Помню, я уже немного говорил о Шеллинге и об истории возникновения идеи этой модели. Сейчас попробую рассказать чуть больше о ценностях и ориентирах этой модели. Не столько о ее частных аспектах, сколько вообще о сущности: на что она ориентируется, каких ценностей придерживается. И, может быть, два слова о появлении гештальттерапии.
Гештальттерапия появилась в довольно интересную эпоху, когда фактически происходил некоторый перелом в сознании, в мышлении, в самом способе думать. Особенно сильно этот способ думать преломился в сфере наук о человеке. Я имею в виду влияние постмодернизма не только на философию и искусство, но и на психологию, и вообще на разные сферы культуры, искусства и знания. В сущности, эта революция заключалась в нескольких основных моментах.
Первая довольно важная вещь, в чем состояла эта революция, — это изменение представления о природе человека. Если до этого, как, например, прямо говорит Гордон Олпорт, была эпоха индивидуализма, то в чем заключалась ее суть в психологии? В том, что человек представлялся в виде некоторой емкости, внутри которой есть какие-то потребности, какие-то свойства, причем эта емкость еще и относительно стабильна. Если мы возьмем практически любые определения психологии личности, то обнаружим там по крайней мере несколько неизменных составляющих: относительную устойчивость, социальную приобретенность, определенность, влияние на поведение. То есть внутри есть нечто: свойства, образования, состояния, направленность. И если мы поймем, как это устроено внутри, то сможем объяснить поведение человека.
Мое поведение, с этой точки зрения, обусловлено тем, что есть там внутри. Внутри есть некоторые, как говорят аналитики, конфликты драйвов, или конфликт между тем, что происходит в реальности, и тем, что рвется наружу, то есть бессознательно. Или конфликт некоторых ценностей, которые общество мне навязывает, и тем, чего я реально хочу. Все происходит внутри. А сама психотерапия тогда работает внутри этой субстанции, которую называют личностью, или вообще психическим в самом широком смысле этого слова. Поэтому если я пойму, как это устроено внутри, то смогу влиять и на поведение человека. А любой симптом — это проявление всего этого внутреннего спектакля.
Дальше разные психотерапии ориентировались на разное. Кто-то в основном ориентировался на бессознательные конфликты и называл себя аналитиком. Кто-то ориентировался на когнитивные коллапсы, на иррациональные суждения, и называл себя когнитивным терапевтом. Правда, как оказалось, наибольшей живучестью обладает не какое-то одно направление когнитивной терапии, будь то Бек или Эллис, а именно смешение когнитивной терапии с поведенческой. Именно этот микс оказался наиболее устойчивым.
Или, например, есть попытка осознать те смыслы, которые есть внутри, осознать свои выборы, свою смертность, сущность своего существования — тогда мы называем это экзистенциальной терапией. Но все равно пока все находится внутри. Экзистенциальность, конечно, не обязательно только внутри, экзистенциальные философы действительно усматривают ее в самой природе существования, это совершенно верно. Но поиск смыслов все равно производится от меня: я отвечаю за производство этих смыслов. Да, мне нужно выйти за пределы себя, то, что экзистенциальные философы называют трансцендентностью, но при этом сохраняется важный тезис, что я всегда одинок, то есть выбор произвожу я. И тогда смысл имеет значение. С позиции этой идеологии возможно такое понятие, как внутренний мир.
Некоторые эксплуатируют, например, идею субличностей, говорят о полярностях как о важнейшей составляющей сущности терапии. Есть некоторые субличности. В этом смысле, кстати, транзактный анализ мне кажется стоящим где-то посередине, потому что концепция состояний уже предполагает учет полевой парадигмы, даже несмотря на то, что сам Берн об этом никак не упоминает. Тем не менее это движение между влиянием ситуации и все еще индивидуализмом. Хотя чаще всего концепцию Берна понимают как «ребенок — взрослый — родитель», как нечто, обладающее статусом субличностей, находящихся опять же внутри. Хотя сама концепция называется «эго-состояние», то есть я могу пребывать в некоторых состояниях. Но главное здесь — сама идея внутреннего мира.
