимых. Не обязательно зависимых в привычном смысле слова, а зависимых от успеха. Я бы даже сказал — зависимых от признания. И тут важно понимать, от какого именно признания. Как правило, люди зависят не от признания в смысле «я тебя признаю», а от признания по типу восхищения. Вот это и есть та доза довольно сильного антистыдового наркотика, которая помогает облегчать состояние, но потом снова нужна. Потому что зона восхищения — это зона, в которой нет профилактики стыда через любовь. В восхищении нет контакта. Восхищение — это всегда некоторый образ, который где-то далеко, и я не могу с ним контактировать.
То есть это похоже на идеализацию. Совершенно верно. И вот это признание по типу восхищения наиболее эффективно, но именно от него человек все время зависит. А признание по типу реального признания размера — это уже другое. Восхищение всегда связано с образом. А признание — это когда я признаю тебя как равного себе, например. И вот здесь уже есть целебная штука. Или я признаю себя как меньшего, чем ты. И тогда я получаю право на переживание стыда, на переживание зависти, на переживание конкуренции. То есть я возвращаю себе свои силы, желание конкурировать, у меня появляется желание жить, двигаться и так далее. А зона восхищения всегда не допускает туда реальные отношения. Если только восхищаются, там отношений нет.
Конечно, это может быть и смесь. Например, вы любите своего мужа, гордитесь им, восхищаетесь им. Это совсем другое. Именно про это я и говорю: в этом месте как раз открывается возможное пространство для терапии. Но, как правило, люди, которые находятся с сильным чувством стыда, не имеют зоны привязанности в своей жизни. Нет таких отношений, в которых привязанность была бы возможна. Собственно, в этом и заключается проблема. Именно от этого люди бегут. Они бегут от стыда, чтобы его не переживать, и одновременно стыд с другой стороны их выталкивает. Это порочный круг.
Если говорить о терапии стыда, то важно понимать: люди, зависимые от восхищения, находятся вне зоны отношений. Не знаю, было ли у вас ощущение, что вами восхищаются, но не видят в вас ничего живого или реального. На какой-то почве это бывает довольно часто. Меня всегда жутко напрягает, когда я нахожусь в пространстве вакуума отношений, но с сопутствующим вроде бы восхищением. Это пугает по нескольким причинам. Во-первых, это очень холодно и вызывает у меня дрожь. Во-вторых, мне не на что опереться. В-третьих, я не знаю, с какой стороны получу удар, а то, что получу, я уверен. Потому что восхищение всегда заканчивается обесцениванием — если это восхищение вне зоны отношений.
Понятно, что если вы любите другого человека, то можете искренне восхищаться многими вещами, которые он делает. Я очень люблю своих друзей и искренне восхищаюсь многими вещами, которые они делают. Это другая вещь. Я думаю, что меня любят и восхищаются тем, как я живу, что я делаю, многие близкие мне люди. И вот здесь можно насытиться. В зоне голого восхищения насытиться невозможно никогда. Но дозу получать можно периодически. Именно поэтому такие люди, как правило, достигают наибольшего успеха. Потому что они все время зависимы от очередной дозы. Им нужно снова прыгнуть выше, зацепиться дальше, чтобы получить ее. Им все время нужно предпринимать усилия.
Людям, которые блаженствуют в зоне любви, им, по большому счету, ничего не надо. Поэтому если есть отношения, то отношения — это профилактика достижения. Простите за огрубление, может быть, это не очень корректно так формулировать. Но, как правило, люди, удовлетворенные отношениями, достигают значительно меньшего. Посмотрите на великих людей: у них же полный кошмар в отношениях. Где-то, может быть, и были возможны зоны поддержки, но в целом это редкость. Возьмем Ницше — у него, по-моему, вообще нигде не было никакой зоны поддержки. У Фрейда — разве что жена, с которой он проводил значительно меньше времени, чем с людьми, с которыми не было отношений вообще, с которыми он только и делал, что конфликтовал или находился довольно поверхностно. Про Перлза я вообще не говорю.
