В смысле близких отношений, когда мы говорим: «я с этим человеком близок», мы часто можем подразумевать и некоторое слияние. Потому что я не чувствую границы, не чувствую, что я есть сам в себе. То есть там места для диалога может и не быть. А есть близость, которая нас больше интересует в диалоговой модели. Близость как некоторый акт. Акт, который в некотором смысле является синонимом присутствия. Это такой акт, когда человек встречается с другим какое-то время, соприкасаясь своими чувствами, ценностями, своей жизнью. И зачастую эти две вещи могут быть не связаны. Если вы посмотрите на вчерашний ваш список близких для вас людей, то можете обнаружить, что уже давно, а у некоторых, может быть, и никогда, вы не испытывали близость в смысле акта присутствия. И наоборот, бывает так, что с теми, кого вы не обозначили бы в ряду близких, акты близости иногда были.
Бывает и так, что клиент приходит на первые несколько сессий, или, например, человек приходит к кому-то на семинар, и говорит: «первый раз почувствовал близость». Мы с тобой знакомы второй день, фактически один день, а близость уже возникла. То есть даже у незнакомых людей может быть близость как акт. И именно она оказывается главным источником терапевтических интервенций, главным средством терапии. Конечно, терапевтические отношения в длительной работе тоже являются очень важным средством терапии, если в них появляется, если в них есть место для близости в смысле акта. Потому что если вы приходите к терапевту, а он работает довольно функционально, то там этого места не будет. И когда потом оборачиваешься назад — год, два, три прошло, — в общем-то отношений просто нет. Вы просто приходите, получаете некоторые инсайты или осознавания, и все.
И сказать, что это плохой терапевт, я не могу. Потому что есть масса терапевтов, которые не работают в присутствии. По крайней мере, даже традиционная индустриальная терапия не предполагает особого вовлечения. То есть вполне может этого не быть. Например, цикл контакта вообще присутствие терапевта не предполагает. Может быть, это прекрасно, но обязательным условием не является. Цикл контакта, или, как его еще называют, цикл опыта, — это не цикл контакта с другим человеком. Это цикл опыта контакта в смысле удовлетворения потребностей, контакта с полем, с объектом. Он не предполагает того, что мы называем присутствием, этого может не быть. И тем не менее люди как-то меняются.
Мне кажется, хорошо, если вы обнаружите в себе, что можно и по-другому, и можете выбрать свой стиль — в той или иной степени присутствующий. Это не значит, что вы должны стать присутствующим терапевтом. Это сложно, это рискованно. Но важно хотя бы знать, что такой способ есть. И еще одна важная вещь. Если мы находимся в контакте, то в нем находимся оба. В этом смысле присутствуют оба, и, соответственно, в терапевтическом пространстве находятся оба. И это пространство влияет не только на клиента, но и на терапевта. Невозможно посчитать, одинаково или не одинаково, но влияет и на того, и на другого. Для терапевта терапия — это тоже пространство развития.
Часто говорят о терапии как о развитии клиента. Но если терапевт не изменяется в процессе терапии, то он занимается чем угодно, только не терапией, основанной на присутствии. Значит, этого присутствия нет. Может быть, что-то в нем и не изменится, но в целом он должен меняться. Я, положа руку на сердце, могу сказать, что, несмотря на терапию, которая у меня была в гештальт-программе, пусть ее тогда было не так много, и несмотря на аналитическую терапию, которая длилась шесть лет, и несмотря на все остальное, мне кажется, что за последние пять лет, пока я работаю, развивая модель диалога, я изменился не меньше, чем за многие предыдущие годы. И, возможно, даже больше. Я изменился со своими клиентами даже больше, чем со своими терапевтами. Мне кажется, это важно.