В чем же революция гештальттерапии? Точнее, не только гештальттерапии, а вообще философии этого времени. Происходит сдвиг в психологии с появлением ситуационизма, с появлением теории поля, с изменениями в философии и даже в физике начала XX века: с открытием Планком дуальной природы частицы и с постулированием Бором принципа дополнительности. Появляется очень важная идея: на самом деле то, как ведет себя человек, определяется скорее не тем, что есть внутри него, а тем, как он взаимодействует с окружающими людьми. И вообще человек — это не некоторая субстанция, а процесс.
И вот самый большой толчок к развитию гештальттерапии заключается в том, что Self начинает восприниматься не как некоторая субстанция, которую можно анализировать, менять, на которую можно воздействовать, а как процесс. Процесс буквально организации контакта в поле. Это принципиальный сдвиг.
Особенность моих лекций, кстати, в том, что меня можно остановить в любой момент, если что-то непонятно, и задать вопрос по ходу, чтобы не оставалось неясных вещей. Но что происходит дальше? Если внимательно почитать даже не столько последователей, сколько самих первых гештальтистов, например базовую книгу «Гештальттерапия: возбуждение и рост человеческой личности», то можно увидеть, что они пишут две вещи одновременно. Во-первых, Self — это процесс. Но тут же они говорят о поле, а дальше поле понимается довольно своеобразно: организм и среда. И снова происходит обрыв в индивидуалистическую парадигму. Есть некоторый организм, внутри которого снова происходят некие конфликты. Есть среда, более или менее неизменная, с которой этот организм контактирует.
Поэтому даже те концепции, которые появляются уже в самом основании гештальттерапии, содержат, как мне кажется, невозможность полной ассимиляции принципа процессуальности. На самом деле поле в их понимании все еще предполагает деление: есть организм, а есть другие люди, среда. И не так важно, как именно этот человек контактирует. Например, Фриц Перлз говорит, что человек развивается в терапии таким образом: его эволюция происходит от поддержки со стороны среды к поддержке самого себя. И тот и другой принцип, на мой взгляд, является фактически убийством принципа процессуальности, потому что игнорируется один важный факт. Ведь теория поля основана не на идее, что есть модель личности и модель окружения, а на том, что происходит в самом процессе, который называется контакт, диалог.
В сущности, диалоговая модель терапии заключается в следующем: мы пытаемся вернуть это главное завоевание гештальттерапии. Мы пытаемся сфокусировать свое внимание только на том, что происходит в этом процессе, только в процессе контакта. Нам никогда не будет доступен другой человек. Нам никогда не будет доступно окружение как таковое. Вот сидит перед нами клиент — мы никогда не узнаем, каков он. Это невозможно.
Конечно, можно возразить: если я почитаю, например, твою книжку и не буду с тобой вступать в непосредственный контакт, я что-то могу узнать? Разумеется, конечно. Но это тоже будет контакт. Мы существа, питающиеся образами. В этом смысле у тебя создается некоторый образ меня, и диалоговая модель учитывает, что ты вступаешь в контакт именно с этим образом. Но сейчас не так важно понимать все тонкости этого. Важно другое.
В процессе терапии мы помогаем клиенту обнаружить то, чего он не видел раньше. В общем, мы апеллируем к осознаванию. Причем к осознаванию в том понимании, как Фриц Перлз обозначает это слово: не consciousness, а awareness. То есть не просто сознание, а замечание, замечание происходящего. Задача заключается в том, чтобы заметить происходящее.
Грубо говоря, есть некоторый симптом. На поддержание этого симптома работает некоторое ограниченное количество элементов поля, которые замечаются нами и таким образом трансформируются в феномены. Феномен — это факт сознания, все, что я сознаю: то, что я вижу, слышу, чувствую, некоторые телесные ощущения, возникающие фантазии, образы, мысли. Но мысль здесь тоже нужно понимать особым образом: мысль как некоторый акт, вдруг появившаяся мысль, тоже может быть феноменом. В отличие от концепции. Если концепция уже готова и мысль просто воспроизводится, то к подлинному мышлению это не имеет отношения. У Декарта есть красивая фраза, что по-настоящему думать можно только четыре часа в году. И тогда это действительно является феноменом: первичен акт, первичен опыт. О первичном опыте мы тоже будем говорить.
