Ну что ж, в прошлый раз мы, кажется, затронули тему, связанную с чувствами, и поговорили чуть подробнее о стыде, о зависти, о ярости, о страхе, ужасе, сомнении. И логично было бы двинуться дальше и поговорить сегодня немного подробнее о боли. Это, пожалуй, одно из самых важных чувств для психотерапии. О вине и обиде тоже стоит говорить рядом с этим, и, соответственно, о том, каким образом психотерапия связана с болью, обидой, виной, может быть, и с отчаянием. На этом мой экскурс о психотерапии эмоциональной жизни, наверное, не завершен, но дальше посмотрим, куда двигаться: может быть, к кризису, травме, еще к чему-то. Пока не очень понимаю. Но начнем с боли.
Психическая боль — это, пожалуй, правда одно из самых важных чувств, наиболее часто встречающихся в психотерапии. Мне вообще кажется, что прежде чем заняться психотерапией, психологу или будущему психотерапевту стоит принять один очень важный факт: неизбежно вы будете причиной боли других людей. Я сейчас упрощаю и, может быть, немного огрубляю, но если терапия проходит успешно, то ваша работа будет доставлением боли другим людям. Не только, конечно. Иногда психотерапия доставляет радость, удовольствие, восторг. Люди оживают в разных местах. Но, как показывает опыт, зачастую жизнь человека блокируется именно в зоне переживания боли. Пожалуй, это чувство-рекордсмен, и в этом смысле оно делит первое место со стыдом. Это два чувства, которые останавливают жизнь человека, хотя и в разных ситуациях.
Боль в этом смысле более древнее чувство. Стыд как социальное явление в его нынешней популярной форме, мне кажется, особенно сильно развернулся в XX столетии, потому что именно тогда любовь и успех стали путаться. Стало непонятно, можно ли получить любовь мамы просто так или только после того, как получил пятерку. Чаще всего — второе. И поэтому любовь и успех смешались. А вот близкие люди причиной боли были всегда. И в этом смысле боль — очень важное чувство, которое хоронит витальность человека. Но в то же время осознание боли и появление боли зачастую знаменует оживание человека. Он был живой, просто полудохлый, а когда стал чувствовать боль, оказался более витальным. Помните поговорку: если вы проснулись утром и у вас ничего не болит, значит, вы умерли. В этом смысле образ очень яркий.
Довольно много симптомов, значительная часть симптомов, с которыми обращаются наши клиенты, так или иначе являются некоторой альтернативой переживанию боли. Что это значит? Это значит, что человек, встречаясь с болью, обнаруживает, что это для него настолько невыносимо, что он лучше придумает какой-то симптом, лишь бы ее больше не чувствовать.
В каком месте возникает боль? Физическая боль возникает в месте раны. Например, я взял что-нибудь острое и проткнул кусочек живого Андрея — ему станет больно. Он скажет: ой-ой-ой, больно. Это физическая боль. Или, например, шли-шли и поломали ногу. Кстати, я всегда восхищаюсь людьми, которые со сломанными ногами приходят на лекции или группы. Болит? Сейчас меньше болит. Так всегда с болью: если что-то болит, то потом перестает. А вот если не болит, тогда может оказаться очень плохо, и мы можем что-то поломать. Так или иначе, боль всегда связана с разрушением целостности ткани.
Точно так же и психическая боль всегда появляется в месте, где нарушается граница контакта. Боль всегда возникает именно там, где граница контакта нарушена. Шли по улице, на вас кто-то напал, ударил по голове, очнулись в больнице — больно. Но физическая боль здесь только один аспект. Есть еще сознание того, что ваша жизнь дала трещину, что базовое ощущение доверия миру пошатнулось. Какие-то убеждения, которые у вас были раньше, например, что миру можно доверять или что я могу все контролировать, вдруг ломаются. Особенно если это, скажем, здоровый, крепкий, сильный мужчина, который возвращался домой и был уверен в своей защищенности. В этом месте происходит то же ранение, только уже в области психического. У меня был раньше один образ мира и себя в нем, а теперь он поломался. Всегда в границу кто-то вторгается. Боль — всегда феномен на границе контакта.
Но разрушение контакта может происходить не только благодаря вторжению другого человека, а наоборот, благодаря тому, что кусок границы контакта оторвали. Так происходит при любых феноменах, связанных с утратой. Например, был какой-то человек частью моей жизни. Так организовано горе. Может быть, о горе мы в других лекциях поговорим подробнее, если дойдем до этого. Но представьте, что мы с Андреем в какой-то момент стали одним целым, настолько сроднились, что в каких-то местах как будто срослись. Сейчас я показываю это кожей, но так часто происходит сердцем. Он стал близким, дорогим для меня человеком, у нас общие интересы, мы какими-то местами срослись. И теперь представьте, что Андрей вырывает руку, а у нас кожа в каких-то местах приросла. Что произойдет с моей кожей? Куски кожи окажутся оторванными. Я, разумеется, почувствую боль. Когда от меня оторвали что-то очень важное, что-то очень ценное, я испытываю боль.
