Мы часто говорим о зависимости так, как будто это что-то однозначно плохое, почти ярлык: зависимость — значит плохо. А рядом появляется слово «созависимость», и тоже сразу звучит как обвинение. Хотя сама по себе созависимость — это совершенно нормальная ситуация. Когда ребенок появляется на свет, далеко не все зависит от него. Настроение мамы зависит больше от ее ссоры с папой, чем от ребенка, и в этом смысле ребенок неизбежно зависит от другого. Созависимость — это когда через одного человека я начинаю зависеть от кого-то еще. Например, папа зависит от своей мамы, и его зависимость направлена туда. Или мама зависит от своей мамы, от бабушки, и тогда вся семейная система так или иначе выстраивается вокруг этой связи. То есть «кто-то от кого-то зависит» — это нормальная человеческая реальность, но при некоторых условиях она становится ненормальной, принимает более токсичные формы.
Если говорить о зависимости вообще, важно понять, как человек в нее попадает. Живет человек, живет, и как-то ему на этом свете не очень. Что-то не получается: все время веселиться, строить отношения, выдерживать жизнь — это требует огромных усилий. И вдруг человек встречается с чем-то, что дает облегчение. Это может быть вещество — алкоголь, наркотик, не так важно. Может быть эмоциональная история — влюбленность. Может быть социально приемлемая зависимость — спорт, достижения, внешний вид. Обычно разовый опыт выглядит просто: выпил — стало веселее, покурил — стало легче, «понюхал», нашел таблетку — и вроде бы разок. Влюбился — потом развлюбился. Человек занимается спортом ради удовольствия. Но зависимость начинается там, где облегчение в точке встречи с объектом настолько большое, что человек, по сути, впервые в жизни начинает чувствовать себя живым — и происходит это моментально, без каких-либо серьезных усилий.
Есть хорошая формулировка у Терри Пратчетта: одна затяжка пробкой заменяет двадцать лет медитации. Это про эффект сверхбыстрого решения всего, с чем мы обычно долго и тяжело живем: сложные переживания, чувства, непростые ситуации. Когда у человека этих ситуаций и чувств достаточно много, он легко попадает в цикл «вещество — отношения — спорт — любая форма», где есть быстрый и надежный способ сделать себе лучше. Можно ходить по подиуму и быть зависимым от собственного внешнего вида, удерживать форму любой ценой, доходить до анорексии. И жизнь меняется радикально: становится намного лучше — по субъективному ощущению человека.
Человеческое существо устроено так, что если есть простой и эффективный способ адаптации, оно будет выбирать простое. Как ребенок: если у него грудь отнять, он все равно придет и возьмет грудь, потому что иначе он теряет навык успокоения и насыщения. Так и здесь: зависимость становится стилем жизни. Это не обязательно «ужасное заболевание», это метод адаптации. Другое дело, что у сверхэффективного метода цена очень велика. Наркотики стоят дорого, их нельзя купить свободно — приходится добывать, сталкиваться с опасностью, с тем, как на тебя смотрят. Алкоголь продается свободно, но проблем тоже масса: запах, невозможность работать, потребность в увеличении дозы. В отношениях бывает так, что люди буквально живут по формуле «умерли в один день»: не отходят друг от друга, смотрят друг другу в рот. Мне встречались пары, которые вместе ходили в туалет — не могли оторваться, потому что разлука слишком большая. Пока один в туалете, непонятно, о чем он там думает, что там происходит, это уже ощущается как разрыв. У спортсменов зависимость может вести к профессиональным травмам: тренировки все интенсивнее, организм привыкает, нужны новые «дозы» эндорфинов.
Есть и парадоксальная форма — когда человек обнаруживает, что главная радость в том, чтобы ни от кого не зависеть, и начинает зависеть от этой свободы. Это называется контрзависимость. Контрзависимость легко встретить в дорогих московских клубах: спортивного вида мужчины и женщины с отчаянием в глазах, которые заводят отношения «на ночь» и дальше не идут, потому что привязанность опасна. Они уже видят зависимость и избегают ее любой ценой.