В этом смысле, если есть отношения, если есть привязанность, то это слово двоякое. Правда, привязанность как будто и привязывает, во втором смысле тоже. Как будто не дает человеку взлететь, делает его в некотором смысле приземленным. Я надеюсь, вы понимаете, что я немного огрубляю. Это не значит, что все талантливые или даже гениальные люди не могут иметь устойчивых отношений привязанности. Такое может быть, но скорее как исключение. А правилом довольно часто бывает, что человек, удовлетворенный в зоне отношений с другими людьми, не так сильно рвется в достижения.
Люди с токсическим стыдом часто выходят на фазу чувства близости, а потом отвергают, движутся дальше, вступают в отношения, снова отвергают, и так до бесконечности. Для чего? Для того, чтобы не испытывать стыд. Если говорить применительно к разным травматическим феноменологиям, то, например, люди, травмированные в зоне утраты какой-то витальной уверенности в том, что они выживут, скорее всего, будут держаться на большой дистанции — от ужаса. А стыд — это один из самых эффективных способов отвержения. В ужасе человек часто даже не будет приближаться. А в стыде чаще всего будет стремительное приближение — до зоны переживания, до того момента, когда возникает риск присутствия, с большой буквы присутствия. И как только возникает риск присутствия, человек должен аннулировать эти отношения.
Почему? Чтобы не переживать: вдруг меня отвергнут. Совершенно верно. А еще до этого — вдруг меня разоблачат, и все увидят, какое я на самом деле говно. Поэтому это главное условие. В этом смысле специализация по диалоговой терапии почти неизбежно приводит к тому, что в работе со стыдом всегда появляется картинка. И я думаю, так же будет и с вашими клиентами. Если вы правда будете работать диалогом, стыд будет появляться.
Еще одна важная вещь, которую вам важно понимать: как правило, именно клиенты с токсичным стыдом будут делать парадоксальную вещь. Они будут критиковать вас за то, что вы тут строите отношения. Нафиг ваши отношения не нужны. То, что является наиболее целебным, то и будет блокироваться. Они будут говорить: «Я пришел к вам, плачу вам деньги не за то, чтобы говорить с вами о ваших чувствах. Мне на ваши чувства плевать, скажите, что мне делать». И чем сильнее стыд, тем сильнее будет эта реакция. Порой она будет очень гневной. А иногда человек просто будет ставить терапию под вопрос. Это часто. Кстати говоря, стыд вообще рекордсмен по прерыванию контакта, в том числе терапевтического. Люди будут останавливаться.
Поэтому довольно важно, несмотря на это, сбивать такой пафос. Но сначала вообще дать понять, что терапия — это длительный процесс. Во-вторых, это процесс, в котором происходит взаимное развитие. И в этом смысле терапевтические отношения очень важны. И если человек будет кричать: «Где успех? Где результат терапии?», важно этот пафос тоже сбивать и говорить, что результат является побочным продуктом терапевтических отношений. Если удается мягко преодолеть этот кризис, тогда эти люди остаются в терапии. Поэтому очень важно сделать такой буфер, такую подушку.
Я, например, уже говорил об этом вчера: обычно рассказываю, что такое терапия, в самом начале. Особенно людям, которые приходят и сразу рассматривают меня как объект или как терапевтический аппарат. Такой рассказ о терапии у меня занимает не десять, а иногда до двадцати минут. Чтобы предупредить, что в какой-то момент им покажется, что я совершенно никчемный терапевт, несмотря на высокий гонорар, который они мне платят. Именно поэтому важно вначале сформировать понимание, что терапия — это длительный процесс, что важно сформировать терапевтические отношения и что результат является побочным продуктом этого процесса.
А как объяснить, почему важно сформировать терапевтические отношения? Чтобы были возможны переживания. В зависимости от того, с какой феноменологией вы имеете дело. Обычно, говоря об этом на первых сессиях, я ссылаюсь на ту феноменологию, которую вижу в первые, вторые, третьи встречи. Чтобы стали возможны какие-то переживания, блокированные переживания. Для этого нужен контакт. Если говорить простым языком, нужно объяснить другому человеку так, чтобы он понял.
Вот ко мне пришла клиентка — очень хорошая девочка, очень успешный родительский проект. Вышла замуж, какое-то время живет. Мужа своего не любит. Как, впрочем, и само слово «любовь» ей вообще неизвестно. Она живет вне зоны жизни, условно говоря. Она как кукла. У нее все от куклы. И мы стали с ней говорить. Я думаю, что разговор о результате терапии у нее появится в голове где-то через первые десять сессий. Она будет упрекать меня, что результата нет. Поэтому вначале я как раз стал говорить ей о том, что, похоже, у нее не очень привычная зона отношений. И похоже, что это обладает для нее некоторым риском.