Другими словами, я даю возможность, используя терапевтический контакт, произвести миру на меня впечатление. То есть то, что раньше не замечалось и мертвым грузом лежало на периферии фона, появляется в нашем контакте. Вдруг. Например, вчера на группе было прекрасное упражнение, наверняка вы его делали в программе, оно называется «Королевство». Это ролевая игра. Суть ее в том, что создается пространство некоторого мифического государства, созданного участником. Каждый назначается на определенную роль, а дальше есть два этапа игры, в которых каждый из участников может потратить свой ход либо на изменение своего статуса в группе, либо на изменение статуса любого другого участника. Можно было быть королем и стать трупом, можно было захотеть стать кем угодно.
И вот одна участница. У нее, похоже, была убежденность, связанная с тем, что мир по отношению к ней всегда угрожающий и всегда нужно бороться за свою жизнь. Потому что если не бороться, то никакого подарка от мира ждать не приходится. Она заявилась в самом начале королевой. И вот одна из участниц группы во время этого действия подходит к ней и говорит: хочешь, сейчас твой ход, но я отдам тебе это; хочешь, я верну тебя в королевы. Интересно, что, по впечатлению той участницы, потом она уже рассказывала, что просто не поверила этому и пропустила мимо ушей.
Упражнение закончилось. И вот у второй участницы, у той, у которой был ход и которая хотела позаботиться о «королеве», спрашивают, почему ты не воспользовалась голосом. А она посреди сессии попросила, чтобы кто-то сделал ее звездой эстрады. И ее сделали звездой. Кто-то сказал: я не хочу, чтобы ты была звездой. Но у нее голос оставался. И когда ее спрашивают, почему ты не воспользовалась голосом, она отвечает: странно, я даже забыла, что у меня есть голос, потому что я же обещала, например, Веронике. И Вероника начинает плакать. Потому что в ее модели мира никто никогда о ней по-настоящему искренне не заботился. И в первый раз в жизни она это заметила. Мелочь, но она замечает то, чего не видела раньше. И мир переворачивается мгновенно.
Когда я буду говорить о ревизии цикла контакта, я еще к этому вернусь, потому что цикл контакта в том виде, как вы его читали у Перлза, Хефферлина и Гудмана, — это, на мой взгляд, предательство гештальттерапии, возвращение в лоно инструментальной, манипулятивной психотерапии. Но у диалоговой модели терапии есть своя модель контакта. Она предполагает следующее: когда вдруг в систему тех феноменов, которые я замечаю, появляется новый феномен, который раньше все время мог бить мне в глаз, в ухо, но я его не видел, и вдруг терапевт в контакте говорит: обрати внимание, что есть нечто.
Например: когда ты говоришь эти слова, меня это очень трогает. Или: когда ты говоришь о своем отце, мне хочется плакать, говорит терапевт. Когда ты говоришь о своих отношениях с мужем, мне очень больно. Когда ты говоришь о том, что тебя пятнадцать раз изнасиловали, у меня все разрывает внутри. А до этого человек может не чувствовать боли совершенно. Но только когда это появляется в контакте, в это становится невозможно не поверить. Появляется новый феномен.
В этом смысле здесь есть аналогия с теорией систем: меняется один из элементов системы — должна меняться вся система. Симптом не может существовать в прежнем виде. Другими словами, у меня появляется альтернатива, я могу совершать новый выбор. Все, что нужно, — дать возможность миру произвести впечатление на меня. Мы будем о феноменологии говорить отдельно и много. Сейчас я говорю о базовых ценностях.
Отсюда мы приходим к одной важной вещи. Когда Фриц Перлз говорит: дайте миру произвести впечатление на вас, он, конечно же, апеллирует к концепции поля. Это довольно странная вещь, потому что единой теории поля не существует, существует много теорий поля. Поле как таковое — это не одна теория. Все они, конечно, отличаются друг от друга. Мне кажется, что современная теория поля — это целая парадигма: масса концепций, подходов, авторов. Только в гештальттерапии взгляды на теорию поля часто существуют как будто без авторства.
Может быть, это одна из причин, почему ни в одной книге Фрица Перлза, по крайней мере мне не удалось найти, упоминания сочетания слов «Курт Левин». Вы не найдете их просто. Поле он употребляет смело, но с одной засадой: автор теории поля никак не упоминается ни в одном из его текстов. Вопрос, конечно, интересный. Это неблагодарность? Полагаю, что они даже могли быть не знакомы, хотя это вполне возможно, потому что и Курт Левин, и Фриц Перлз были причастны примерно к одному и тому же месту, например к Берлинской школе гештальтпсихологии, и оба сотрудничали с Гольдштейном примерно в одно и то же время. Наверное, знали друг друга. Просто один пошел в одну сторону, другой — в другую. Может, они просто женщину какую-нибудь не поделили. Но факт остается фактом: теория поля у Фрица Перлза как источник не упоминается, хотя сам он говорит о ней постоянно.