Поэтому вторая важная вещь: боль всегда есть реакция на утрату чего-то ценного. Либо на утрату какого-то ценного человека, когда мы говорим о горе, например, когда умирает близкий человек. Либо на утрату какой-то ценности. Какой именно? Например, ценности отношений, ценности любви. Кстати, одна из наиболее суицидоопасных ситуаций для подросткового и юношеского возраста — это утрата идеально сформированной ценности романтической привязанности. Когда человек верит, что любовь — это один раз и на всю жизнь. Но мы все знаем, что чаще всего в этом месте так не бывает. Хотел привести в пример Ромео и Джульетту, но у них тоже все плохо закончилось, так что пример неудачный. Редко случается, чтобы парень и девушка встретились в двенадцать лет, полюбили друг друга и умерли в девяносто пять в один и тот же день, в одной и той же кровати, после хорошего секса. Такое бывает редко. Чаще всего, конечно, происходит утрата этой ценности.
Если я очень верю, как раз как эти подростки и юноши, что любовь — это самое важное в жизни, и в системе ценностей нет никакого механизма компенсации, нет какой-то конкурирующей ценности, то утрата оказывается катастрофической. Какая могла бы быть конкурирующая ценность? Не знаю, ценность денег, например. Но в случае идеализации романтической любви это не работает. Если правда есть такая идеализация, то компенсировать в этой сфере почти невозможно. Одна из самых страшных ситуаций в моей жизни была, когда ко мне обратилась девушка лет двадцати пяти-двадцати шести в связи с утратой именно такого рода. Здесь важно понимать, насколько разрушительной может быть потеря не только человека, но и самой ценности, на которой держалась жизнь.
Довольно часто боль является не самостоятельной эмоциональной реакцией, а комплексной. Что я имею в виду? Пока я рассказывал о боли как о самостоятельной реакции: что-то оторвали — больно; молодой человек сказал, что уходит от тебя, — больно; умер дедушка или отец — больно. А что значит комплексная реакция? Представьте себе, что лекция идет очень долго. Вряд ли, конечно, такое произойдет, я устану быстрее, но допустим, я не останавливаюсь три часа, четыре, пять часов, а вы давно не ходили в туалет. Простите за физиологичный пример, но он очень ярко описывает то, что я хочу сказать применительно к эмоциональной реакции. Вы давно хотите писать, а я все читаю лекцию. Мочевой пузырь раздувается. Спустя какое-то время он становится настолько полным, стенки его так растягиваются, что вы начинаете испытывать боль. Иногда даже при небольшом наполнении, например при цистите, боль может возникать и раньше. То есть вроде бы вы все еще хотите писать, а испытываете уже боль.
Есть известный случай, к сожалению, не единичный. Если помните, в истории астрономии был совершенно гениальный человек, внесший огромный вклад в науку, — Тихо Браге. Закончил он банально: на приеме у короля хотел писать и не пошел. В итоге умер. Мочевой пузырь лопнул, перитонит — и смерть. Так же происходит и с психической болью. Боль зачастую есть реакция на удержание каких-то других чувств, причем самых разных. Это могут быть чувства, условно говоря, и «хорошие», и «плохие» — я беру эти слова в кавычки, потому что само по себе такое деление идиотское. Например, это может быть удержание гнева. Довольно часто человек, который удерживает гнев или ярость, через какое-то время начинает испытывать сильную боль.
Но то же самое может происходить и с так называемыми хорошими чувствами. Мы в терапии так любим акцентировать внимание на чувствах, которые считаются плохими: на токсической вине, на стыде, на гневе, на ярости. Если человек яростный — к терапевту. Если у него хроническая вина по поводу всего — тоже к терапевту. Все понятно. Но интересно, что подавляющее большинство пациентов острых отделений — это как раз люди, у которых коллизии в области так называемых хороших чувств: любви. И удержание любви в этом смысле гораздо более опасно для психического здоровья. В основании боли оно тоже может лежать. Таким образом, человек, не имея возможности распорядиться, например, радостью, любовью, нежностью, сексуальным возбуждением, тоже может столкнуться с переживанием боли. Все по той же причине, о которой мы говорим: боль всегда реакция на напряжение границ контакта.
То есть вас переполняют какие-то чувства, а вы не можете их выразить. Раз, два, три. Например, говорите любимому человеку о любви. Кто любимый человек? Мама. Или, например, муж. Говорите ему о любви, а он никак не реагирует. Говорите снова — он снова не реагирует. «Что ты мне тут всякие психологические штучки рассказываешь? В секту попала?» Такое говорят. Вы ему тогда: «Ну как же, давай поговорим, мне важно». И если жена произносит мужу после того, как попала, например, в психологическую группу: «Давай поговорим», — очевидно, что деструктивное влияние секты уже началось. Это первый признак. Как только жена говорит мужу: «Ты осознаешь свою агрессию? Давай поговорим. Мне важно поменять наши отношения», — все ясно, секта.
Понятное дело, что через какое-то время так формируется токсическая боль. Человек привыкает не выражать ее, но она все равно переполняет его сердце. К сожалению, мы существа, которые должны любить, иначе помрем. И поэтому любовь зачастую проявляется разными неожиданными способами. Например, в сговоре с этим же мужем может возникнуть другой способ, который, кстати, для психического здоровья системы вполне годится. Вместо того чтобы прийти и сказать: «Милый, как я рад тебя видеть», можно сказать: «Сука, ты мне всю жизнь испортил», — и попустит. И главное, это будет прекрасный договор с мужем, потому что все понятно и уже не тревожит. А вот это «давай поговорим», «я тебя люблю» — тревожит очень сильно.