Еще раз повторю: не все традиционным образом поддерживают это присутствие. Например, несмотря на то, что взгляды Жан-Мари Робина очень близки к некоторым аспектам диалоговой модели, он, например, считает предъявление терапевта в смысле своих чувств излишним. Он говорит: это же вообще-то чувства терапевта, какое они имеют значение для клиента? Но тем самым, конечно, он противоречит собственным идеям относительно поля и ситуации. Потому что здесь явно возникает противоречие: есть проблема клиента, есть проблема терапевта, а ведь ценность идеологии ситуации как раз в том, что это принадлежит ситуации. И именно ему принадлежит революционное высказывание про «и к ситуации». Это словосочетание когда-то многих озадачило. В институте буквально чесали репу, пытаясь понять, что имеет в виду Робин, когда в лекции однажды прозвучало это «и к ситуации». И в книжке такое есть, а мы думали, что это опечатка, трудности перевода. Нет, он действительно считает, что это принадлежит ситуации. Равно как и весь процесс организации контакта принадлежит ситуации. Но при этом он считает излишним говорить про свои чувства. В этом мы с ним очевидно расходимся.
Есть темы, которые мы с некоторыми сторонниками диалоговой модели до конца не проговаривали. Кто-то не до конца принимает такую позицию. Поэтому, пожалуйста, различайте: есть не просто гештальтерапия вообще, а есть гештальтистская школа, институт, гуманистический подход, основанный на присутствии, целиком и полностью. И тогда возникает вопрос: может ли быть токсичным для терапевта не говорить? Разумеется, может. Когда я задумался об экологии диалоговой модели терапии, я подумал, что в основном эта экология носит внутренний характер. Что это значит? Если следовать идеологии переживания, если терапевт рискует и готов переживать в контакте с клиентом, сгореть просто невозможно. По той же причине, о которой я говорил вчера: любой феномен, появившийся в контакте, контакт способен вынести, ассимилировать, переварить. Любые, даже самые сильные выборы.
Это как одна моя студентка, одна из самых первых. Я рассказывал об этом в книге. Еще в середине девяностых она пошла к нам учиться, тогда еще НЛП, когда Валентин давал НЛП. А в девяносто девятом пришла на первую программу. Потом она пришла на супервизию с большими сложностями. К ней на терапию приходили одни и те же люди — известный феномен «рыбак рыбака». Может быть, о нем мы отдельно поговорим как-нибудь. У меня сейчас снова много осколков этой темы, может быть, позже. Так вот, к ней стали обращаться клиенты с переживанием разного рода кризисов и травм, или с посттравматическим стрессовым расстройством. И интересно, что она с ними почему-то увязала. Она говорила: это вся моя практика, я в какой-то момент с ними увязаю, дальше мы начинаем разговаривать о чем-то, никак не приближаясь к сути их чувств, и через некоторое время люди уходят.
Она ходила на супервизию, мы пытались в этом копаться. Но однажды пришла клиентка с историей утраты ребенка. Если память мне не изменяет, это был ребенок совсем маленький, до года. И терапевт в момент сессии буквально оцепенела. Она говорила: я не понимала, что происходит, меня накрыло, я испытала жуткую боль, и дальше продолжать терапию просто не могла. На супервизии она рыдала и говорила о том, что до сих пор видит перед глазами, как двадцать лет назад у нее на девятом месяце беременности замер плод. Она вспоминала, как пытались восстановить сердцебиение, как врачи констатировали, что ребенок умер. И она говорила: я до сих пор помню, как его вытаскивали из меня. Я помню цвет кафеля, звук голосов врачей, запах, куски тела ребенка, которые бросали в лоток. То есть в ней воссоздалось это воспоминание. Конечно, воспоминания всегда являются смесью производных переживаний, но сам факт в жизни был. Она говорила: я думала, что не буду жить. Это был первый ребенок. Но через довольно короткое время у меня родился другой ребенок, дочка, которой сейчас уже семнадцать лет. Это спасло ее от кризиса, но долгое время она об этом просто не могла говорить. И по ходу терапии эта ситуация снова стала очень актуальной. Ее работа как терапевта сделала эту ситуацию снова живой.