И здесь, конечно, самое важное. Основной идеей диалоговой модели гештальттерапии является следующее, и это принципиально: психотерапевт больше не является специалистом по человеку. Помните, мы ничего не знаем друг о друге. И, слава богу, не узнаем. Меня даже радует эта перспектива, что мы друг о друге не узнаем. И о себе в том числе.
С точки зрения гештальттерапии, в этом, кажется, одна из позиций, по которой мы расходимся с буддизмом: достижение окончательного просветления в гештальттерапии невозможно. Более того, с точки зрения гештальттерапии, просветление как окончательное состояние — это некоторое стремление к пролонгированному акту суицида. Если бы мы могли узнать себя до конца, то, в общем, должны были бы перестать существовать, потому что ничего, что определяло бы наше своеобразие, просто не осталось бы. Если бы все наши конфликты были разрешены, исчезло бы само движение.
Но суть даже не в этом. Суть в том, что человек больше не является предметом психотерапии. В фокусе нашего внимания находится не чертеж человека. Я уже не говорю о том, что в фокусе не находится симптом. Одна из иллюзий психотерапии как раз и заключается в том, что психотерапевт будто бы знает, что такое человек и что с ним делать.
Интересно, что через некоторое время, когда повторное тестирование было проведено, цифра снизилась чуть ли не до 7%. То есть то, что Адлер обозначал как раннее воспоминание, — это лишь способ отнестись к сегодняшней реальности. В этом смысле важно понимать: если клиент говорит вам о воспоминаниях, то это феномены, совокупность феноменов, присутствующих здесь и сейчас. Иными словами, это способ организовать контакт в своей жизни сейчас: с вами, с другими людьми. Эти феномены, эти истории, эти воспоминания — в кавычках «воспоминания». Понятно? Если, например, возникает вопрос о дневнике, о человеке, который что-то записывал, а потом вспоминает, — это что, способ объяснить самому себе свое состояние? Нет, конечно, если человек ищет дневник, это одна ситуация. Но с дневниками мы имеем дело редко. И более того, когда мне в ответ на этот тезис говорят: «А если клиент вас обманывает? Это же поле для обмана», — я отвечаю: все равно. Обманывает, не обманывает — это все равно способ объяснить, способ построить контакт. Совершенно верно, все равно. Обмануть никого невозможно. Тогда возникает следующий вопрос: «Но он же тогда сам себя обманывает?» Да нет, и сам себя он не обманывает. Если это является фактом реальности сегодня, то это прекрасно. Даже если он обманывает специально, просто врет, — значит, он таким образом строит с вами контакт, и это является правдой этого контакта.
Наша задача не в том, чтобы следовать за фактической достоверностью рассказа. Если бы, например, человек вел дневник, потом забыл о нем, а на сессии рассказал бы какую-то историю, и мы бы взяли этот дневник и сравнили, возможно, мы увидели бы совсем не то, что услышали сегодня. А может быть, довольно схожее. Но это не так важно. У меня другой интерес. Например, приходит клиент, и что-то вспоминается. Что это за воспоминание? Это тоже способ что-то объяснить? Да, но я бы сказал шире: это способ строить контакт в актуальной ситуации, в данном случае — в терапевтической. Это способ строить контакт в эту секунду. Почему-то именно сейчас важно привлечь это воспоминание.
Например, к вам приходит клиент и начинает рассказывать, что в детстве его мать избивала. С точки зрения терапевта, сфокусированного на контакте, важно одно: что это значит для актуального контакта, что клиент таким образом хочет сообщить. Возможно, это способ сказать: «Я очень раним, будь бережнее ко мне». А может быть, это способ сказать: «Я ненавижу этот мир, он доставил мне много боли, мне больно, и поговорить об этом я смогу, может быть, с тобой только через пару месяцев». А может быть, это совсем другое послание. Наша задача не в том, чтобы прочитать эти послания, потому что тогда мы снова делаем шаг за феномен. Наша задача — дать этому происходить и немного сдвинуться в сторону самого процесса.