Представьте, что вы все время ругались с каким-то близким человеком: с мамой, с папой, с мужем, с женой. Привыкли, что пришли, друг на друга покричали — и попустило. Более того, не нужно теперь сексом заниматься, попустило вдвойне. Это очень известная сексуальная игра. Если помните, у Эрика Берна есть описание красивой игры в книге 1964 года «Люди, которые играют в игры, игры, в которые играют люди». Игра называется «Скандал». Цель этой игры — избавить от необходимости выполнения супружеского долга. Поэтому нужно прийти, поорать. Я сейчас упрощаю, игра предполагает определенную динамику, схему жертвы, преследователя, спасателя, но заканчивается она всегда тем, что муж и жена после скандала расходятся спать по разным комнатам. Все прекрасно.
Вот представьте, такая семья живет. Кто чаще инициирует терапию? Как показывает опыт, конечно, терапию, как правило, инициируют жены. Потому что это существа более человекообразные, чем мужчины. Мужчины в этом смысле сильнее деформированы социальным образом: у мужчины гораздо больше ограничений, в которых чувство просто мешает. Поэтому, как правило, на терапию сначала обращаются женщины, особенно со сложностями в семье. И придя на терапию, через какое-то время женщина, если терапия успешна, осознает, что вспышки ярости, которые она испытывает, часто связаны с тем, что ей невозможно обратиться к каким-то другим чувствам: к нежности, благодарности, любви, радости встречи и так далее.
И вот эта женщина возвращается домой и сообщает мужу, поскольку уже осознала: «Давно хотела тебе сказать, несмотря на то, что мы ссоримся, ты мне очень дорогой человек, я тебя очень люблю». Что происходит? Истерика, понятное дело. Во-первых, она из секты вернулась. Во-вторых, происходит крушение мира, потому что отношения существовали на договоренности, и сейчас происходит сшибка шаблонов. Он никак не ожидал, что система должна перестроиться. Вообще-то это серьезный кризис. Если система функционировала на хронических паттернах, то не просто так. Она так функционирует потому, что переживание этих чувств — любви, благодарности и любых других чувств, которые могли бы формировать близкие отношения, — оказывается невыносимым в силу какого-то опыта этих людей или опыта именно этих отношений.
Понятное дело, что муж оказывается в сильной тревоге. Эту тревогу он выражает, но зачастую уже известным ему способом: снова наехать на жену, оскорбить ее. При этом используются самые изощренные способы для того, чтобы вернуть ее в «нормальную жизнь». И если она срывается, а она, понятное дело, срывается, и говорит: «Так ты мудак, я потратила столько денег на терапию, а ты снова…», — он, конечно же, реагирует злобой, но обоим попускает, все хорошо. Именно по этой причине терапия длится долго. Потому что сами по себе осознания случаются в терапии довольно часто. Я понимаю, что в моей жизни происходит, прекрасно. Потом я прихожу домой, а там все по-старому. Я пробую делать по-новому, но система сильна, система должна втянуть меня обратно. При успешной терапии либо система вынуждена перестраиваться, либо человек вынужден из нее выходить, потому что иначе новое переживание не удерживается.
Довольно часто можно услышать: «Ты не психолог, ты псих». Знакомая фраза. И это тоже про то же самое. В быту поддержки у человека гораздо больше не в сторону переживания боли, а в сторону ее избегания. И тогда человек оказывается перед альтернативой, перед выбором: либо продолжать жить так, чтобы не чувствовать, либо все-таки идти в сторону переживания, понимая, что это больно. Я, кажется, в прошлый раз обещал рассказать о выборе. Вот здесь мы к нему и подходим.
Но сейчас важно другое: человек отказывается от переживания боли. А отказаться от переживания боли довольно легко. Способов существует масса.
Например, диффузная разрядка. Это, я считаю, один из самых хороших способов избегания переживаний из всех, что есть. Что такое диффузная разрядка? Это просто, не знаю, плакать, бить посуду, резать вены, кричать: «Мамочка, помоги», или что-нибудь в этом роде. То есть выбросить это вовне. Это тоже способ избегания переживания боли, но один из самых полезных, по крайней мере. Но есть масса способов, которые связаны с тем или иным симптомом любой модальности.
Один из самых распространенных способов справиться с болью вообще, с очень сильной болью, заключается в анестезии. Может быть, в лекции про травму я расскажу об этом подробнее. Суть в том, что человек перестает чувствовать эту боль. Но здесь есть одна проблема. Как появляется симптом? Если я отказываюсь от переживания боли, но мои границы контакта нарушены или я утратил что-то ценное, что происходит тогда? Возбуждение ведь должно куда-то деваться. Источник боли все равно есть. Близкий человек умер — его не вернешь. То есть источник боли остается. И это возбуждение теперь должно быть куда-то потрачено.
Самый распространенный способ, который был обозначен еще на заре развития психотерапии, — это конверсия. Может быть, вам знаком этот термин. Что такое конверсия? Ну, как в эпоху конверсии разоружения: были танки, ракеты, а сделали кастрюли. То есть из одного и того же материала делают разные вещи. Так же и из возбуждения, относящегося к боли, можно сделать очень разные вещи. Например, от суицидоопасного кризиса до галлюцинации — вполне годится.