Поскольку мои интервенции приближены к первичному опыту, хотя я не буду сейчас подробно разгружать саму идею первичного опыта, здесь есть важная мысль. Она похожа на сравнение с учителем: когда учитель объясняет ученикам, он сам начинает понимать больше, если действительно старается понять. Вот это, конечно, главное. Чем мне очень нравится диалоговая специализация, так это тем, что участники задают вопросы, и потом я вечером, а иногда прямо здесь, достаю компьютер и начинаю помечать, что именно меня сдвинуло. Потому что большая часть идей, относящихся к диалоговой модели, родилась в диалоге со слушателями специализации. Часть, конечно, была создана до того, как специализация началась, но значительная часть развития происходит благодаря вопросам. И если это действительно неформальные ответы, если я не просто отвечаю по шаблону, а вопрос заставляет меня двинуться чуть дальше, в тот тупик, в который он меня поставил, то в процессе ответа я вдруг замечаю, что всегда что-то упускал. Думаю, такой тип преподавания позволяет развиваться терапевту.
Есть и другой тип преподавания: преподаватель двадцать лет озвучивает одно и то же, буквально одно и то же, с той же запятой. В каком-то смысле это тоже хороший тренинг. Я, например, за свою жизнь лекции никогда не читал с листа. Даже когда первый раз пришел в университет, я не читал с листа. Я выучивал лекцию, вспоминал приблизительно текст, но это было в течение полугода. Правда, у меня тогда было четырнадцать новых курсов, и это меня в каком-то смысле оправдывало. Я никогда до этого не работал преподавателем. Полторы ставки. Некоторые курсы были маленькие, но вся нагрузка была аудиторная — полторы тысячи часов аудиторной нагрузки. То есть четырнадцать курсов, в которых не было ни практики, ни курсовых, ни контроля, только экзамены. По-моему, даже экзамены тоже считались аудиторными. Ничего неаудиторного у меня не было. И так было несколько лет. Это, конечно, хороший тренинг. Тренинг чтения лекций колоссальный.
И вот здесь возникает обычный вопрос оппонента диалоговой модели: а как же, вы не опасаетесь, что то, что терапевт говорит в процессе контакта, является производным от его собственных сложностей, от его проблем? Я уже вчера немного об этом говорил и сегодня тоже скажу. На самом деле ничего, кроме личных сложностей, у нас нет. Клиент пришел именно потому, что эти сложности у нас есть. Он выбирает нас в том числе и на этом основании. Хотя феномен «рыбак рыбака» обычно объясняют с позиции трансферных характеристик, с позиции переноса, в диалоговой модели гештальтерапии есть другое объяснение. На самом деле тематика, с которой приходит клиент, индуцирована также нашим контактом. Другими словами, это не так, что клиент приходит, видит нас и уже готов нам это рассказать. Нет. Он приходит к нам, начинает с нами разговаривать и рассказывает то, что отчасти индуцируется нашим контактом. Даже не отчасти, а полностью индуцируется нашим контактом.
Если утрировать, хотя это, конечно, не совсем правда, мы заставляем клиента рассказывать именно это. И слышим из его рассказов именно это. Да, может быть, есть что-то, что действительно сподвигло его прийти на терапию, и он приходит с каким-то запросом. Но, как правило, терапевты, которые работают, не дадут соврать: запрос на терапию и содержание терапии, начиная буквально с первой сессии, радикально меняются. В этом смысле клиент действительно приходит с некоторым запросом, но дальше этот запрос очень быстро может рассеяться. Хотя, конечно, когда я буду рассказывать о Self, я скажу и о Self-парадигме. Клиент, приходящий в терапию, приходит уже сформированный тем, что гештальтерапевты называют хронической ситуацией низкой интенсивности. В более конкретном виде это представлено как Self-парадигма.