Например, человек говорит: «Меня мать била». Задача заключается в том, чтобы заметить: человек произносит фразу «меня мать била». И не так важно, что эта фраза существует, как важно то, как я к этому отношусь сейчас. Даже если человек говорит: «Мне стыдно», важно не то, что ему стыдно, а то, как я отношусь к этому, когда говорю тебе, что мне стыдно. Проблема токсического стыда заключается не в самом стыде. Никогда не в нем. Она заключается в том, что я по отношению к стыду испытываю сильные чувства. Страх стыда — это уже вторичная сцепка. И здесь возникает вопрос: кто относится — терапевт или клиент? Оба. В этом и суть диалога. Оба относятся к происходящему.
Итак, клиент говорит: «Меня мать била в детстве». Вот у нас ситуация: вы сидите в кабинете, есть какой-то антураж, какая-то история жизни клиента. Этот контекст можно расширять до бесконечности. Конечно, если каждую секунду мы будем делать все возможные интервенции, понадобятся десятки лет, чтобы их все озвучить. Реально терапевт каждую секунду сессии имеет множество возможных ходов. И моя задача заключается в том, чтобы к концу программы у вас был выбор хотя бы из пяти десятков интервенций, возможных каждую секунду в терапевтическом контакте. Да, из пяти десятков. Десятки вариантов доступны каждую секунду. А в большинстве случаев терапия — это какое-то рабство, потому что я следую гипотезам, а гипотезы меня ограничивают. Задача заключается в свободе выбора. Чем больше выбор, тем больше свободы.
Но теперь представьте: клиент тоже как-то к этому относится. Он что-то думает об этом, как-то чувствует происходящее, замечает мое лицо, когда рассказывает: «Меня мать била». И это немаловажно, потому что именно ради этого лица он это и рассказывает. Что-то происходит с его телом, с его желаниями. В этом смысле очень важно, в чем заключается суть терапии. Я могу сказать только: «Сейчас ты рассказываешь мне об этом. Попробуй повторить эту фразу: “Меня мать била”, но будь очень внимателен к тому, что будет происходить вокруг. Что будет происходить с твоим телом, с твоими мыслями, фантазиями, чувствами. Может быть, появятся какие-то интенции, в чем ты нуждаешься». Это отличается от вопроса, который убивает почти всех клиентов: «Что ты от меня хочешь?» Вместо этого — «Слушай внимательно, что будет происходить. Возможно, у тебя появится какая-то нужда, может быть, и вполне рациональная. Можешь сказать об этом. А может, и не появится. Может, появятся какие-то чувства, реакции».
Но ведь это происходит с двух сторон. Поэтому это и диалог. Наверное, правильнее было бы называть эту модель феноменологически-диалогической, потому что феноменология в ней не меньше, чем диалог. Просто название слишком громоздкое. И тогда у меня есть выбор. Например, он говорит мне, что с ним происходит. Он говорит: «Мне очень больно, но мне стыдно этой боли, я хочу ее спрятать». Или он говорит: «Я не знаю, что со мной происходит, я не знаю, чего хочу, но моя голова вжимается в плечи». Или я, например, хочу рассказать, что, когда ты говоришь о том, что тебя била мать, мое сердце наполняется болью. Может быть, это важно сказать. Не спрашивая пока у него, что происходит с ним, вы говорите о своей боли, и клиента вдруг начинает трясти, он начинает плакать. Вы спрашиваете: «Что с тобой?» Он говорит: «Я не знаю, но мне очень страшно». И так далее.
Все, что мы делаем в этих интервенциях, о которых я говорю, — мы позволяем появиться новому феномену в контакте. Понятно это? Технически мы будем это отрабатывать на отдельных сессиях, но сейчас главное — целостность понятия. Я начал с вопроса, по чему мы специалисты. И мне даже кажется, что мы специалисты не по симптомам, тем более не по человеку и даже не по контакту. Это, может быть, звучит парадоксально, но в последние несколько месяцев я стал смотреть шире. Мне кажется, что мы с вами специалисты по полю. Но не в том смысле, что мы все знаем про поле. Мы в некотором смысле сталкеры в этом поле. Мы специалисты по той зоне, в которой передвигаемся вместе с клиентом. Все, что мы делаем, — это двигаемся с клиентом и говорим: «О, смотри, что-то здесь есть. Как тебе?» И клиент как-то к этому относится. Как только он к этому относится, в поле появляется еще один феномен. Мы передвигаемся от феномена к феномену в ситуации сессии. Это все, что нужно делать.