Но анестезия может быть тотальной. И тогда человек утрачивает вообще чувствительность к происходящему. У него жизнь как будто становится под толстой подушкой. И он уже не в состоянии не только не испытывать боль, но и не способен испытывать всякие бонусы, которые с этим связаны: радость, сексуальное увлечение, привязанность. Особенно если боль была нанесена в зоне привязанности. Например, человек, обжегшись в отношениях, больше не вступает в связь ни с кем другим. Или мужчина, который трагически потерял жену, больше не женится. Но он не потому не женится, что думает: «Будет больно». Нет, он просто не чувствует увлечения к другой женщине. То есть анестезия оказывается тотальной. Человек не способен чувствовать другие нюансы.
Если он вынужден был избавиться от какого-то сильного чувства боли, то ничего слабее по модальности он чувствовать уже не будет. Понимаете почему? Представьте себе лес, в котором растет самая высокая сосна. Это будет обозначать некоторую интенсивность чувств. И это может быть не только боль, это может быть стыд, вина. Например, переживание горя может быть остановлено блокированием вины или, например, гнева, что чаще всего и происходит. С болью человек еще как-то начинает распоряжаться, а с гневом — никак. Для того чтобы теперь не было заметно вот этого сильного чувства, я должен его накрыть. Но тогда ничего ниже, как вы понимаете, видно не будет. В этом и суть.
Таким образом, человек вынужден столкнуться с тотальной анестезией, перестать жить вообще — жить в широком смысле этого слова, с большой буквы. То есть он живет как биологическое существо, но при этом не может дифференцировать желания, не может дифференцировать чувства, которые у него возникают, в том числе радость, удовольствие, восторг, благодарность, возбуждение и так далее.
Это может быть соматический симптом? Да, любой соматический симптом. Если помните, это классический случай, с которого начинался психоанализ, — случай Анны О. Помните, она сидела у смертного одра отца. И не в силах справиться с очень сильными чувствами, вдруг в какой-то момент, если я сейчас ничего не путаю, появились змеи, которые стали ползти по ее руке, и случился тот самый классический для того времени, для истерии, симптом — частичный паралич. То есть рука перестала чувствовать, перестала двигаться. Если помните, Фрейд очень много времени тратил на то, чтобы всякими электрическими аппаратами воздействовать на руку, чтобы она зашевелилась. Ничего не помогало. Но когда эта девушка вспомнила эту ситуацию, она снова оказалась перед необходимостью переживать боль.
Именно поэтому первый тезис, о котором я говорил: если вы решили быть в работе психотерапевта, неизбежно вы окажетесь в ситуации, когда будете причиной боли другого человека. Но только тогда она стала способна восстанавливать свою витальность. Паралич прошел. И, кстати, Берта Паппенгейм стала первым социальным работником. Именно она основала социальную работу в Европе, да и во всем мире. Так ее и называли — первый социальный работник. Анна О., Берта Паппенгейм.
Понятно про симптомы? Итак, я возвращаюсь к тому, как с этим быть. Как обходиться с болью? Единственный способ, который мне известен, — это переживание боли. Что это значит? Некоторые считают, что говорить о чувстве — это то же самое, что его переживать. Или, например, плакать и говорить «мне больно» — это значит то же самое, что переживать боль. Ничего подобного.
На самом деле можно сколько угодно говорить о своей боли другому человеку, сидя на кухне. Например, известная история, почему психотерапия в СССР не развивалась. Она очень сильно конкурировала и проигрывала эту конкуренцию кухонной терапии. Сели два соседа, бутылка водки, несколько огурцов, и друг другу рассказывают о боли. В конце обязательно должно закончиться фразой «Ты меня уважаешь?», а в ответ — «Да». Дальше их попускает, и какое-то время эти люди не мучаются. Но ничего общего с переживанием боли этот процесс не имеет. Более того, это анестезия. Алкогольные напитки в этом смысле очень помогают анестезии.
Поэтому, конечно же, если к вам на терапию приходит клиент в состоянии алкогольного опьянения, даже легкого, лучше не занимайтесь терапией, она совершенно бессмысленна. Мало того, что потом возникают сложности в отстраивании границ, так еще и сама работа оказывается бессмысленной, даже если в этот момент человек готов раскрыть душу и наконец рассказать вам обо всем, что скрывал раньше.
Что же такое переживание боли? Я, наверное, уже приводил этот пример, но даже если приводил, его стоит привести еще раз. Это тот случай, с которого началось развитие диалогово-феноменологической модели психотерапии. Женщина пришла на прием по поводу утраты близкого человека. Она находилась в ситуации острого горя больше года, по-моему, прошло два или три года с момента утраты, а она все еще испытывала эти сильные чувства. Пришла она все в том же довольно плачевном состоянии. Уже несколько месяцев не выходила из дома, и одним из первых ее выходов как раз был визит к психотерапевту.
Она приехала и стала, будучи психологически подкованной женщиной, рассказывать о том, что, кажется, все умные книжки, которые когда-либо написаны о переживании горя, ничего не стоят. Потому что все, что она делала, в полной мере соответствует этапам переживания горя. Она вычитала совершенно верно, что основная задача заключается в том, чтобы… Я сейчас упрощу, а дальше в лекции про горе скажу подробнее. Но смысл был в том, что она все делала правильно, а ничего не менялось.