Я сказал ей: может случиться так, что в нашей терапии начнут складываться какие-то отношения между нами, и они тебя начнут пугать. Если ты этого никогда не делала и у тебя просто нет такого опыта, то тебе придется учиться переживанию. Это будет тяжело. Я не удивлюсь, если у тебя возникнет желание бросить терапию, например, из тревоги, или если тебе покажется, что у тебя уже все хорошо и что проблемы прошли. И, скорее всего, такое произойдет. Особенно будь внимательна к тем моментам, когда вдруг тебе удастся открыться больше, чем обычно.
Так и происходило. Каждый раз после сессии, когда происходило какое-то сближение, она потом в страхе либо опаздывала на сессию, либо отменяла ее, либо приходила и говорила: «Так, может быть, я уже хороша?» На настоящий момент мы встречаемся с ней семнадцать сессий. Собственно, терапия еще только-только начинается. И фактически, помня об этом разговоре, она продолжала приходить на сессии. Я думаю, что она бы свалила, если бы я не описал ей всю эту картинку вначале.
Поэтому я обычно долго рассказываю, что такое терапия. Что это трудный процесс, что бывают всякие сложности, что то, что ей захочется меня послать нафиг, — это прекрасно, это совершенно нормально. И что захочется уйти — это тоже нормально. А она находится в очень трудной для себя ситуации. Она начинает осознавать, что у нее есть желания, хотя раньше их как будто не было. Во-первых, потому что все, что ей было нужно, уже было. И даже если этого не было, родители удовлетворяли возможные потребности примерно за несколько месяцев до того, как они появлялись. Поэтому у нее вообще не было необходимости жить.
А сейчас она вдруг решила сделать свой бизнес. И не потому, что все самостоятельные, а потому, что ей захотелось какой-то жизни понюхать. Денег у родителей не взяла, взяла огромный кредит в банке. И сейчас ее жизнь, похоже, только начинается. Потому что колбасит ее не по-детски, как вы понимаете. Плюс ко всему она вдруг стала замечать, что муж у нее мудак. Раньше она этого просто не чувствовала. Но это было и раньше. А сейчас ее это перестало удовлетворять. И, как вы понимаете, как муженька она подобрала примерно такого мужа, который, узнав, что она хочет на терапию, понял это так, что он теперь не мужик больше. Потому что, по его логике, от нормального мужа баба в терапию не ходит. И, собственно, он постоянно устраивал истерики.
В общем, у нее масса поводов уйти. И, как вы понимаете, это тоже поле, которое встраивает истерику мужа в ее модель. То есть если других доводов у нее нет, то истерика мужа — это хоть какой-то довод, чтобы заняться не терапией. Понимаете? Поле — довольно многофакторная штука, и использоваться может что угодно: поломанная нога, криминальная история.
Она вроде бы как успешный человек. А с чем она пришла изначально? С булимией. Но о ней она не говорит все эти семнадцать сессий. Похоже, это не является для нее сильной проблемой на самом деле. Но это было связано с зоной очень сильного стыда. Это, похоже, вообще было единственное чувство, которое у нее было. Она намекнула, что это стыд. Больше ничего не чувствовала. И больше о булимии пока не говорила. Хотя на самом деле мы косвенно к булимии возвращались еще несколько раз. Но, похоже, та жизнь, которой она живет, действительно является некоторым отражением симптома. Или симптом является отражением ее жизни. Довольно схожие вещи. И стыд там, по сути, о чем? О том, что она несовершенна? О том, что она не идеальная девочка? Она в этом смысле живет в каком-то таком устройстве.