То есть это некоторый набор типичных Self-паттернов, которые не изменяются с течением времени, а воспроизводятся по типичной динамике ситуации. Они все время обходят один и тот же цикл. Человек привыкает жить так, что, чтобы ситуация изменилась, он должен в ней почувствовать что-то новое, подвергнуть образы и ценности некоторой трансформации или сделать новый выбор. Или одно, или другое, или третье, а лучше всего вместе, потому что обычно одно влечет за собой другое. Self-парадигма — это когда все три линии в разных ситуациях все время повторяются. Мы испытываем одинаковые чувства. Если ты убеждена, что все мужики козлы, то, в общем, ты должна испытывать обиду, содержать этот образ и делать соответствующие выборы. Какого рода? Например, провоцировать мужчину на отвержение. Это и называется хронической ситуацией низкой интенсивности. Self-парадигма — это способ жить так, чтобы создавать и ретранслировать каждый раз типичные ситуации.
И, конечно же, с этим клиент приходит. И нельзя сказать, что вдруг клиент хотел идти с одним, но увидел терапевта и начал говорить о другом, хотя и такое тоже бывает. Скорее клиент озвучивает то, что в нем уже напалено. Но по ходу терапии, еще раз повторю, несмотря на то, что заявка может быть определена уже готовыми идеями, она все равно меняется. И это хороший признак, что она меняется по ходу. Поэтому, когда мне говорят: «вы не боитесь, что это проблема терапевта?», я отвечаю: нет, не боюсь. Во-первых, другого ничего нет. Во-вторых, идея заключается в следующем: развитие состоит в восстановлении свободного выбора. Конечно, есть терапевт, который не прошел свою терапию. Или прошел ее, но, как это часто бывает, даже если много прошел, все равно в каких-то местах выбор утрачен, парализован. Конечно, в процессе терапии он совершает некоторые интервенции, которые производны из его Self-парадигм. Да, действительно. Другого нет.
Но идея в том, что если мои выборы блокированы, то, конечно, я начинаю гнать клиента по этому пути. И здесь есть два возможных выхода. Один традиционный — отправить человека на супервизию или на терапию. Иногда, не знаю, видели ли вы на сертификациях, людей действительно отправляют именно на терапию: мол, супервизия не поможет, надо на терапию. То, что предлагаю я, устроено иначе. Несмотря на то, что модель, которая опирается в своих интервенциях на присутствие, значительно более сильна, более интенсивна по влиянию и, конечно, в этом смысле более опасна, все же лучше потратить силы на то, чтобы, несмотря на собственное несовершенство, развиваться в процессе терапии. То есть увеличивать свою свободу выбора с каждой сессией, с каждым месяцем вашей терапевтической практики. Как показывает опыт, это более эффективно.
Конечно, поначалу дурной терапевт, работая в диалоговой модели, делает полную ерунду. Но задача заключается в том, чтобы человек по ходу не останавливался в экспериментах, в том числе в терапии, в супервизии, в диалоге, чтобы по ходу не застывал. Если степень свободы увеличивается, то он вырастает вместе с клиентом. Хороший терапевт вырастает вместе с клиентом. Не вместо клиента, и даже не вместе с супервизором, а именно вместе с клиентом.
И вот здесь был вопрос: что делать, если в начале что-то поднимается, а говорить об этом не хочется или страшно? У меня ответ такой: не все, что вы чувствуете, вы обязаны сказать. Это прекрасно важно понимать. Не нужно вообще заваливать клиента всем содержимым своей внутренней жизни. То, что чувство есть, еще не означает, что его непременно надо немедленно предъявить. Вопрос не в том, чтобы вывалить на клиента все подряд, а в том, чтобы не исключать себя из контакта и не делать вид, что вас там нет.