И вот это «я же столько про себя понял» — на самом деле совершенно бессмысленная вещь в терапии сама по себе. Конечно, когда я нечто понимаю про себя, это может упростить мое обращение с чувственными переживаниями, но для этого важен риск. Важен риск терапевта. Здесь терапевты есть? Поднимите руку. Прекрасно. Ладно, представьте, что вы терапевт. А кто учится терапии? Уже лучше. Значит, примерно все терапевты. А кто собирается учиться терапии? Прекрасно, почти все в итоге. Кто из вас хотел бы причинять боль своим клиентам? Почти никто. В этом смысле представьте, как часто происходит следующее: клиент начинает плакать — что делает терапевт? Утешает. Конечно же, утешает.
И возникает вопрос: какого черта ты всю эту дорогу до этого проделывал? Столько трудился, рисковал, строил отношения с клиентом, чтобы в самый важный момент взять это все и обесценить. Ну и, кроме всего прочего, спровоцировать вторичную травматизацию. В этом смысле, конечно же, этот накал оказывается очень трудным. Это испытание и для терапевта, и для клиента, когда боль появляется в их контакте.
Зачастую боль, если ее удерживали долго, затопляет контакт. Она безмерна. Почему, как вы думаете, человек ее удерживал? Потому что она кажется невыносимой. Она настолько объемна, настолько сильна, настолько в ней содержится угроза разрушения, что вынести ее просто невозможно. Так думает клиент. К сожалению, так думают и многие терапевты.
На самом деле правда заключается в следующем. Я какое-то время все же работаю с клиентами. Вошел в терапевтическую практику на волне кризисной психологии, когда она только стала появляться в Советском Союзе. В основном это были телефоны доверия, кризисные центры, пытались даже создавать кризисные стационары в некоторых крупных городах. И больше 90% моих клиентов — это были клиенты в кризисах. И за это время, мне кажется, я понял одну вещь. Любой феномен — феномен, понятно, что такое, это факт сознания — условно говоря, любое чувство, даже если оно кажется невыносимым, если оно появилось в контакте двух людей, единственное место, где оно может быть пережито, где оно может быть ассимилировано, где оно может быть потрачено не на убийство себя, в широком смысле этого слова, а на восстановление жизни, некоторой витальности, — это все тот же контакт. Там, где появилось, только там и может быть ассимилировано.
Поэтому если терапевт рискует, и если у него достаточно большое сердце, чтобы иметь мужество не сбежать из этого контакта, то даже самая сильная боль, даже самый сильный стыд, даже самые сильные чувства, даже самые страшные желания могут быть пережиты. Если только у обоих хватает мужества оставаться с этим. Зачастую же случается, что мы сбегаем. И тогда делаем все то же самое, что делали до этого.
Если женщина оказалась в ситуации очень сильной боли, например, когда была изнасилована и в течение длительного времени находилась в ситуации угрозы жизни, если потом она встретилась с отказом выслушивать свои чувства со стороны близких людей, например отца или мужа, то, скорее всего, это останется у нее, условно говоря, в пальцах, в коже, в теле, в реакциях. И через десять лет она пойдет на терапию. Или через два года, или через пятнадцать — кому как везет. И чаще всего она будет строить отношения с терапевтом таким образом, чтобы снова встретиться с этим отказом. И тогда эти сильные чувства, которые появляются в терапии, терапевт как-то схлопывает, дефлексирует или переводит разговор на другую тему. И она снова встречается с тем же самым.
А задача заключается только в том, чтобы дать возможность тому, что когда-то было живым и умерло, снова стать живым. Почему я использовал слово «суицид»? Мне кажется, что боль, равно как и другие неприятные для переживания чувства, имеет ровно такую же ценность в смысле нашей с вами жизни, как и радость, как и нежность, как и благодарность. Просто переживать боль, конечно же, менее приятно, чем радость. Но в смысле жизни это так же ценно, как и радость.
Когда люди обращаются к терапии, как правило, речь идет именно о чувствах. От радости редко кто останавливает переживание. Хотя, если вы будете работать, например, в общем отделении, это будет 98% этих людей. 98% людей, больных шизофренией, — это люди, которые блокируют переживания любви, радости, нежности, благодарности. Но чаще всего вы будете иметь дело с такими же невротиками, как и вы сами. Поэтому будете сталкиваться скорее с удержанной болью, гневом, стыдом.
Что такое дренаж? Дренаж в этом смысле может быть нескольких видов. Но я не стал об этом подробно говорить, потому что, например, диффузная разрядка и переживание — это разный дренаж. В одном случае это связано с утилизацией, если можно так сказать, хотя слово не очень человечное, а в другом — нет. В одном случае я изменяюсь через это переживание, а в другом — нет. Я просто жду другой ситуации для дренажа.
Когда я в течение довольно длительного времени занимался профилактикой и психотерапией суицидоопасного кризиса, там как раз идея дренажа была очень популярна. Почему люди кончают с собой? Потому что в какой-то момент в Советском Союзе была даже разработана специальная концепция психалгии. В Институте Амбрумовой под психалгией подразумевалась невыносимая душевная боль. То есть боль настолько сильная, что в какой-то момент она начинает конкурировать с жизнью. Желание жизни и интенсивность боли сначала становятся на весы, а потом боль становится сильнее. Люди заканчивают жизнь самоубийством, чтобы не испытывать боль, а не потому, что не хотят жить.