Поэтому умение признавать свои ошибки — одна из самых важных вещей. Поэтому не стыдно сказать: прости Христа ради. Мне кажется, это важная вещь — иметь возможность просить прощения. У многих людей такого опыта очень мало. Сказать: что-то я здесь облажался, наверное, правда это не про тебя, забудь об этом, может быть, я погорячился, наверное, правда своих фантазий я тут есть не буду. Я рассказывал эту историю, когда одна довольно стервозная особа сказала в сердцах: «Ну и сука ты». Хочешь прощения — проси прощения. Не пришлось, но захотелось. Мне это как-то казалось важным. Потому что если можно облажаться, и ничего страшного не случится, если такая модель есть, тогда начинает происходить трансформация. Это тоже необходимо устроить. И это очень сложно.
Я хочу сказать про один случай на процесс-группе, на интенсиве. Это была первая процесс-группа, которую мы вели. И я сразу же довольно резко оборвала одну девочку из группы. Она очень сильно огорчилась и сразу с ходу выдала мне реакцию: «Я пришла сюда говорить, а теперь вообще ничего не скажу. Ты меня так оборвала». И первым моментом я испытала ужас от того, что все началось вот так. Как-то оно так получилось. И у меня была версия занять позицию ведущего, крутого, со знаниями, и сказать: «Я регулировала время» и так далее. Потому что там действительно был вопрос времени, и я прервала, потому что времени уже не хватало.
Но был момент очень неприятных переживаний. Мне было крайне стыдно, просто крайне стыдно. И вот эти несколько секунд, пока я молчала и пыталась почувствовать, что со мной происходит, мне показались вечностью. Мне было непросто сказать, что я прошу прощения за то, что случайно ее задела. Но что-то в ней сказало мне, что ее это действительно задело, и что я раньше не сказала про время, про то, что у нас его мало. У меня, конечно, дрожал голос, и я прекрасно понимала, что происходит. А она так пристально на меня смотрела. И даже не с первого раза услышала, что я извиняюсь, потому что она что-то еще сказала. Я продолжала на нее смотреть и еще раз повторила, что мне жаль, что я ее задела, что вызвала такую реакцию. А она сказала что-то вроде: «Ну, наверное, я тебя прощу». Не то чтобы прямо простила, но как-то так сказала. И ей тоже было непросто. Это был такой момент, что я даже сейчас об этом говорю — у меня мурашки.
Это важно. Тем более ты сейчас описываешь очень важный момент. Тебе пришлось переживать стыд, и твоя смелость в этом переживании стыда очень много устроила в терапии. Зона, в которой самой очень трудно идти смело и оставаться, — это здорово. Но это и есть терапия. Это и делает терапия.
Бывает еще так: одно дело, когда клиент говорит: «Да, я прощаю тебя», и даже добавляет: «Да, я понимаю, наверное, я тоже был не прав, прости меня тоже». А бывает так, что с токсичным стыдом, скорее всего, будет иначе. Люди скажут: «Ну вот, нахрена ты сюда выступил как ведущий, если…» И я боялась, что будет именно так, что это продолжится обесцениванием. Потому что простить тебя — это значит приблизиться к своему праву на ошибку, а это связано со всем этим стыдом. А это трудно. В этой зоне трудно находиться, потому что в ответ на такую оплеуху хочется совсем другого.
Тут возникает страх: а что тогда? «Ах ты сука, это ты меня не прощаешь?» Но нет, так не надо. Надо доверять своему сердцу. Я не знаю, что там будет: это может быть гнев, это может быть обида. Те правдивые реакции, которые вам подсказывает сердце. Конечно, если у вас сразу возник гнев, не спешите давать в зубы, потому что вы все еще не свободны. Но если у вас есть несколько реакций, помните, я говорил вам об этом, тогда вы свободны. Вы имеете право на гнев, имеете право на злость, имеете право на обиду, на боль, например. Но, возможно, вы начнете гневаться до того, как почувствуете боль. И в этом проблема. Потому что если вас так жестоко ударяют, как в этой ситуации, не гипотетически, а реально — у меня была такая ситуация, на супервизии я сталкивался с таким, — то гнев оказывается лучшим способом пережить боль. Ну, условно пережить, потому что, как вы понимаете, она не переживается. То есть дал в зубы — и как-то попустило.
А вот остановиться и сказать: «Мне больно» — это правда трудно. Но это значительно более терапевтично, потому что этот человек впервые с этим столкнется и задумается, что ему тоже бывает больно, когда его отвергают. Иначе он боль не переживет. Потому что ему тоже проще. Если он конфронтирует с вами таким образом, значит, гнев ему пережить проще, чем боль.