Если начинать работать диалоговой моделью, опираясь на свои реакции, на феномены в самом широком смысле, не только на свои личные чувства, но и на наблюдение за клиентом, то лучше потратить силы на то, чтобы, несмотря на собственное несовершенство, развиваться в процессе терапии. То есть увеличивать свою свободу выбора с каждой сессией, с каждым месяцем терапевтической практики. Конечно, поначалу дурной терапевт и в процессе терапии в диалоговой модели делает полную ерунду. Но задача заключается в том, чтобы человек по ходу не останавливался в экспериментах, в том числе в терапии, в супервизии, в диалоге, который поначалу не искрится. Если степень свободы увеличивается, то терапевт вырастает вместе с клиентом. Хороший терапевт вырастает вместе с клиентом. И даже не вместе с супервизором, а именно вместе с клиентом.
Важно обозначить и то, что делает новичок на начальном этапе. Часто возникает вопрос: зачем вообще это делать, если у меня просто не так, если я не успеваю что-то сказать, если чувство приходит уже потом? Но с одной стороны, чувство — это не всё равно что слова, которые ты не сказал. И это прекрасно. Не нужно вообще засовывать клиента в какой-то садистский режим обязательного немедленного реагирования. Мы и так живем в эпоху, когда информационный поток мало оставляет нам своего, слишком много чужого. Поэтому не нужно насиловать себя требованием сказать всё вовремя. Бывает, что потом, задним числом, думаешь: чего я тогда не сделал этого, чего я того не сказал, ведь это бы продвинуло процесс. Но никогда не поздно прямо так и сказать: слушай, ты меня две недели назад так обидел. Даже вот так. Правда. Если это важно сегодня, сейчас, то почему бы не сказать это сегодня? Вы пришли две недели назад, но для вас это важно именно сейчас. Никогда не поздно. Феномен не бывает опоздавшим. Если феномен есть, он только сегодняшний.
Помните главный принцип — принцип «здесь и сейчас». Реальность заключается в том, что ничего, кроме «здесь и сейчас», просто нет. Чтобы долго не распространяться, можно посмотреть статью в сборнике по кризису, который, к сожалению, не купили. Или есть такой философский теоретический журнал «Кредо New», так по-английски и пишется: «Кредо New». В каком-то, кажется, восьмом или девятом году там есть статья, которая называется «О переживаниях времени и пространства личности». Там как раз можно это почитать, чтобы не вдаваться сейчас в длинную экскурсию. Потому что на самом деле время, пространство и личность — это способы избежать переживания. Конечно, в реальной жизни лучше не конфронтировать людей с этой идеей напрямую, потому что это вызывает тревогу. Но для терапии здесь открываются большие перспективы, если всерьез подвергнуться этой идее.
Это такая абстракция второго порядка. Абстракция первого порядка, как мне кажется, — это субъект-объект. Абстракция второго порядка — это время, пространство, личность. Мы, конечно, живем в абстрагированном опыте, в котором есть время и пространство. Но методологически диалоговая модель опирается на концепцию «здесь и сейчас» как на нечто, существующее вне идеи времени. Это трудно понять. Но еще четыре миллиарда лет назад времени не существовало. В том числе и пространства. Что было до Вселенной, до Большого взрыва? Физики говорят: ничего. Не было времени, и потому вопрос бессмысленный.
Когда святому Августину задали провокационный вопрос: ладно, хорошо, Бог есть, Он сотворил землю, а что было до этого, чем занимался Господь до того, как сотворил землю, — Августин ответил гениально. Другие обычно отвечали примерно так: Он занимался тем, что думал, как отвечать на такие ваши дурацкие вопросы. А святой Августин сказал иначе: этот вопрос исходит из предположения, что время существовало до создания мира, тогда как время — это одна из вещей, которые Господь создал. До этого времени не было. Поэтому обсуждать это бессмысленно.
Мне кажется, что в диалоговой модели мы исходим из того, что ежесекундно, извините за высокомерие, мы создаем реальность. Не скажу, что мир — мир мы не создаем. Мы создаем индивидуальный мир. И это даже не богохульство, если помнить, что мы созданы по образу и подобию. Я думаю, что в маленьких масштабах это просто логично. То есть вечность — это какое-то другое время. Вернее, не другое время, а возвращение в способ жить, в котором нет этих абстракций. Не в другую жизнь, другой жизни нет, а именно в способ жить без этих абстракций.