Один из мифов заключается в том, что человек, который решил покончить с собой, не хочет жить, и раз уж решил, вряд ли его остановят. Или другой миф: он только пугает, а на самом деле этого не сделает. И то и другое — миф. На самом деле человек всегда находится в зоне борьбы между жизнью и смертью. И в какой-то момент боль становится такой невыносимой, что ценность жизни меркнет. И человек просто убивает себя вместе с болью. Как в триллерах: внутри живет чужой, и человек падает со скалы, чтобы уничтожить последнего чужого. Так же и с болью. Человек уничтожает себя, чтобы прекратить сознание боли.
Вот тогда и была довольно популярна идея дренажа, поскольку концепция переживания не была разработана. На самом деле и сейчас она разработана довольно слабо. До сих пор в психотерапии большой разницы не делается между переживанием и просто разговором о чувствах. Так вот, тогда была популярна идея дренажа. Другими словами, в какой-то момент, когда дезадаптация человека становится уже тотальной и у него появляются первые суицидальные проявления, например антивитальные переживания — что жизнь дерьмо и вообще, может быть, покончить с собой, — потом появляются мысли: а если покончить, может, и боль тогда перестанет быть. Дальше все начинает нарастать, появляются некоторые суицидальные намерения и так далее. Будет время — расскажу об этом подробнее.
И вот в какой-то момент человек начинает судорожно искать кого-то, чтобы дренировать эту боль. Это называется поиском точки опоры. То есть в какой-то момент поведение человека радикально меняется. Например, если он до этого был в депрессии, он становится более активным. Если был гиперактивным, он становится более внимательным к окружающим людям. Это может быть очень короткий промежуток, и он почти незаметен. Когда потом, уже после того как человек покончил с собой или предпринял попытку, начинаешь разговаривать с его близкими, оказывается, что никто этого момента не увидел. Его обнаружить почти невозможно, потому что подавляющее большинство суицидальных признаков неспецифичны. Редко человек приходит и прямо говорит, что решил суицидить. Этот момент очень трудно определить. Но люди кричат об этом разными способами.
Если нет динамики, там не появится ничего нового. Но, еще раз повторюсь, и то и другое полезно. Если у вас нет навыка сопровождать переживание, а это довольно сложная вещь, хотя, например, вся специализация по диалоговой модели посвящена именно этому, — научить терапевтов, как правило уже опытных, поддерживать процесс переживания, — это очень трудно. Но если у вас такого опыта нет, вы хотя бы можете поддерживать процесс отреагирования, и это тоже неплохо. Просто нужно понимать, что это не ведет к глубоким изменениям. Тем не менее это экстренная психологическая помощь, которую вы можете оказать человеку, оказавшись в острой ситуации.
Теперь обида и вина. Это, откровенно говоря, первые отчетливо социальные чувства, которые появляются у человека. В христианской культуре они особенно ценны, в том смысле, что тесно связаны с грехом и покаянием. Вина относится к действию, которое я совершил. В этом ее радикальное отличие от стыда. Стыд всегда относится к моему образу себя. Если я испытываю стыд, то я в этот момент какой-то ничтожный, неловкий, неподходящий, и все это видят. Даже если никого нет, наблюдатель все равно есть — это я сам. К сожалению, наблюдателя мы уничтожить не можем. Если бы мы могли уничтожить наблюдателя усилием воли, наблюдателя в самом широком смысле слова, то по законам квантовой механики мы должны были бы сразу оказаться в нирване. По законам квантовой механики, смешанной с буддизмом. Но поскольку есть наблюдатель, эта вселенная будет существовать в неизменном виде. Поскольку я наблюдаю себя, эта чертова рефлексия обрекает меня на титанические изменения. Они не будут мгновенными и чудесными.
Итак, стыд всегда относится к образу себя. Вина же всегда относится к действию. Именно поэтому с виной, если это не вина, которая питается сама себя, не хроническая вина, обращаться проще. Хотя хроническая вина в каком-то смысле может быть опаснее стыда по той простой причине, что она чаще ведет к депрессиям и к суицидоопасным состояниям в депрессии. То есть хроническая вина, уже безотносительно событий, к сожалению, дает большую статистику в суицидах. Но в общем с виной обращаться проще. Культура изобрела много способов обращения с виной.
Какие это способы? Согрешил — покайся. Индугенция. Или быть отмщенным. Если я сделал какую-то гадость, то другой человек может ответить мне гадостью. Я, кажется, уже говорил об этом на прошлых лекциях: по некоторым исследованиям это самый эффективный способ. Прощение нервно курит в сторонке. Чаще всего вину отпускает не прощение, а именно ответное действие. Например, если я сделал какую-то гадость Андрею, я могу попросить прощения, и меня отпустит. Но лучше всего отпустит, если Андрей сделает мне какую-то гадость примерно сопоставимую. Или больше. Ну или чуть-чуть больше, но тогда это запустит процесс, известный с очень древних времен, со времен индейских племен. Я рассказывал про потлач. Только там традиции потлача были связаны с подарками. То есть худшее, что может сделать мне Андрей, если я подарю ему подарок, — это подарить мне подарок немного более высокой цены. Все, кранты, смертельная игра началась. В древние времена, в древних контекстах она и правда была смертельной. Я уже рассказывал об этом. Она неостановима. Проигравший в этой игре зачастую погибал. Там вмешивались уже целые кланы, целые племена. Подарки уже не могут остановиться.