Зависимости развиваются, поедают все больше ресурсов, забирают всю жизнь человека. Но важно помнить: это «с нашей точки зрения». Внутри зависимости человеку часто очень хорошо, он экзистенциально счастлив. Мы можем смотреть и думать: «господи, у него вены проколоты» или «от него плохо пахнет», а он внутри своего способа адаптации чувствует, что ему, по сути, нормально. Я иногда еду в метро, вижу на боковых полочках связанных бомжей — жалко. Но иногда смотришь на пьяницу и понимаешь: ему сейчас хорошо.
Если говорить о зависимости как о болезни, то болезни как будто нет до тех пор, пока человек просто употребляет и его это устраивает. Я, например, был человеком, который курит. Когда я взял в руки вейп с никотиновой жидкостью, я фактически перешел на заместительную терапию: сигареты стали доставлять неудобства, пропало свободное дыхание, но от никотина отказываться я не собирался, просто решил снизить вред. И вот с этого момента я могу считать себя признавшим зависимость и начавшим с ней что-то делать. Зависимость появляется как «проблема» только тогда, когда человека перестает устраивать его способ адаптации и он начинает работать с этим.
То же самое с парами: если люди находятся в зависимых отношениях, но им вместе хорошо и они не пришли на прием, то никакой «зависимости» как проблемы для них не существует — это стиль жизни. Пока алкоголик не говорит, что он выпивает слишком много, он просто веселится. А как только он назвал себя алкоголиком, это означает, что он встал на путь выздоровления, попал в какую-нибудь реабилитационную программу, сделал первый шаг. До этого момента, как ни парадоксально, «зависимости» в смысле запроса на изменения нет.
Если коснуться созависимости в семье, где есть алкоголик или наркоман, картина обычно такая: допустим, папа непрерывно делал себе хорошо, вокруг всем было плохо. Ребенок наблюдает: папе хорошо — папа получает удовольствие. Потом папа просыпается, и мама начинает говорить: иди извинись. Папа какое-то время «заглаживает вину»: ходит по дому, старается не пить, покупает маме что-нибудь, играет с детьми, пытается быть хорошим. Потом перестает. И у ребенка формируется логика: если в жизни было удовольствие, обязательно за ним последует наказание. Сто процентов. Удовольствие становится чем-то запретным: если я буду испытывать удовольствие, меня обязательно накажут. Это одна из основ созависимости.
В этих системах часто разворачивается треугольник Карпмана: есть преследователь — часто это вещество, или увлечение, или какая-нибудь женщина или мужчина, в которых кто-то сильно влюблен. Есть спасатель — обычно тот, кто «несет тяжелый крест», оставаясь рядом и пытаясь вытянуть. И есть жертва — нередко ребенок, хотя роли постоянно меняются, система все время перетекает из одной позиции в другую.
При этом созависимые и зависимые семьи живут надеждой: «когда мы будем жить как нормальные люди», «жизнь справится», «ситуация обязательно изменится». Я много работал с зависимостью и ни разу не видел, чтобы ситуация менялась сама. Очень сильный механизм — отрицание. Был случай: люди с 13 лет варили мак у себя в комнате. Это тяжелый процесс, там ацетон, под квартирой стояла такая вонь, что невозможно не заметить. Но мама верила до его 18 лет, что они «клеят ракету». Версия с ракетой провалилась только тогда, когда товарищ этого мальчика «хапнул» и у него запал язык, он задохнулся. Приехали милиционеры и спрашивают: «что это у вас за притон?» Мама отвечает: «а мы клеим ракету, ребята играют, тихие такие, не выходят из комнаты». Вот так работает отрицание, и иногда оно держится до трагедии.
Если спросить про «интернет», тут сложно говорить без иронии: у меня сейчас почти абстиненция, потому что здесь только 2G и то не работает. Конечно, я ни от чего не завишу, мне все равно, я в любой момент могу отказаться — но я жду завтрашнего дня, когда поеду на машине, и «свитч» щелкает в сердце. Как у всякого интернет-зависимого, у меня масса дел: надо посмотреть Facebook. Мы ведь в связи с этим «занятые люди», постоянно смертельно заняты. И вокруг этой темы, как и вокруг табака и алкоголя, очень много мифов и пропаганды, потому что это огромная индустрия.