Давайте, чтобы закончить лекцию, я скажу еще некоторые технические вещи. Потому что я могу еще очень много говорить терапевтически, но мы тогда не закончим лекцию никогда. Я расскажу о некоторой, условно говоря, схеме, которая могла бы быть полезной и с которой вы попробуете поработать. В этом смысле в терапии есть несколько основных этапов. И первый этап, конечно же, заключается в идентификации стыда.
Почему важно про это сказать? Потому что, возможно, вы к стыду не будете иметь доступа довольно длительное время, как я уже говорил. Поэтому первая задача — вообще его обнаружить. Но обнаружить не в том смысле, что, как вы понимаете, вся власть в терапии принадлежит кому? Полю. Умнички, молодцы. Прекрасно, что откликаетесь. И в этом смысле важно понимать, что мы не следователи. Не наша задача обнаружить и сказать: «Вот, ты стыдишься». Потому что мы совершаем довольно убийственное для стыда действие: мы уличаем, увеличивая нагрузку, и тот объем поддержки, который мы потом дадим, уже ничего не даст.
Поэтому задача заключается в том, чтобы сам контакт поля сделал стыд очевидным. Маркеры вам уже известны. Важно понимать, что это не просто грусть. Это покраснение, гиперемия, потоотделение. Голова уходит в плечи, глаза уходят. Только что были с вами, а на какой-то теме уходят и больше с вами не встречаются, начинают бегать вокруг вашей головы. И вы можете обозначать это в зоне феномена: «Я замечаю, что сейчас что-то происходит. А что еще с тобой? Что с твоим телом? Как ты переживаешь наш контакт сейчас?» Он говорит: «Ну, я хочу спрятаться, опустить глаза». И можно это говорить: «Да, кажется, сейчас хочется прятаться. Что такого трудного для тебя в нашем контакте?»
Он может сказать: «Я хочу, чтобы ты меня не видел». И я могу спросить: «А что такое сейчас я вижу, что тебе хочется скрыть?» Могу прямо сказать: «Тебе стыдно сейчас?» А он может ответить: «Мне стыдно сейчас». Или: «Ты меня стыдишь», — он мне может сказать. Тем более что вы можете сделать какое-то действие, задать вопрос, совершить интервенцию, которая инициирует стыд. И что именно это будет за интервенция — непонятно. Излишняя поддержка может инициировать стыд значительно сильнее, чем прямая провокация стыда, например уличение. В общем, задача заключается в том, чтобы ваш терапевтический контакт идентифицировал этот стыд. Это не специальная археологическая или криминологическая задача. Если процесс переживания вами сопровождается, стыд появится. Раньше, чем он появится, вы его не достанете.
Смущение, стеснение — чаще всего, когда говорят: «Мне неловко», «Я смущаюсь», «Я стесняюсь», — чаще всего говорят именно о стыде, просто так его называют. Есть еще одна форма смущения, в которой уже есть удовольствие. Это тогда, когда стыд немного выпускается в контакт, я уже переживаю контакт, и это чувство уже в контакте. Тогда может появиться смущение, в котором уже есть удовольствие, какая-то радость. Тогда человек смотрит и живет этим. Но это, как правило, не относится к зоне сильного токсического стыда. Как правило, такой стыд относится к отношениям. Неловко вступать в отношения.
Дальше вы говорите о том, что слушать не надо, а надо замечать: что я такое вижу, что не должен видеть? Например, что я смешной, что я некрасивый, что я уродливый, что я какой-то слабый, и так далее, и так далее. Вы поддерживаете все, что появляется. Вы помните, что диалоговая модель основана на легализации любого феномена. Вы можете также говорить: «Слушай, можешь мне сказать эту фразу? Я слабый. Или я отвратительный. Или я смешной». И он говорит эту фразу.
Вы можете столкнуться с самыми неожиданными вещами. Он может начать плакать, ему может стать больно. И какое-то время стыд вообще уйдет в фон. Ему будет больно, и он будет вспоминать какие-то истории, например. То есть процесс переживания заключается в том, что феномен за феноменом: вы один размещаете, он начинает трансформироваться, появляются новые феномены, вы их размещаете — посредством выбора, потому что их много. И все время что-то происходит.