И в этом смысле мы не одиноки. Не только православие и не только христианство в целом об этом говорят. Буддизм тоже. Сознание Будды вне времени. У него не было начала и не было конца, оно существует вне времени, потому что времени вообще нет. И у каждого человека есть природа Будды, и когда человек осознаёт это, ему становится доступно всё. То есть всё в опыте — в эту секунду. Секунда — это, конечно, наше словечко. Для сознания Будды нет секунды. И поэтому ему доступно в переживании то, что мы называем эпохой Ивана Грозного или постмодерном. Всё актуально. Так же и в пространстве: всё актуально. И в этом смысле человек просветлённый непосредственно знает, что происходит в Ватикане. Нет больше времени, нет больше пространства. Просто западный мозг не может это усвоить. Восточный до приобретения сознания Будды может только в это верить. Поэтому буддизм — религия, а не философия. Это одна из причин, почему его признают мировой религией: в это можно верить. До просветления это не очевидно. А когда человек просветляется, для него это становится очевидно. Как — мы не знаем с позиций сегодняшнего замутнённого ума, как они говорят.
Поэтому люди просветлённые могут выбрать жить дальше, если я правильно понимаю суть, а могут этого не делать. Не обязательно возвращаться в мир, насыщенный страданиями. Это, конечно, еще ранняя идея. На самом деле у Канта есть прекрасная работа, может быть сложная, она так и называется — про время и пространство. Хорошая работа, но сложная. Полное название можно найти в интернете.
Если вернуться к более практическому уровню, то даже в языке важно различать, как мы говорим: «феномен» или «феномены». Мне кажется, что «феномены» всё же правильнее по-русски, когда речь идет о фактах сознания. Потому что слово «феномен» часто обозначает некое экстраординарное событие или человека. Например, когда говорят, что Эйнштейн — феномен XX столетия. А когда говорят о фактах сознания, по-моему, правильнее слово «феномены». Так я это видел в словаре.
Когда спрашивают: как ты это видишь, как вообще научиться замечать, — мне кажется, что всё, что нам нужно сделать, это просто дать возможность полю побомбардировать нас этими феноменами, этими элементами. Когда они ударяются, условно говоря, о нас, слово «о нас» я бы взял в кавычки, появляются феномены. И они бьют постоянно. Просто мы выбираем не видеть. Стоит только отдаться этому процессу и заметить. Это чем-то похоже на медитацию, но не совсем. В медитации часто стараются абстрагироваться от всего появляющегося и таким образом рассредоточить внимание, либо фокусироваться, например, на образе Будды. Здесь другая вещь. Суть осознавания скорее заключается в том, чтобы максимально дать возможность заметить то, что и так есть. Не в том смысле, что это чисто волевое усилие, хотя поначалу мы будем тренироваться именно так. Просто внимательно сидеть в позиции наблюдателя и давать возможность заметить то, что уже происходит.
У Фрейда, когда он пишет о сути свободных ассоциаций, есть хорошая метафора. Представьте, что вы едете в вагоне поезда на большой скорости, мимо проносятся дома, здания, машины, и вы просто описываете всё, что видите. В этом смысле осознавание — это акт, который сам по себе не обязательно должен быть волевым. Несмотря на то, что говорят, что акт осознавания интенционален по своей сути, то есть в нём намерение уже содержится. Это правда. Но если мы хотим расширить спектр осознавания, задача заключается в том, чтобы позволить себе замечать больше.
Дальше возникает вопрос о чувствах. Кто-то говорит: я люблю поспать, а чувства у меня уходят, у меня и так с ними проблема, в этот момент ничего не приходит. И здесь важно помнить, что алекситимия — это вообще-то не проблема нечувствительности, а проблема называния. Это исключительно проблема обозначения. Я бы даже чувства называл осторожнее, чтобы не путать читателей. Потому что, строго говоря, чувство — это способ назвать что-то, способ назвать феномен.