С табаком особенно видно, как удобно зарабатывать и на продаже, и на борьбе: повышать стоимость, ограничивать продажи, печатать страшные картинки «не живи, а то сдохнешь», создавать целую систему регулирования. Это тоже бизнес. И вообще вокруг запретов и «истерик» часто много коммерческого интереса. Я помню период на излете Советского Союза, когда здесь не было в достаточном количестве кокаина, потому что каналы были перекрыты. И как я увидел, что собираются его ввозить? По телевизору пошла социальная реклама: «кокаин — это страшный вред», и там показывали, как употребляют, объясняли детали. Люди буквально учились по этой рекламе. Это тоже часть мифотворчества и управления рынком.
Когда кто-то предлагает запретить еще одно средство, очень часто это играет на руку структурам, у которых это средство уже накоплено: после запрета цена вырастет, и это выгодно. Поэтому анти-наркотические, анти-алкогольные, анти-табачные истерики часто связаны с бизнесом, а не с заботой о «спасении людей от злого демона». Бывает, что после таких кампаний становится хуже. История «сухого закона» в США хорошо показывает знакомую схему: запрет — рост криминала — новые способы управления. Приравнивание по наказанию наркотиков и алкоголя в какой-то момент приводило к тому, что у подростков росла наркотизация: «какая разница, если за бутылку пива и за грамм кокаина наказание одинаковое, то зачем размениваться». Скачок тогда был резкий, хотя все подавалось «на благо людей».
Вообще область зависимостей — это область огромных спекуляций. В разные времена придумывали «новые зависимости» и требовали запретить: когда не было интернета, говорили про телефонную зависимость, потом про игровую. Рассказывали истории, что где-то в Японии мальчик играл семь дней подряд и умер от запора, значит надо «запретить крестики-нолики». Бывали и более радикальные фантазии: есть такой господин Розен, и идеи в духе «алкоголиков на цепь», «на остров», например на Валаам. Старая идея: «как сделать всех счастливыми — расстрелять всех несчастных». Поэтому важно видеть, что часто под видом заботы предлагаются неадекватные способы регулирования, создание контролирующих органов и новых рынков. Мифов очень много, и они связаны с разными бизнесами вокруг всего этого.
Есть мифы и про «легкие наркотики», которые в ряде стран легализованы. К ним действительно надо относиться осторожно, как к лекарственным средствам: возраст, доза, контекст. Вообще можно до смерти и воды напиться. Дурак всегда найдет способ себя уничтожить — даже премия есть, «антидарвиновская». Это не отменяет рисков, но показывает, что простое «запретить» не решает проблему человеческой невыдержанности и отсутствия культуры обращения с собой.
Я работал около восьми лет в государственном центре, в ГНЦ по наркологии. И там, как и сейчас, было две «партии». Одни — абстиненты: требуют все запретить, по возможности закрыть. Другие — «культурпитейщики»: говорят, что существует культура употребления, и если все делается в рамках культурных норм, то не надо туда лезть. В странах с давней культурой виноделия давно произошел естественный отбор, и есть небольшой процент людей, которых можно назвать пьяницами, но это будет какой-то стабильный процент, и в этом нет трагедии для всей культуры. Основная масса употребляет иначе.
При этом бизнес прекрасно использует наши зависимости и формирует их, в том числе через рекламу. Иногда это выглядит странно: я открываю коробку конфет и вдруг думаю о «любимом человеке» и хочу тут же его накормить — и это показывается как норма. Программируется эмоциональная зависимость: чтобы даже на смертном одре ты думал только о любимом и о том, как ему сделать лучше. Потому что пойти в магазин и сделать себе хуже на «побрякушки» на десять тысяч долларов — не всегда хватает сил. А если подать это как «другому станет лучше», тогда это продается. Или идет кампания «будь независимым»: спортивный, подтянутый, ты ни от чего не зависишь, ты можешь все. Это такая наркоманская идея — «я могу все». Пожевал жвачку — и женщины вокруг собрались. Побрызгался правильным дезодорантом — и они тут же отдались. Если следовать таким призывам, надо непрерывно мазаться и что-то жевать, непрерывно «употреблять».
В этом и главная иллюзия зависимости: тебе сразу стало лучше, все изменилось. И клиенты часто формируют запрос именно так: «помоги мне прямо сейчас, чтобы мне стало легче». Это зависимый запрос. Он связан с общей культурой клипового сознания: если что-то не годится, просто убираешь — и все. Но у всего плохого есть другая сторона хорошего и наоборот. Технический прогресс дал большие возможности: раньше, условно, в 96 году добирались куда-то два дня, потому что было далеко и сложно, люди меньше ездили. Сейчас — взял билеты и поехал. Гаджеты тоже понятны: кто бы сказал раньше, что в маленькой коробочке будет почти все знание человечества, если она подключена к интернету. Да, без подключения этих знаний там нет, но сама возможность фантастическая.