Мне легко рассказывать о том, как она переживает стыд, но там ведь бывает и так: она описывает, что происходит, что она краснеет. И вообще запрос у нее просто в том, что она краснеет. Но со мной она не… Нет, говорит: «Доктор, вас я не стесняюсь, я вам сейчас тут все и поплачусь, и расскажу». И когда я говорю: «Скажи это мне», она мне все говорит, мне, мне. То есть это может говорить о том, что она со мной не в контакте. И вот это ты должна чувствовать. Вопрос к тебе: в контакте ли она с тобой в этот момент? Вполне возможно, что да. Но мне этого недостаточно. Потому что она не живет и не проживает в стыде. Я думаю скорее, что она что-то делает с тобой, создавая какой-то образ тебя, который позволяет ей не жить с этим чувством. Такое она создает устройство, картинку, в которой не надо жить. Что-то вроде: «Сделайте со мной что-нибудь, чтобы я правильно переживала».
Проблема именно в жизни. Поэтому задача — конфронтировать этот образ. «Слушай, ладно, а что такого происходит? В чем разница между мной и другим человеком?» — «Ну вы же не психолог. Там у меня начальница», — и так далее. Но важно, какие чувства это у тебя вызывает. Может быть, я боюсь. И это уже две разные вещи. Я бы здесь это совсем проживала. Например, разговаривая о чем-то с Аленкой, я могу не испытывать чувства стыда. А разговаривая об этом же со своей начальницей, или с мужчиной, или с родителем, я могу испытывать чувство стыда. Это не одно и то же.
То есть если я ставлю себя на роль клиента, можно сказать, что я старая терапевтка, и это может быть совершенно естественно: о чем-то мне здесь не стыдно говорить, а о чем-то я могу… Но именно важно, будучи клиенткой, прийти и проговорить это, проработать это, когда вопрос в том, как мне с этим. Вот вам могу, а сыну не могу. На самом деле поймите одну вещь. Надеюсь, у вас не складывается впечатление, что диалоговая модель терапии предполагает, будто терапевт — самый главный человек в жизни клиента. Более того, это неправда. Потому что в жизни наших клиентов более значимые люди — другие, не мы с вами.
Если мы стали самым значимым человеком в жизни клиента, этого нужно опасаться. Потому что тут что-то странное. Либо у него вообще нет никаких людей в жизни, либо образовалась некоторая зависимость. А зависимость могла образоваться только по той причине, что вы как-то в это вложились. Значит, вы не строили контакт, если образовалась зависимость. Потому что вы тогда пропустили массу феноменов, которые бы обозначили эту границу контакта.
И в этом смысле, конечно же, мы в зону переживаний впускаем те чувства, которые относятся к другим — к детям, например. Я могу понять, что, разговаривая со мной на эту тему, ты не будешь стыдиться так, как с детьми. Это может быть действительно стул, но это может быть и разговор со мной: «Слушай, расскажи немного о тех чувствах, когда ты видишь ребенка и говоришь ему это». То есть ты говоришь: «Да, мне стыдно, потому что я…» — и начинаешь рассказывать.
Когда я использую контакт между собой и клиентом как пространство для переживаний, это не значит, что все сфокусировано на мне. Почти можно сказать, что 80% терапии не на мне сфокусировано, а на других людях. Несмотря на то, что довольно много в нашем контакте с Леной вчера было, вообще-то я понимаю, что значительно более актуален другой контакт. Поэтому я использовал группу, в большей степени вас двоих, но предполагаю, что кто-то из вас для нее более значимый и важный, потому что зона переживания относится к этому моменту больше, чем ко мне.
Потому что довольно легко перескочить грань, за которой начинается насилие. Например, если я говорю: «Ну ладно, прекрати мне рассказывать про сына, говори со мной, потому что меня тут нет». Или если я начну делать для клиента что-то, в чем он нуждается, но к чему от меня он не готов, это будет насилием. Я не могу просто подменить собой кого-то другого и дать ему то, чего не дал, например, муж. Я не могу стать для него «лучшим сексуальным актом» или кем-то, кто компенсирует дефицит напрямую. В этом смысле очень важно понимать границы.