Так же и с гадостями. Если ответная гадость чуть больше, тогда зачастую, чтобы облегчить душу Андрею из дружеских побуждений, я делаю ему гадость еще больше. И этот процесс может быть неостановимым. Например, на одной из конференций по психотерапии в Астрахани в 2008 году мы ехали с коллегой поездом. Это страшные места. В Астрахань очень далеко, и не соглашайтесь ехать туда поездом никогда, потому что поезда российские туда идут такие, что не умереть там от сепсиса, отравления или еще чего-нибудь, если, например, палец порезал, очень трудно. Так вот, к нам в какой-то момент подсел дагестанец. Это был поезд Москва—Махачкала. Мы разговорились, и он рассказал, как устроен обычай кровной мести. Это безостановочно. Потому что начинается все порой с какого-то невинного нарушения — невинного по нашим меркам, конечно. У них это может восприниматься иначе. А заканчивается все тем, что вырезают целые роды, целые семьи. Сначала один, потом два, три, и это нарастает до тех пор, пока, как он сказал, старейшины не собираются и не перетирают на сходке, не пора ли это остановить. Если старейшины решили остановить, тогда окей. Поэтому лучше ответную гадость больше не делать.
Тем не менее культура предусматривает много разных способов обращения с виной. Самый популярный из них — попросить прощения, покаяться либо искупить свою вину. Например, сделал какую-то гадость — заплатить немного денег. Зачастую, к сожалению, так строятся отношения многих отцов и детей. Чтобы справиться со своей виной, чаще всего именно отцы, потому что мать обычно рядом, откупаются деньгами. Это отпускает, чувство вины становится мягче, меньше, но не восполняется. Поведение-то все равно не меняется. Но тем не менее чувство вины искупаемо. И это хорошая новость.
Если я делил стыд на хронический и творческий, то, пожалуй, здесь тоже можно так сказать. Есть чувство вины творческое и чувство вины хроническое. Творческое — в смысле адекватное, оправданное. Если вы идете и наступили кому-то на ногу или случайно украли сто баксов, человек может сказать: «Прости Христа ради». А ему ответят: «Бог простит». Это вина оправданная. С этой виной все в порядке. Она выполняет функцию негативной обратной связи. Помните, что такое негативная обратная связь? Если обратиться к кибернетике, это маркер того, что что-то не так. Положительная обратная связь еще интереснее, но об этом как-нибудь потом. И это хорошо. Здоровая вина — зрелое чувство. Когда ребенок становится способен к вине, это значит, что угроза тяжелых нарушений миновала. То есть человек, испытывающий вину, в грубом приближении не может быть сильно больным. Это зрелое чувство. Оно появляется гораздо позже, чем стыд, и уж точно гораздо позже, чем ярость или ужас. Это социальное чувство, когда ребенок становится способен осознать, что он нанес вред.
Итак, вина может быть совершенно адекватным, творческим чувством, которое маркирует, что что-то не так, и тем самым позволяет мне быть гибким, здоровым, счастливым и так далее. И есть вторая вина, условно хроническая, — вина, которая существует вне зависимости от реального вреда, который человек нанес. Поэтому ее искупить нельзя. Чаще всего вина является следствием нарушения негласного договора. Что значит негласный договор? Любые отношения с любым человеком всегда строятся на договоре. Это могут быть отношения терапевта и клиента, супругов, студентов и преподавателей. Это всегда договор. В этом смысле вина — это реакция на нарушение договора.
И очень важно проговорить друг другу пункты этого контракта. Я иногда даже в базовых программах делаю упражнение, которое очевидно показывает всю суть происходящего. Зачастую приходит семья, и они начинают друг с другом разговаривать. Я спрашиваю: как вы видите семейную ситуацию? С чего это начинается чаще всего? Приходит семья, у них трудные отношения, терапевт — один или два, в зависимости от жанра работы, — спрашивает: в чем проблема, опишите проблему. С чего начинается? С жалоб. С претензий. И переломить этот ход чудовищно трудно, потому что в основе лежат претензии. А претензии — это уже симптомы. В этом смысле ни о какой нужде речи пока не идет.
Суть упражнения, которое я обычно предлагаю в теме конфлюэнции, следующая. Два человека садятся друг напротив друга, и один другому говорит: «Я обижен на тебя за то, что…» Часто ведь именно с этого начинается тема упрека, и этого не избежать. С этого почти всегда начинается. Но в этой перспективе нет разрешения ситуации. В самом упреке не содержится решение. И даже пока почти не содержится чувство, которое человек мог бы переживать, потому что за упреком обиды почти не видно. А когда человек начинает переживать обиду, становится очевиден дефицит, который у него есть. Когда я говорю: «Я обижен на тебя за то, что ты не рад меня видеть», — тут мое сердце начинает трепетать, и я осознаю, что мне очень важно, чтобы Андрей меня оценил, уважал или был мне рад. Всегда в основе упрека лежит нужда. Всегда. Чем сильнее обида, тем сильнее нужда, тем интенсивнее эта нужда.