Есть еще важная культурная вещь: эмоциональная привязанность и семейная жизнь исторически во многих культурах были разделены. Идея о том, что нужно жениться или выходить замуж за человека, от которого ты эмоционально зависишь, — сравнительно новая, и она не обязательно соответствует устойчивой культурной модели. Во многих восточных культурах это не является большой проблемой. А зависимость от собственных эмоциональных пристрастий — «что меня влечет», «что меня отторгает», «куда мне захотелось» — это настоящая зависимость, потому что никто не управляет своими чувствами. Человек начинает зависеть от собственных внутренних процессов. Это похоже на маленького ребенка: возникло желание — надо немедленно. Попить — надо попить. Покапать — надо покапать. Потом он учится удерживать, что «не все годится». И вот эта зависимость от эмоциональных состояний, требующих немедленного удовлетворения, и является основой зависимого устройства: отсутствие культуры обходиться со своими чувствами, аффектами, переживать, выносить отсутствие кого-то рядом. Вместо этого — детская невыдержанность: «хочу немедленно, иначе не могу».
Если говорить о работе с зависимостью, важно понимать несколько вещей. Первое: если человек начинает говорить терапевту о своей зависимости, скорее всего, он уже собрался с ней расставаться или, по крайней мере, у него появилась такая мысль. Потеря зависимости — как потеря очень хорошего — это горе. И работать предстоит с горем. Неважно, был ли это кокаин, героин, любимый человек, любимая работа, любимый стиль жизни или просто привычка немедленно удовлетворять потребность. Это всегда пронзительное детское горе: «вот закончилось». Как в девять лет, когда ребенку говорят: «давай теперь сам застегивай рубашку». Ребенок часто будет в ярости — у кого есть дети, те это знают.
Второе: с зависимым как с зависимым работать невозможно, можно работать только с человеком. С человеком можно построить границу контакта. С зависимым границу контакта не построить. В контакт с зависимым вы попадете только если вы сами «тем же штабом» употребляете прямо сейчас, потому что это другой процесс: человек и его вещество, человек и его вещь. У зависимых людей сдвинута моральная сетка в сторону обеспечения себя тем продуктом, который они употребляют. Это самое ценное в их жизни. Как у жертв иногда видны сдвиги ценностей: они подбирают телефоны не потому, что им кто-то позвонит, а потому что боятся, что они позвонят своим насильникам, или что-то еще произойдет. Или эмоционально зависимый: если кто-то приходит из пары, первый год запрос будет звучать так — «как мне его/ее вернуть, немедленно, срочно». Клиент будет пользоваться терапевтом именно для этого, потому что этические и моральные нормы сдвинуты туда: получить любой ценой. Из внутреннего мира зависимости это ощущается как «я умру, если этого человека не будет», «мне будет ужасно, если я сейчас не достану дозу», «меня разорвет, если я не приму свой корректор».
И в этом смысле полезный эксперимент для понимания ощущения зависимого: попробуйте не подышать тридцать-сорок секунд. Конечно, потребность не настолько висцеральная физиологически, но изнутри зависимости переживается именно так. Поэтому, например, я как терапевт спрашиваю: «ты сейчас что-то употребляешь?» Потому что работать с человеком, который что-то употребил, — дело особое, и важны дозы, состояние, способность оставаться в контакте.
И напоследок — маленькая сцена из практики. Практикант рассказывает: «я алкоголик». Его спрашивают: «почему?» Он говорит: «употребляю регулярно». «Как регулярно?» — «раз в неделю по субботам, грамм пятьдесят, а иногда и сто». Его отправляют, и кто-то из коллег комментирует: «шизофреник, он не в курсе, как пьют люди». В этом тоже слышно, как устроены наши представления: для кого-то «регулярно» — это одно, для другого — совсем другое. И пока сам человек не сказал, что ему плохо и он хочет что-то менять, мы имеем дело скорее со стилем жизни, чем с диагнозом.