Но наше пространство — это единственное пространство, в котором может быть установлен процесс переживания. Или пространство третьего стула, или эксперименты, а в группе — еще и другие участники, соответственно. Но и там я все равно эксперт по переживанию. То есть тебе говорят: «Посмотри на своего сына, скажи ему. Ну скажи ему». И в этом смысле я ведь тоже образ. Важно, что клиент, конечно же, как и у меня, создает образ. Просто я могу переживать этот образ всем своим сердцем, а могу просто стать картинкой, в которой совсем не подключаюсь. Бывает, что какие-то клиенты вообще легче подключаются, если в третьем стуле образ кого-то значимого, а контакт с терапевтом при этом может быть очень хорошим.
И последнее, что здесь важно понять. Мы сейчас говорим «терапия стыда», но вообще это выражение совершенно некорректно. Потому что никакой отдельной «терапии стыда» не бывает. Есть просто диалоговая терапия, сопровождающая переживание. Возможно, начав с переживания стыда, вы пробудете в зоне стыда двадцать-тридцать секунд. А потом поле сложится так, что вы окажетесь в зоне ужасной боли, связанной с отвержением. И тогда что это — терапия стыда или терапия боли? Это все та же терапия. Задача заключается в том, чтобы дать возможность появиться любому новому феномену, который просится в ваш контакт, и разместить его в процессе переживания.
Контакт сам выбирает, что является важным. Потому что может быть и такая интервенция: клиент начал говорить о стыде, там много сложностей, а через минуту он уже не в зоне стыда. И тогда возникает вопрос: он сбежал или не сбежал? Только ваше сердце, ваш выбор, сердце клиента и его выбор могут ответить на этот вопрос. Если вам принципиально важно остаться в зоне стыда, и вы говорите: «Стоп, мы сбежали. А что у нас со стыдом?» — вы совершаете искусственные действия в отрыве от процесса переживания.
Но можно сказать иначе: «Слушай, как интересно. Мы с тобой только что были заняты переживанием, были в зоне стыда, а сейчас — бах, и исчезли оттуда. Что это такое?» Может быть, клиент ответит: «Мне это было трудно». А может быть, окажется, что то, о чем он говорит сейчас, действительно важнее. А может быть, и не нужно ничего спрашивать. Может оказаться так, что то, что происходит сейчас, настолько завладевает процессом, вашим вниманием и переживанием клиента, что вопрос становится излишним. И вы оказываетесь уже в зоне боли, или страха, или чего-то еще. И это прекрасно.
Если стыду нужно появиться в процессе переживания, он появится. Это то, что может прийти потом. Мы не можем это контролировать. Мы можем только выбирать, какой феномен разместить в контакте. И все. Общий процесс переживания не останавливается никогда, он продолжается все время. Если зона токсического стыда актуальна в терапии, она будет время от времени снова появляться. Контакт мудрее.
Я вспоминаю один пример. Она довела себя до истощения. Я тогда сказал примерно так: смотри, чего бы я сейчас хотел. Я говорю, чтобы она отстала. Она говорит: «Отстань, отстань». А я просил ее очень внимательно следить за тем, что будет дальше. Захочет отстать — пусть отстает. Только не надо себя обманывать. Не захочет — пусть не отстает. И так это продолжалось минут двадцать пять.
Ты это изображала? Да, изображала. Она сидела, прикладывала усилия. Это была девушка, клиентка. Усилия были огромные: тело напрягалось, стул буквально выгораживался, еще что-то происходило. И так продолжалось до тех пор, пока в какой-то момент я не увидел: что-то в ее лице остановилось. И вот с этим чувством, очень тихим-тихим голосом, она сказала примерно такую фразу: «Оставь меня. Мне больно». Просто две короткие фразы: «Оставь меня. Мне больно».
И все. То, как это ее парализовало, было совершенно очевидно. Она поняла. «Прости меня». Это произвело на группу такое впечатление, что все молчали минут пять. Поэтому на самом деле дело не в том, что, когда мы говорим, будто энергии много, это само по себе что-то значит. Когда просто много энергии — это ерунда полная. Энергия — это что-то другое. В контакте есть некоторые пласты, которые считываются. Это не эмоции и не внешние выражения. Бывает так, что шума много, а внутри — ничего. Ладно, вопросы по следам.