Когда-то у нас была специализация, где два-три дня были посвящены чувствам, и это оказалось очень полезно для дальнейшего развития, потому что там по ходу приобретались и навыки. Что такое чувство? Чувство ведь — это результат интроекции. Первоначально чувство — это способ обозначить словом какое-то возбуждение, которое есть. Появляется у меня что-то внутри, некий комплекс телесных ощущений, и теперь мне нужно это как-то назвать. А как это происходит? Мы начинаем называть чувства в тот момент, когда родители сообщают нам, как это называется. Мы сами слов не знаем, и родители нам что-то говорят: ты сейчас злишься. И теперь я знаю, что то, что сейчас со мной происходит, называется злость. И это довольно прочно связывается.
Но вообще-то это лишь слово. Потому что родители, к несчастью и к счастью для нас, несовершенны. И то, что они называли словом «злость», могло быть очень похоже, например, на сексуальное возбуждение. Именно поэтому мама, страдавшая аноргазмией всю жизнь, могла назвать это злостью. И теперь вы по привычке называете это злостью. Мы как раз пробовали на встрече с профессионалами делать такое упражнение: люди просто друг другу рассказывают о чувствах, как они феноменологически устроены. То есть, грубо говоря, что происходит с телом, что происходит с фантазиями, мыслями, образами. И оказалось, что одно и то же слово, например «стыд», для разных людей обозначает очень разные феноменологии.
Любовь тем более обозначает разное. Но любовь — это совсем плохо, потому что никто не знает, каково семантическое поле этого слова. Даже в тех чувствах, которые, казалось бы, очерчены, например злость, общих сходств, конечно, больше, чем различий. Но в терапии мы работаем именно на различиях. Чем более необходимо различить другой язык, тем важнее это становится. Там много схожего, но мы работаем именно с теми различиями, которые есть. Другими словами, с тем, чего мы не видим.
Поэтому если человек говорит: мне сейчас стыдно, — я прошу: расскажи мне, как ты это переживаешь. Не потому, что мне нужно еще какое-то время поговорить с этим человеком, а потому, что он переживает стыд феноменологически наверняка отличным образом от того, как переживаю его я. Поэтому, наверное, если ты что-то чувствуешь, ты можешь и не называть это одним словом, а больше говорить об ощущениях. Но важно понимать, что переживания у людей всё же поддержаны второй сигнальной системой. В этом смысле психотерапия возможна в том числе и благодаря чувствам. Это намного упрощает нам жизнь и зачастую делает процесс переживания более эффективным и быстрым.
Хотя на самом деле переживания возможны и вне способности назвать это чувство. Если у человека сохранна способность называть телесные ощущения, то есть осознавание в целом не нарушено глобально, он может оперировать образами, ощущениями, мыслями, ценностями и тем возбуждением, которое лежит в основе чувств. Я говорю: я не знаю, как это называется, опиши хотя бы это телесно. Человек описывает, где это живет, и можно дальше ходить с этим. Процессуальная терапия вообще-то обходится исключительно этим. Хотя в чистом виде она уже не очень диалоговая. В своей сути диалоговая модель очень контактная, а процессуальная терапия — это следование за теми феноменами, которые возникают, следование за процессом.
И в этом смысле, мне кажется, примерно то же самое делал Роджерс, просто другим методом, в силу его святости. Таких святых больше не осталось. В XX и XXI столетии не так много людей с безусловным принятием, и при этом конгруэнтных. Принимать можно много, но с конгруэнтностью сложнее. Я помню, что он сам в одной из своих работ противопоставил аналитической апатии роджерианскую эмпатию и психоаналитической симпатии. Что, в общем, никак не мешает, любя, дать пиздюлей. Главное — любить человека. Конечно, есть исключения, например мазохисты. Но если вы садисты, и это единственный способ любить, то стоит задуматься, есть ли у нас какой-то другой способ любить.