Поэтому второй этап всего этого действия заключается в том, чтобы помочь перевести разговор из режима упрека в режим нужды. Вообще-то, если вы на что-то обижены, знайте, что в этот момент у вас что-то не получается. И честнее будет сказать: «Я хочу от тебя получить то-то, то-то и то-то». Я говорю Андрею: мне очень важно, или я требую от тебя, в зависимости от ситуации, мне очень важно, чтобы ты… И дальше я ему это говорю. Для него чаще всего это будет удивительно. Как в известном примере у Вирджинии Сатир: семейная пара пришла к ней на прием, начинают обсуждать свои проблемы, и выясняется, что муж, чтобы сделать жене приятное, все двадцать лет их брака по каждому поводу дарил ей розы, самые шикарные розы в городе. А потом при очень коротком обсуждении выясняется, что розы — это единственные цветы, которые его жена просто ненавидит. Она двадцать лет молчала, а он двадцать лет ей дарил. Все прекрасно. Это смешно, но на самом деле так зачастую и существуют отношения.
Итак, я говорю о своей нужде. А Андрей на это реагирует, например, так: каждый день звонить не могу, но раз в неделю, думаю, вполне. И он одновременно осознает, насколько это для него выносимо. Чем яснее будут пункты договора, тем лучше. Это не значит, что обида и вина исчезнут сразу. Это значит, что мне будет легче каждый раз обращаться с виной, а Андрею — с обидой. Или наоборот, в данном случае наоборот. Но важно осознавать еще одну вещь. Есть некоторый третий этап в этом действии. Важно понимать, есть ли вообще что-то, на чем вы можете строить отношения. Многие приходят в терапию, и очевидно, что строить не на чем. Общая температура отношений слишком мала. И тогда вопрос: являются ли эти отношения все еще ценными? Если являются, тогда с этим еще что-то можно поделать. Если нет, это совершенно бессмысленно.
В этом смысле важно понять, есть ли что-то ценное для меня в Андрее и у него во мне. И тогда я говорю: «Мне ценно» или «Я ценю в тебе то, что…» И тогда пункты договора становятся более отчетливыми, более ясными. И теперь хронические, патологические обида и вина становятся отчетливее. Иногда, конечно, пункты договора оказываются невыполнимыми. Например, если мама хочет, чтобы ее сын оставался с ней до конца ее дней, а сын очень хочет все-таки жениться, то здесь встает вопрос о необходимости предательства.
Это очень важная вещь. Предательство — сильное слово. Я почему использую именно его? Возможно, немного утрирую, но хочу использовать именно это слово. Близкие отношения всегда подразумевают возможность предательства. Что я имею в виду? Если акт предательства не легализован, тогда два человека становятся несвободны в этих отношениях. А если они несвободны, тогда речь уже не идет о выборе этих отношений. Если вы остаетесь с этим человеком только потому, что боитесь, например, то вы обречены. Вы не в силах построить эти отношения. Они все время будут полуразваленными. Поэтому очень важно принять факт неизбежности предательства. Это не значит, что оно обязательно состоится, что вы расстанетесь с супругом, молодым человеком или девушкой. Но это значит, что эта возможность у вас есть. Потому что слово «предательство» стало таким сильным только потому, что этот акт запрещен. Но он неизбежен.
Если вы хотите вырасти, вы должны предать своих родителей. Вы все равно уйдете из семьи. Некоторые, как тот молодой человек из вышеописанного примера, так и не смогли предать своих родителей.
Или вот еще один трогательный пример. Здоровый мужик, сорок с лишним лет. Жена отправила его на терапию. Он такой крепкий, у него кулак как моя голова, спортсмен. Терапия продлилась ровно до тех пор, пока он не стал пересматривать свои отношения с женой. Потому что это была такая жена-мама. Она оплачивала его терапию. Он зарабатывал, но, по всей видимости, меньше нее. И в конце концов она запретила ему ходить на терапию.
История забавная. Он приходит ко мне, и с течением времени мы обнаруживаем, что его отношения с женой чудовищно созависимы. Он не может сделать и шагу в сторону без того, чтобы не испытать сильное чувство вины или ужаса. Причем вина для него была с трудом осознаваема. И через какое-то время он вдруг начинает замечать, что некоторые его желания не совпадают с желаниями жены. Сначала он вообще только начинает понимать, что у него есть собственные желания. Это, конечно, было для него стрессом, потому что он всегда думал, что все устроено наоборот: чего хочет жена, того хочет и он. А тут он начинает замечать, что это не так.
Дальше он начинает это осознавать и как-то внедрять свои желания в семейные отношения. И после того, как это началось, примерно через месяц, мне звонят. Звонит его жена. И примерно тоном, не требующим возражений, спрашивает: «Расскажите мне, пожалуйста, как идет терапия». То есть нужен доклад. Я пытаюсь в разговоре с ней справиться со своим удивлением и объясняю причины, по которым не буду этого делать. Ровно через три дня после этого разговора, который ее очень разочаровал, мне звонит ее муж и говорит, что больше на терапию приходить не будет. Я спрашиваю: «А почему?» Он отвечает: «Жена не разрешает».
Вот так счастливая семья, несмотря на злодейское вмешательство терапевта, сохранила свое счастливое существование. В этом смысле очень важно понимать, что все зависимые отношения всегда предполагают определенные пункты договора. Они всегда связаны с сильными чувствами. Если вы находитесь в таких отношениях, задайте себе вопрос: за счет чего они поддерживаются? Они всегда поддерживаются чувствами. Обида и вина — это механизмы, которые поддерживают динамику созависимых отношений. Но за ними всегда стоят порой гораздо более сильные чувства. Какие, например? Почему вы не можете расстаться в отношениях, которые себя исчерпали? Страх. Страх чего? Одиночества. Например, страх одиночества.