Это очень важно. Это одна из главных целостных идей феноменологически-диалоговой модели: понять, что поле, а в частности ситуация контакта, гораздо сильнее, интенсивнее, глубже и влияет гораздо больше, чем мы все вместе взятые — я, клиент, его родители, разные институции, в которых он находится. Контакт всегда больше. Именно по этой причине любой феномен, появившийся в поле и, соответственно, в ситуации контакта, уже имеет значение просто потому, что он появился. Если дать ему возможность развернуться, он сам завершится.
Так вот, я возвращаюсь к тезису, извините за такую путаность: мы специалисты по полю. Все, что нам нужно делать, — это создать пространство терапии, в котором принципиально любой элемент поля может попасть в это терапевтическое пространство. Если нам это удастся, то поле начинает лечить клиента. И нас заодно, кстати говоря. Вопрос о том, почему Лена говорит, что перестала уставать, связан именно с этим. Потому что если так организовать пространство, то терапевт вполне может проходить львиную долю своей терапии вместе с клиентом. Ключевое слово — «вместе», а не «вместо». Если такое пространство создается, оба меняются. И если меняется клиент, а не меняется терапевт, то это иллюзия изменения клиента. Эти изменения будут недолговечны. Скорее всего, они ментальны: «Ну, я понял про себя». Поэтому заметьте: если вместе с клиентом вы меняетесь, терапия идет хорошо. Это не значит, что изменения клиента обязательно будут быстрыми, но они будут довольно стабильными. Если же вы не меняетесь, задумайтесь, что происходит, какую иллюзию вы поддерживаете. В терапии меняются оба. Никак иначе.
Кстати, это гениальное открытие принадлежит не мне, а Карлу Густаву Юнгу, который говорил, что в процессе анализа находятся оба. То есть мы даем полю производить изменения. Да, чистой воды. И здесь очень полезно прочитать Дао Дэ Цзин. Это будет действительно полезно для понимания диалоговой модели терапии. Это единственная книга, которую написал Лао-цзы. Правда, непонятно, он ли ее написал и был ли вообще такой человек. Но миф заключается в следующем. Лао-цзы — действительно существующий герой, жил при императоре, был советником, устал от жизни и решил уйти на вольные хлеба в другую страну. Когда он проходил через заставу, таможенник или пограничник — не знаю, была ли таможня пять тысяч лет назад, — сказал ему: «Ты ведь тот самый Лао-цзы. Я тебя пропущу, только изложи, пожалуйста, на бумаге суть своего учения, всю свою мудрость». Говорят, за два дня или за какое-то очень короткое время Лао-цзы написал Дао Дэ Цзин. Его пропустили, и больше о Лао-цзы никто ничего не слышал. А даосизм стал одной из крупнейших религиозных и философских школ в мире.
Книга небольшая. Если не читать комментарии, а комментарии, кстати, тоже интересные, это всего несколько десятков страниц кратких изречений. И вообще подумайте: мы живем в эпоху постмодерна, которая является эпохой компиляции. Сказанное сегодня уже цитата — это один из главных тезисов постмодернизма. На самом деле ничего нового изобрести нельзя. Все, что мы уже сказали, кто-то говорил до нас. Мне кажется, что любое новое направление — будь то гештальттерапия, даосизм или диалоговая модель гештальттерапии, простите за высокомерие, что я ставлю эти школы рядом, — появляется только в тот момент, когда кто-то оказывается способен это услышать.
Вы помните, как у Платона: есть мир идей, надмирный, реальный, и есть мир вещей. Но очень важно, чтобы появился человек, в которого эта идея попадет. Как будто сверху — бах, и идея упала. И теперь мы знаем, что электрон имеет еще и природу волны, хотя раньше не знали. Или в свое время — бах, и теперь мы знаем, что Земля крутится вокруг Солнца, а не наоборот. Мы специалисты по полю. А вы уже, кажется, достаточно озадачены. Может быть, остановимся, а потом как-нибудь продолжим? Судя по вашим лицам, хорошо бы приостановиться. Правда, вы же не говорите: «Нет, продолжай». Поэтому, поскольку я увлечен, я могу и не заметить, когда вы уже совсем устанете и заснете. А вы, возможно, из вежливости этого никогда не скажете, хоть и будете мучиться. Так что я все-таки предлагаю остановиться.
